Фокусник метнул быстрый взгляд на бородача. Тот поставил примус на обитый жестью стол и подошел. В свете окна лицо его показалось вроде бы знакомым.

– Не узнаете? - спросил бородач молодым голосом.

– Н-нет… - неуверенно произнес Флич.

– А ведь мы с вами встречались до войны в цирке и у Лужиных.

Флич присмотрелся.

– Позвольте… Действительно… Нет… Не припомню.

– А вы исключите бороду. Лейтенанта саперного не помните?

Флич заволновался.

– Боже мой… Конечно… Еще у вас фамилия… такая… ярмарочная. Ах, ну напомните…

– Каруселин.

– Верно… Лейтенант Каруселин! Здравствуйте, голубчик! - он схватил руки лейтенанта и начал трясти с такой сердечностью, что у того сжало горло. - Живы, голубчик, товарищ лейтенант. Это расчудесно!…

– Вспомнили?

– Еще бы!

– А теперь забудьте, товарищ Флич. Не Каруселин я и не лейтенант, а Чурин, Геннадий Чурин, водопроводчик.

Флич всплеснул руками растерянно:

– Конечно, конечно, товарищ Чурин.

– Господин Чурин, - улыбнулся Захаренок.

– Само собой. Господин Чурин. - Флич достал из кармана носовой платок, вытер шею и лицо, сунул платок обратно.

– Теперь к делу. У вас пропуск в гостиницу есть? - спросил Захаренок.

– Конечно.

– Покажите.

Флич показал пропуск - серый листок картона с наклеенной на него фотографией, какими-то значками и большой печатью с орлом.

– Ясно. - Чурин нахмурился, поскреб бороду и вопросительно посмотрел на Захаренка.

Тот покачал головой:

– Такого не сделать.

Чурин вздохнул. Надо решать. Другого выхода нет. Произнес медленно, словно вкладывал в слова какой-то очень важный скрытый смысл:

– Товарищ Флич, я работал две недели в гостинице…

– Как же я вас там не приметил?

– У каждого свое дело и свое место. Вы - артист, я - водопроводчик. Вы на сцене, я - в сортирах да подвалах. Сегодня у немцев совещание. Отовсюду понаехали. Вечером соберутся в ресторане. Среди них крупные шишки. Собрались, чтобы обсудить методы борьбы с партизанами. Усваиваете?

Флич слушал внимательно, стараясь угадать, к чему ведет это вступление, и только коротко кивнул.

– Наше командование решило провести диверсию. Пусть знают, что мы не дремлем. Я с вами абсолютно откровенен, товарищ Флич.

Флич снова коротко кивнул.

– Нам удалось заложить заряды взрывчатки в ресторане. Это было очень нелегко - работать под носом у службы безопасности. Сегодня я должен был подсоединить провода к сети. Но меня не впустили в гостиницу, - Чурин помахал своим пропуском. - Они нас переиграли. Они уедут отсюда живыми и невредимыми. И будут уничтожать советских людей. Вот такое положение сложилось на текущий момент.

Чурин замолчал. Лицо его было серьезным и скорбным, будто он уже видел будущие жертвы фашистов. И Захаренок молчал.

– Я догадывался, что что-то готовится, - сказал Флич задумчиво. - Я, видите ли, иллюзионист и манипулятор, а потому чрезвычайно наблюдателен. Да к тому же кое-что проносил туда в своей аппаратуре. У меня, видите ли, есть аппаратура с двойными стенками. Не скрою. Хотя это - профессиональная тайна… Значит - взрыв в ресторане…

Он живо представил себе самого себя на сцене - белая манишка, черный фрак, лаковые туфли. В руках "волшебная" палочка. Вот он наливает воду из кувшина в вазу. Накрывает вазу пестрым платком. Прикасается к ней палочкой… И вместо цветов, которые должны появиться в вазе - грохот, к потолку взлетают столики, с потолка рушатся люстры - дым, пыль, крики, кровь… Содом и Гоморра. Гибель Помпеи!… Впечатляющий фокус.

И тотчас подумал: а как же Гертруда? Дьякон Федорович? Как же мальчики? И наконец, как же он сам, Жак Флич собственной персоной?

Он растерянно посмотрел на Чурина, потом на Захаренка.

– Взрыв в ресторане. А как же?… - он не договорил, Чурин понял.

– Гертруда Иоганновна должна была вывести всех из гостиницы до взрыва.

– Значит, Гертруда в курсе? Ну, да… разумеется… И ни слова…

– Но вывести из гостиницы никого не удастся, - сказал Чурин. - Немцы без специальных пропусков никого не впускают и не выпускают. Полагаю, что ваш пропуск только на вход. Гравес очень осторожен.

– Выходит, и тут переиграли?

– Выходит.

– Намерены уехать целыми и невредимыми наверняка?

– Намерены.

– И вы им не помешаете? - возмутился Флич.

– Я не могу попасть в гостиницу. Никто не может.

В подвале повисло тягостное молчание.

Захаренок водил пальцем по краю медного таза. Никого не торопил. Пусть каждый решает сам за себя. Все главное сказано. Теперь пусть каждый думает и решает. На риск надо идти с открытыми глазами и свободным от страха сердцем.

Чурин молчал угрюмо. В любом случае за операцию отвечает он. И рисковать должен он. И замкнуть концы - его дело. Потому что еще неизвестно, как повернется, как поведут себя стены и потолки - здание старое. Могут и перекрытия рухнуть.

– Помните Мимозу? - неожиданно спросил Флич.

– Клоуна? Конечно!

– Он считал, что можно отсидеться, переждать. Жил у какой-то старухи, бог знает на что и как. Он был абсолютно безвреден и беспомощен. А они его повесили зимой… Послушайте, товарищи, а что надо присоединить? Объясните. Я ведь имею дело с техникой.

– Два конца звонкового провода к клеммам электропробки.

– Так просто? - удивился Флич.

– Специального образования не надо, - кивнул Чурин.

– У меня как раз нет специального образования, - сказал Флич взволнованно. - Зато есть пропуск. И потом в молодости я великолепно вставлял жучки в пробки.

– Должен предупредить, что это очень опасно, - сказал Захаренок строго. Ему не понравилась легкость, с какой Флич говорил о проводах и пробках. - Очень опасно. Можно погибнуть при взрыве. А можно и потом. Служба безопасности пойдет по следу. Вызовут собак. Все это вы должны знать, товарищ Флич.

Флич торжественно приподнял кустики бровей и стал как-то выше ростом.

– Уважаемый господин Захаренок! Дорогой господин Чурин! Господа! Я все понимаю. Но скажите мне, где, когда, какой фокусник мог показать такой фокус? А? В конце концов, это мой долг артиста и человека. И потом у меня личные мотивы совпадают с общественными. Как говорил покойный Мимоза: главное - не терять куража. Вы мне только доверьте. За свою жизнь я видел зверей и пострашней, чем СД.

И снова Захаренок и Чурин переглянулись. Они еще колебались, хотя иного выхода не было.

– Мы вам доверяем, - сказал Чурин. - Знаете, где электрощит?

– Н-нет.

– В каморке у шеф-повара Шанце. А провода выведены из подвала сквозь пол под его койку. И спрятаны под плинтусом.

– Шанце? - удивился Флич. - И он знает?

– Знает. Взрывчатка шла разными путями, в том числе и под видом продуктов. Шанце получал ее и хранил. Он - антифашист и готов помочь нам свернуть шею Гитлеру. Так вот, когда зажгут свет в ресторане, не раньше, усваиваете? Когда зажгут свет, надо будет открыть щит. Он открывается легко, поворотом ручки кверху.

– Понял.

– И подсоединить концы звонкового провода к клеммам второй пробки слева в нижнем ряду. Второй слева.

– Второй слева в нижнем ряду. Понял.

– Не перепутайте, - вставил Захаренок.

– Уж не такой я бестолковый. И что же дальше?

– Дальше закрыть щит и уходить. Выйти из гостиницы не удастся. По крайней мере до взрыва. Предупредите Гертруду Иоганновну.

– Хорошо. А когда же взорвется?

– Включат цветные прожектора, чтобы подсветить стеклянный шарик под потолком. И как только вырубят в зале свет…

– Понятно, - Флич вытянул губы трубочкой и задумался. - Еще вопрос: под каким предлогом я полезу в щит?

– Резонно, - кивнул Чурин. - А вы сделайте короткое замыкание в комнате, где лежит ваша аппаратура. И идите чинить пробку. Ваша пробка как раз вторая слева в верхнем ряду.

– Ясно. Значит, я делаю замыкание и иду чинить пробку. Да! Все равно, какой куда провод присоединять?

– Все равно. Важно, чтобы в зале горел свет.

За дверью Василь тоненько засвистел "чижика". Чурин быстро отошел к столу и взялся за примус. Захаренок склонился над тазом. Вошла незнакомая женщина со свертком.

– Добрый день.

– Здравствуйте. Присядьте. Сей минут освобожусь, - любезно пригласил Захаренок и обернулся к Фличу. - Ваш тазик, господин артист, обновим в лучшем виде. Приходите завтра в удобное для вас время. Кланяйтесь уважаемой фрау Копф нижайше. Доброго вам здоровья.

– И вам того же, любезнейший, - в тон ответил Флич, кивнул, сверкнув гладким серебряным пробором, и вышел.

2

Павел навалился голым животом на горячий подоконник и смотрел вниз на улицу. Солнце припекало спину. Солдаты, суетившиеся у большого военного грузовика, сверху казались обрубками. Они передавали из рук в руки ящички, в которые были упакованы кактусы доктора Доппеля, а старый знакомый ефрейтор Кляйнфингер, словно священнодействуя, осторожно укладывал их в кузове.

За последний месяц несколько раз собирались и снова разбирались чемоданы. Отъезд откладывался, к радости Павла. Он не представлял себе, что может уехать на самом деле. Да еще куда? В Германию, в Берлин, в самое логово Гитлера.

Что-нибудь непременно случится, что-нибудь помешает.

Да и мама, видимо, тоже не верила в отъезд, поэтому была спокойна. И даже подбадривала сыновей. А после прогулки за город с обер-лейтенантом фон Ленцем только загадочно улыбалась, когда заходил разговор о предстоящем отъезде Павла. А вообще-то об этом старались не говорить, чтобы не портить друг другу настроение. Все больше вспоминали цирк, разные случаи из актерской жизни, главным образом смешные. Флич знал столько историй! Жаль, редко удавалось навещать маму и Петра. Доктор Доппель не любил, когда Павел отлучался. Мальчик должен привыкнуть к нему, к его укладу жизни еще до отъезда. И даже настойчивым просьбам Гертруды доктор не всегда уступал.

И когда вчера утром Доппель в который уже раз велел упаковывать чемоданы, Павел не заволновался: упакуем - распакуем.

Не торопясь он начал складывать свой немудреный багаж: трусы, майки, рубашки, две пары брюк.

В комнату заглянул доктор. Лицо озабоченное и веселое одновременно.

– Хорошо, Пауль.

Заметил на полу возле раскрытого новенького чемодана книжки, те, что подарил Павлику Толик, нагнулся, поднял их: одна трепаная без названия, другая аккуратно обернута в газету.

– Мои книжки, - сказал Павел.

Доктор нахмурился.

– Не надо брать их. Ничего советского. У тебя впереди новая жизнь, мой мальчик. Зачем же брать в новую жизнь старые книги?

Он сунул обе книги под мышку и вышел.

Павел огорчился, обидно стало: прятал, прятал и - на тебе! В сердцах пнул чемодан.