И пошло-поехало! Татары ловили под Киевом хлеборобов и волокли к генуэзцам в Крым. Меха, хлеб, воск и рабы через руки итальянских посредников стали расходиться по всей Европе. Место Киева в европейской торговле заняла Кафа. И не просто заняла, а даже переплюнула! В княжеском Киеве в эпоху его расцвета в XII веке: жили 50 тысяч человек. К XV столетию количество киевлян сократилось всего до пяти тысяч. Зато в Кафе насчитывалось в это время 70 тысяч жителей! Хищнический симбиоз генуэзского купечества и Золотой Орды принес чудовищные плоды. Татары ловили, генуэзцы продавали — и вся эта милая «экономическая деятельность» продолжалась более двухсот лет!
В ноябрьском номере киевских «Университетских известий» за 1886 год мне удалось отыскать статью профессора Лучицкого «Русские рабы и рабство в Руссильоне в XIV и XV вв.» Знаете, где этот Руссильон? Аж на границе нынешних Франции и Испании!
«Главным образом, — писал Лучицкий, — рабов покупали в Руссильоне для удовлетворения земледельческих нужд. Недостаток в рабочих и высокая заработная плата, требуемая ими, заставили руссильонцев искать в рабах удобное орудие для выполнения сельских работ».
Еще одной статьей дохода стала торговля женщинами, молодостью и здоровьем которых средневековый европеец желал пользоваться со всем пылом своей «трубадурской» натуры: «Русские рабыни и в Руссильоне, как и во Флоренции, покупались охотнее всего, их искали особенно усердно на рынке, и оттого-то и цены на них достигали максимума. Те же причины, которые создавали рабство во Флоренции и подымали там цену на русских рабынь, действовали и здесь почти в такой же степени. Покупали обыкновенно русских рабынь в возрасте от 18 до 30 лет; чаще всего таких, которые не перешли возраста в 23–25 лет».
Употребляли этих «прекрасных дам» в высшей степени цинично: «Рабыню русскую, всегда молодую покупали безусловно, и затем по истечении известного времени ее ребенок или дети продавались или отсылались в приют, а она сама уступалась во временное пользование другому лицу в качестве большею частью кормилицы… Это было делом крайне выгодным для рабовладельца. Покупая за весьма высокую плату русскую рабыню, рабовладелец легко выручал свои затраты путем найма ее на время. Особенно улучшились в этом отношении его шансы, когда в Перпиньяне (столице Руссильона. — О. Б.) вошло со второй половины XV века во всеобщую моду держать русских кормилиц».
Теперь ясно, на чьем молоке выросла европейская цивилизация?!
Доходило до смешного — в 1456 году перпиньянский приют св. Иоанна оказался переполненным подкидышами: от русских рабынь. Городскому совету пришлось содержать за свой счет 50 кормилиц для этих детей — наверное, из тех же рабынь. «Уже и в прежние годы, — иронизирует Лучицкий, — муниципальные власти не раз возбуждали вопрос о мерах пресечения развивающегося разврата в городе. Теперь они решаются принять более энергические меры. Все ренты приюта истрачиваются на незаконных детей от рабынь. Совет постановляет, что впредь этого быть не должно, и что всякий раз, когда, к приюту будет подброшен ребенок, власти обязаны немедленно заняться изысканием родителей этого ребенка, и уже город сам возложит на них издержки по его содержанию в приюте».
Эта история происходит почти за семьдесят лет до знаменитого «путешествия» Роксоланы в гарем султана! Как видим, жители Перпиньяна вели себя куда более «по-турецки», чем сам главный турок! Стремясь застраховать себя от недоброкачественной сделки, они даже вносили в договоры о купле-продаже гарантии, что продаваемая не страдает сумасшествием, эпилепсией и женскими болезнями. Но однажды некий пройдоха по фамилии Брюгат все-таки сумел всучить купцам с Мальорки бракованную русскую рабыню, названную в документах Антуанеттой. Те перепродали ее канонику Сакасу, который возбудил против них целое судебное дело — бедная 22-летняя Аннушка страдала нарушениями менструального цикла и потому была, по словам святого отца, «вечно больна». Остается посочувствовать похотливому католическому попику — он поистратился, а его так надули… Причем свои же однокорытники по цивилизации.
Генуэзская монополия на торговлю рабами с территории Руси продолжалась целых два столетия. Но в середине XV века Константинополь захватили турки и решили, что делиться с какими-то итальянскими гяурами доходами сам Аллах не велит.
Весной 1475 года на рейд Кафы, как бы между прочим, завернул ощетинившийся пушками султанский флот и попросил генуэзцев убраться на историческую родину — в солнечную Италию. Торгаши сдались через три дня, собрали бухгалтерские книги и драпанули домой — делать свое «Возрождение».
А по Дикому Полю поехали в обнимку классические татарин с турком — ловить человечинку и пользоваться так хорошо налаженной европейцами экономической машинкой. Но, надеюсь, теперь всем ясно, откуда на полотнах тогдашних итальянских художников развелось так много блондинок. При хроническом-то их дефиците среди аборигенок Италии…
Как пропили Великое княжество Литовское
Колонизаторы были добрые. Местных жителей они не обижали. Наоборот! Просто обожали жениться на успевших спрятаться от узкоглазых степняков древнерусских красавицах.
Процесс этот шел прежде всего на верхних уровнях. Трудно сказать почему, но во второй половине XIII — первой половине XIV веков у Рюриковичей, правивших в Галичине и на Волыни перестают рождаться мальчики. Наследников по мужской линии нет. Зато девочки — чудо как хороши! Да еще и с огромным приданым, которое литовским парням столетием раньше даже не снилось.
Есть, к примеру, в Луцке знаменитый замок Любарта. Его до сих пор показывают туристам. Сам Любарт официально числился литовским князем, сыном основателя их самой известной династии — Гедимина. Но супругой его была луцкая княжна — «руськая», как писали тогда. А Луцк и всю прилегающую Волынь он присоединил как приданое — на совершенно легитимных основаниях. В XIV веке никто даже не сомневался, что Волынь должна принадлежать именно Любарту — как раз это и считали законным.
Примерно так же в состав Великого княжества Литовского вошли и прочие земли нынешней северной Украины — Киевская, Новгород-Северская и Черниговская. Иногда дело, правда, доходило и до стычек. Но местное население смотрело на них в общем равнодушно. К князьям относились тогда примерно, как нынешние базарные торговцы — к рэкетирам. Их дело — «крышевать». Вот пусть между собой и воюют. Крестьянское же — землю пахать. А так как литовские пришельцы защищали своих «колхозников» от татар куда лучше, чем местные князья, то восприняли их вполне благожелательно. Ведь главное, что они сами на аркане никого в степь не тащили и другим не позволяли.
Так, как бы между прочим, малозаметная прежде Литва превратилась в Великое княжество Литовское и Русское. В XIV веке это государство процветало. В XV — проедало накопленное величие. Потом последовал непредсказуемый спад. В 1500 году Москва, выиграв у Литвы очередную войну, включает в свой состав Новгород-Северщину и Черниговщину. Еще через какое-то время прихватывает Смоленск и Брянск.
Нынешние украинские историки обычно очень расхваливают Великое княжество Литовское. Называют его настоящим европейским государством. Постоянно вспоминают развитую судебную систему и два устава, по которым сутяжничали жители. Никогда не забудут упомянуть, что «украинский» магнат князь Константин Острожский дослужился в Литве аж до должности гетмана, что действительно было очень почетно. Единственное, о чем они забывают упомянуть, так это то, почему в XVI веке такая совершенная политическая система фактически стала вассалом Польши, заключив с ней в 1569 году Люблинскую унию и отдав за гарантии безопасности всю Украину?
Разгадка, между тем, на удивление проста. И поискать ее лучше всего не у современных «яйцеголовых», разглядывающих прошлое через академические очки, а у современников упадка Великого княжества Литовского.
Жил в середине XVI века некий шляхтич, оставивший на латинском языке печальное сочинение о своем времени, исполненное жалобами на испорченность нравов. Звали его Михайло Литвин. Записки его исследователям широко известны. Но цитируют из них только то, что выгодно. Между тем стоило бы дать ему слово, не ужимая цензурой. И тогда многие наши стереотипы неожиданно исчезнут, а вместо них появится подлинная картина.
Главными врагами Литовско-русского государства были Москва и татары. Вот что пишет Михаил Литвин о них: «Силы москвитян и татар значительно меньше литовских, но они превосходят литовцев деятельностью, умеренностью, воздержанием, храбростью и другими добродетелями, составляющими основу государственной силы».
Одной из причин, способствовавших разложению Литовского княжества, стало увлечение его панов дорогими импортными товарами — турецкими лошадьми, заморскими пряностями, дорогими каретами, стоившими не меньше, чем сейчас «Мерседесы» и БМВ. А московиты, как пишет Литвин, «до такой степени воздерживаются от употребления пряностей, что даже при изготовлении пасхальных яств довольствуются следующими приправами: грязноватою солью, горчицею, чесноком, луком и другими плодами собственной земли; так поступают не только простолюдины, но и вельможи, даже сам великий князь, отнявший у нас много крепостей… Между тем литовцы питаются дорогими иноземными яствами и пьют разнообразные вина, отчего происходят различные болезни. Подобно москвитянам, и татары, и турки, хотя владеют областями, производящими вино, но сами его не пьют, а продают христианам, получая за него средства для ведения войны, так как они убеждены, что исполняют волю Господню, если каким бы то ни было образом истребляют христианскую кровь».
Существует стереотип, что Россия — страна повального алкоголизма, и такой якобы была всегда. Чуть ли не с сотворения мира. А Михайло Литвин рисует совсем другую картину: «Так как москвитяне воздерживаются от пьянства, то города их славятся ремесленниками, прилежно изготовляющими различные изделия; они снабжают нас деревянными чашками и посохами, также седлами, саблями, конскою сбруею и разного рода оружием, получая за эти предметы наше золото».
Зато литовцы в изображении мемуариста — полная противоположность расчетливым подданным московского великого князя. Причем под «литовцами» он подразумевает и белорусов, и украинцев — ведь все они принадлежали к одному государству. Правда, прежде, как пишет автор, «наши предки также избегали иноземных яств и напитков; трезвые и воздержанные, они полагали свою славу в военном деле, все удовольствие в оружии, конях, большом количестве слуг и вообще во всем, что проявляло твердость и храбрость, необходимые для ведения войны. Они не только отражали нападения соседних народов, но раздвинули свои пределы от одного моря до другого, и враги называли их «Храбрая Литва».
Но все это — в золотом прошлом. К середине XVI века, «в городах литовских самые многочисленные заводы — это броварни и винницы. Литовцы возят с собой пиво и водку в военные походы и даже тогда, когда съезжаются, чтобы присутствовать на богослужении. Они так привыкают к этим напиткам дома, что если во время похода случится пить воду, они, вследствие непривычки, гибнут от поноса и дизентерии. Крестьяне, не радея о земледелии, собираются в корчмах, пьянствуют там день и ночь, забавляясь пляскою ученых медведей под звуки волынки… День у нас начинается питьем водки, еще лежа на кровати кричат: «Вина, вина!» и затем пьют этот яд мужчины, женщины и юноши на улицах, на площадях, даже на дорогах; омраченные напитком, они не способны ни к какому занятию и могут только спать».
Хваленая правовая система княжества — тоже миф. «Правосудие у татар выше, чем у нас, — пишет Михайло Литвин и тут же объясняет, почему, — ибо они всякому немедленно возвращают все, что ему принадлежит, между тем, как у нас судья получает десятую часть стоимости иска истца, ни в чем не повинного; эту плату судье, называемую «пересуд», должно вносить немедленно на суде». Да и само решение частенько выносилось анекдотичнейшим образом: «Наши производят суд каждый в одиночку, в пьяном виде, и удалив посредников и свидетелей; таким образом они могут делать все что угодно».
Можно было бы принять мемуариста за мизантропа, обиженного судьбой. Но это вряд ли будет истиной. Именно в его время разложившееся Великое княжество Литовское проиграло все что смогло трезвой Москве, став таким образом первым государством, пришедшим в упадок от безмерного либерализма и пьянства.
По сути в Литве не запрещали ничего. Завоевав все, что осталось от Киевской Руси, за исключением Новгорода и Москвы, литовцы сами слились с покоренным народом, так что и мы теперь не знаем, как называть тех же потомков Гедимина — Острожских и Вишневецких — литовскими или украинскими князьями?
А водка, появившаяся тут на столетие раньше, чем в Москве, довершила дело. От огромного государства (в два раза больше современной Украины!) остался один миф, пропахший дешевой корчмой. Одним словом, не Великое, а Пропитое княжество Литовское.
Пьяное потомство Роксоланы
Да неужели? А вот, поди ж ты, именно так! Ибо, как ни странно это звучит, а Турецкую империю создали педерасты. Да-да, дикие степные педерасты на арабских скакунах, ничуть не похожие на своих сегодняшних собратьев, похотливо вихляющих бедрами в эстрадных шоу. Изредка они, конечно, интересовались женщинами. Но как бы между прочим — исключительно для продолжения рода. А в остальное время только и делали, что охотились за зазевавшимися мальчишками на всех трех континентах, доступных их армиям, — в Европе, Азии и Африке.
Папаша Сулеймана — Селим I, носивший ту же запоминающуюся кличку, что и популярный московский царь — Грозный (по-турецки — Явуз) — даже сколотил из пленных мальчиков целый гарем. Извращенец отличался своеобразным вкусом, недоступным «непродвинутому» большинству. Своих избранников он непременно кастрировал. А к женщинам был настолько равнодушен, что, захватив после удачного боя всех жен персидского шаха, даже не пожелал их изнасиловать разок. «Неисправимый педераст, султан Селим Грозный, — пишет о нем в «Истории Турции» украинский историк Агатангел Крымский, — не захотел забрать себе шахских женщин: он приказал раздеть их всех и голыми выгнать вон из лагеря и лишь любимую жену Исмаила отдал своему приближенному вельможе».
На фоне таких предков султан Сулейман выглядел семейным уродцем. «Он не педераст, какими были прочие турецкие владыки, — докладывал родному правительству венецианский посол, добавляя с удивлением, — и любит справедливость». «Даже в молодости он не испытывал порочной страсти к мальчикам, в которой погрязают почти все турки, — вторил ему другой дипломат, посланник Германского императора Бузбек.
Интерес международной политической мысли к такой интимной стороне султанской натуры не должен удивлять. В конце концов Европа переживала эпоху Возрождения. Причем, во всем — от архитектуры и живописи до секретной службы. Надо же было знать, кого ему подкладывать в шпионы — мужика или бабу! Но расчеты самой передовой тогдашней разведки — венецианской — спутала Ее Величество Судьба, зашвырнув в постель владыки полумира скромную поповскую дочку Настю Лисовскую из безвестного украинского Рогатина.
К тому времени, как Сулейман Великолепный вступил на престол, Османская империя почти достигла предела могущества. Папа-извращенец постарался на славу, завоевав для сыночка Сирию, Египет и кусок Персии, что увеличило пределы подконтрольных территорий ровно вдвое. «Править — это сурово карать», — назидательно говорил он, после чего тут же наваливал терриконы из отрезанных голов. А коррупцию искоренял так радикально, что по Турции и сейчас гуляет поговорка: «Чтоб тебе быть визирем у султана Селима!» Редко какой премьер выживал у него больше месяца! Сулейман же, выросший на всем готовеньком, уже проявлял некоторую склонность к декадансу. «Бешеный лев оставил своим наследником ласкового ягненка», — сказал о нем итальянский политик Паоло Джовио и почти не ошибся.
Конечно, Сулейман тоже немножко нацедил крови из «гяуров» — и даже покорил Венгерское королевство, выстроив после боя под Мухачем пирамиду из двух тысяч красивых христианских черепов — в том числе восьми епископских. Но до размаха предка-беспредельщика ему было далеко! Стыдно сказать — втайне повелитель правоверных даже пописывал стишки! Да-да, самые настоящие стишки, под псевдонимом Мухибби, пронизанные мотивами тщетности земного богатства и славы! Недаром в турецкую традицию он вошел не под европейским прозвищем Великолепный (так его называли только за границей), а под куда более скромным отечественным «Эль-Кануни» — то есть Султан-Законодатель… Крючкотворец, попросту говоря.
Неудивительно, что к сердцу этого юриста на троне и протоптала потайную тропку украинская «интердевочка». Причем, протоптав, тут же отвадила ходить той же дорогой остальных. Чем она там его приручила — точно не известно. Венецианский посол считал, что Роксолана «молода, но не красива» («giovane, ma non bella»), а стамбульское простонародье на полном серьезе утверждало, что султанша — ведьма. Германскому послу Бузбеку агенты называли двух баб, поставлявших для султанши зубы гиены — очень хороший любовный талисман, по мнению тогдашних «сексологов». Указывали даже на некую «Тронгиллу, еврейку-чародейку», вместе с которой Роксолана «с помощью заклинаний и любовных напитков» привораживала Сулеймана. Вся дипломатическая колония билась над решением неодолимой задачи. Как? Как ей удалось? Этой маленькой неприметной сучке, ничуть не похожей на буйнотелую Ольгу Сумскую из многосерийного фильма!
Честно говоря, и я бьюсь над этим вопросом. И даже готов предложить свой вариант ответа. В гарем Сулеймана Роксолана попала в 1520 году, находясь в нимфеточном пятнадцатилетнем возрасте. Это уже кое-что — Набоков о такой, например, только мечтал.
Была она девушкой образованной — дочерью попа. Следовательно, грамотной и подкованной в Священном писании, имеющем немало параллелей с мусульманским Кораном. Значит, с ней было о чем поговорить — не то, что с неграмотными черкесскими красавицами, почему-то особо ценимыми в Стамбуле.
На каком языке разговаривать — тоже не составляло проблемы. Турецкая столица кишела выходцами из славянских стран, как пес паразитами. Мы представляем империю османов как нечто до скуки единообразное. Между тем реальная картинка была куда сложнее — вроде современного Киева, где кто-то говорит по-русски, кто-то по-украински, а кто-то на таком «канадійском» диалекте с «інвазіями» и «гелікоптерами», что его даже сам Симон Петлюра не поймет!
Итальянский разведчик Паоло Джовио в трактате для императора Карла V (того самого, что накостылял французам при Павии), сообщал: «При султанском дворе разные языки в ходу: турецкий — язык властителя, арабский — на котором написан турецкий закон — Коран; третье место занимает язык славянский: на нем, как известно, говорят янычары…»
На стамбульских улицах слепые кобзари распевали думы на тех же языках, на которых говорили матери на Днепре и Дунае. Только пели они о победах их сыновей-янычар над христианами-гяурами! Не верите? Что ж, тогда вот вам свидетельство польского путешественника Мацея Стрыйковского, изложенное в написанной им собственноручно «Хронике»: «Я сам своими ушами слышал, как в Турции на улицах и базарах, на общественных рынках поют о подвигах храбрых людей сложными стихами, подыгрывая на скрипках, которые мы называем сербскими, на лютнях, кобзах и гарфах, к великой радости простого народа… Вот так и при мне в Царьграде, как отобрали в 1574 году у испанцев Тунис и Голету в Африке, то везде на улицах, в караван-сараях и харчевнях на турецком и
Сулейман Великолепный прекрасно понимал язык своих лучших солдат — тот самый, что был родным и для его любимой наложницы. Языкового барьера между ними не существовало!
Но главное — Роксолана была постоянно веселой! А найти бодрую, никогда не унывающую бабу — счастье для любого самца, будь он хоть трижды султан. И слегка меланхоличный, склонный к поэзии и депрессиям падишах взял да и влюбился, став пленником собственной пленницы.
Последствия этого выбора оказались трагическими для Турецкой империи. Не будем преуменьшать влияние славянского лобби в политической системе Стамбула — оно было огромно! Другой польский разведчик Михаил Литвин писал об обстановке при султанском дворе: «Все министры этих тиранов, евнухи, секретари и знающие люди и их особое войско — янычары, которые с детских лет обучаются военным знаниям и дисциплине, те, из которых выбирают военачальников и баронов, — все они родом из
Роксолане было на кого опереться в придворных интригах, чем она и не преминула воспользоваться.
Вскоре Стамбул погрузился в пучину интриг, вызвать которые может только украинская баба.
Пока янычары распевали на украинском языке бодрые песни, прославлявшие их славное янычарское житье, Роксолана занялась своим прямым делом — производством для султана наследника. Турция еще не подозревала, какая страшная опасность нависла над ее историческим будущим. Но было уже поздно.
Наследник по имени Селим, честно говоря, получился так себе. К тому же у него был существенный изъян — он несколько опоздал к разделу государственного имущества. Кроме Роксоланы, Сулейман Великолепный более двадцати лет имел еще одну жену — черкешенку родом с Кавказа. Как пишет в «Истории Турции» Агатангел Крымский, «она превосходила украинку Роксолану тем, что «была не просто гаремной женщиной, а султаншей, и уже породила султану Сулейману сына-первенца, которого звали Мустафа».
Отец сильно любил Мустафу. Простой народ его просто обожал. Это был настоящий турок эпохи расцвета — дикий и кровожадный. Бежавший из Стамбула христианский пленник Джюрджевич писал, что он «затмевает всех предшественников деспотизмом и жестокостью». С таким бы империя османов не заржавела! Держись, Европа! Но ему, как говорится, не хватило счастья.
Роксолана задумала устранить Мустафу, а на его место пристроить своего сынишку — Селима. То, что Селим с юных лет пил, как сапожник, ее не интересовало — зато «рідна дитина». Хоть и от турка.
Сначала она добилась устранения великого визиря Ибрагима, поддерживавшего «черкесскую партию». Старый приятель Сулеймана визирь жил роскошнее всех в Стамбуле. Даже самого султана. Того до поры до времени это ничуть не беспокоило — друг есть друг. «Нет такой почести, которой бы он не заслуживал», — сказал про него однажды Сулейман. Но хитрая баба из Рогатина разрушила эту идиллию, и Ибрагим неожиданно для всех заслужил черный шелковый шнурок, которым его и задушили по приказу друга-султана.
Вместо Ибрагима пост визиря занял ставленник «славянского лобби» Рустем-паша — серб родом и верный сообщик Роксоланы — мужчина настолько угрюмый, что не улыбался никогда. Как всякий мрачный тип, он имел репутацию честного человека. Сулейман верил ему, как себе. К тому же Роксолане удалось убедить мужа выдать за Рустем-пашу их дочь. Именно Рустем сыграл главную роль в натравливании султана на старшего сына Мустафу.
А петля интриг Роксоланы все прочнее затягивалась у того на шее. И тогда соперница украинки не выдержала. «Предательница! — набросилась мать Мустафы на Роксолану. — Ты, базарное мясо, хочешь равняться со мной!» Произошла безобразная драка — такая же, как в украинском селе, когда бабы не поделят приглянувшегося мужика. Чисто физический перевес оказался на стороне уроженки Кавказа. Используя элемент внезапности, ей удалось вцепиться Роксолане в лицо и выдрать клок волос.
Как раз в этот момент явился старший евнух — кизляр-агаси — с приказом для Роксоланы явиться к султану. Потрепанная в гаремной потасовке прелестница ответила отказом, заявив, что «базарное мясо» пришло в нетоварный вид: предстать пред светлые очи падишаха с такой физиономией было бы для повелителя правоверных сущим оскорблением.
Сулейман, тем не менее, потребовал, чтобы она пришла, а потом вызвал на расправу и черкешенку. Гордая дочь гор темпераментно ругалась, наезжая на падишаха. Дочь степей обиженно молчала. Сулейман, как всякий мужчина, выбрал из двух баб ту, которая меньше действовала ему на нервы. Роксолану оставили в Стамбуле. Черкешенку отослали в провинцию к сыну Мустафе.
Однако тайный смысл всего происходящего не укрылся от иностранных дипломатов. Венецианский посол Наваджеро в феврале 1553 года доносил сенату: «Все намерения матери, которую так любит великий государь, и замыслы Рустема, обладающего такой большой властью, направлены только к одной цели: сделать наследником своего родственника Селима».
Дело это оказалось тем проще, что Мустафа и не скрывал своего неудовольствия происходящим. Среди народа даже распространился слух, что старший сын, если бы мог, давно сбросил бы папашу с трона. Сначала Мустафу перевели из близкой к Стамбулу Магнесии в куда более отдаленную Амасию, а потом, когда в изоляции он окончательно утратил влияние, неожиданно вызвали к султану.
Осенью того же 1553 года Сулейман Великолепный расположился лагерем в Малой Азии, готовясь к войне с персидским шахом. К этому времени Рустем-паша и Роксолана окончательно сумели убедить его в том, что Мустафа, опираясь на популярность в народе, завязал тайные сношения с персами и готовит переворот. Султан немедленно вызвал наследника к себе.
Ничего не подозревая, тот зашел в султанский шатер и бросился, по обычаю, целовать отцу руку. Но Сулейман с гневом отверг эти изъявления преданности и подал условленный знак. «Немые» (так называли ближайших охранников падишаха) тут же набросились на Мустафу и задушили его петлей. «Все это происходило прямо на глазах у султана-отца», — докладывал французский посол де Сильв. Представитель германского императора Бузбек подбрасывает подробностей: «Сулейман, отделенный матерчатой стеной шатра от места, где разыгрывалась эта трагедия, высовывал из-за нее голову и бросал ужасные и грозные взгляды на «немых», упрекая их за неуклюжесть гневными жестами».
Роксолана ликовала. Наследником вместо Мустафы стал ее сын Селим II Мест, что в переводе означает Пьяница. Интеллигентный академик Крымский, избегающий в своих работах крепких выражений, тем не менее не нашел для него других слов, кроме как «выродок-алкоголик и лютый деспот». «Правление его пошло, без сомнения, во вред Турции, — замечает он. Именно с Селима начался упадок империи османов.
«То, что русскому здорово, немцу — смерть», — говорит пословица. В умеренном климате Украины-Руси увлечение славянских предков Селима II горячительными напитками не мешало им сохранять здравость рассудка. Но в жарком стамбульском пекле султану, чтоб не болела голова, приходилось закладывать прямо с ранья — по утренней прохладе. Рабочий день повелителя полумира шел насмарку, едва начавшись. И ведь никто не смел возразить! Султан — самодержец, тень Аллаха на земле. Раз пьет, значит так надо за грехи правоверных. Турция могла вынести много чего. Но ген алкоголизма, занесенный Роксоланой в непьющую султанскую семью, оказался роковым для страны. Династия алкоголиков погубила великую державу!
Селим II правил всего восемь лет. Но за это время успел полностью потерять господство над Средиземным морем, проиграв испанцам битву при Лепанто (именно в ней потерял руку автор «Дон-Кихота» Сервантес). Внук Роксоланы Мурад III оказался таким ничтожеством, что вступив на престол, сказал только: «Я голоден, принесите чего-нибудь пожрать». После этого набожных мусульман не удивили ни нахлынувшие неурожаи, ни инфляция, ни мятежи янычар, ни открытая распродажа государственных должностей. С Роксоланы в Стамбуле начался тот режим, который историки именуют «правлением привилегированных женщин». У каждого султана отныне была своя «роксолана», вертевшая им за ширмой гарема так, как ей хотелось.
Недавно одна украинская феминистка весьма удивлялась, отчего это нашим мужчинам так нравится Роксолана? Какого беса из поколения в поколение мы с восхищением пишем о ней? Отвечаю: мы радуемся, что ее сдыхались. Страшно даже представить, какое бедствие принесла бы эта баба отчизне, не утащи ее на аркане татары прочь из родимых мест.
Развалив Турцию, она спасла Украину. Честь ей за это и слава!
Посмертные приключения Байды
Иногда история превращается в фантастический роман. А наше дело — вернуть ее в рамки детектива.
Как мы уже упоминали, опустошенный Батыем Киев подобрали литовцы. Пришельцы и русичи довольно быстро столковались, обнаружив общих врагов — татар, а потомство «тихого завоевателя», удачливого язычника Гедимина на славянских землях крестилось и необыкновенно размножалось, дав начало множеству княжеских родов — Чарторыйским, Збаражским, Корецким… Одним из них были и Вишневецкие.
Гнездо их — замок Вишневец на Волыни — стоит до сих пор. Они жили, занимали высокие посты, воевали с татарами и были вполне лояльны к Литовской короне. До тех пор, пока среди них не появилась необыкновенно энергичная и инициативная личность — Дмитрий Вишневецкий, которого из-за живости темперамента называли и просто Дмитрашкой.
Поначалу Дмитрашка растрачивал себя преимущественно на уголовные дела. В 1546 году судился с князем Чарторыйским за какой-то домишко в Вильно. В 1548 году привлекался к судебной ответственности за ущерб, причиненный крестьянам королевы Боны. Его заметили и дали проявить себя, назначив черкасским и каневским старостой — стражем степного пограничья, по которому, как команчи в американском вестерне, шастали дикие татары. Тут, где не доставали никакие суды, Дмитрий Иванович и раскрылся с лучшей стороны. У Дмитрашки был врожденный инстинкт власти. Именно в его разгоряченном мозгу родился первый, еще неуверенный проект того, что очень скоро назовут Украиной. Нюхом сообразив, что кусок степи между Литвой, Московией и Крымом лежит плохо (ну просто безобразно плохо лежит!), он принялся выкраивать из него что-то вроде государства. Он еще не знал, как оно будет называться, где пролягут его границы, но ему очень хотелось управлять. Все равно чем. Лишь бы чем-то своим. Кровным. И чтоб никакой король не мешал.
К тому же подпирала бедность. Вишневецкие плодились, как коты. У отца нашего героя, Ивана Михайловича, было, кроме Дмитрашки, еще три сына и две дочери, которых надо было выдать замуж. А воинства — всего четырнадцать всадников. В то время когда у князя Острожского — аж 426!
Дмитрий Вишневецкий стартовал как типичный бедный рыцарь. Должность черкасского старосты была самым незавидным местом в Великом Княжестве Литовском. Она сулила беспокойную пограничную службу, и не более. А нужно было выбиться в люди!
У Вишневецкого просто не оставалось выхода, как набрать самое дешевое в тогдашней Европе войско — казаков, готовых в случае крайней нужды служить даже не за деньги, а за право пограбить. Недостатка же в этом лихом народце, шатающемся в поиске смысла жизни по Дикому Полю, слава Богу, не наблюдалось.
Обзаведясь приватной казачьей бандой, Дмитрий Иванович спустился по Днепру ниже порогов и на острове Малая Хортица построил замок. А чтобы вооружить его, напал на татарскую крепость Ислам-Кермен и прихватил там несколько пушек. Это было уже слишком.
Крымский хан выбил Вишневецкого с Хортицы, а замок разрушил, после чего князь подался на службу к московскому царю Ивану Грозному. Но тут, где всячески давили частную инициативу, ему не понравилось, и он снова дернул на родину. Московский гонец в Литве Андрей Клобуков удостоил напоследок Дмитрия Ивановича такой служебной характеристики: «Притек Вишневецкий ко государю нашему, как собака, и потек от государя нашего, как собака же». Обижаться за резкость на грубого московита не стоит — он просто не мог оценить широту планов нашего земляка.
Вернувшись домой, Вишневецкий сразу же затосковал без живого дела. На сей раз «плохо лежала» Молдавия, погрузившаяся в пучину междоусобицы. Вступив с отрядом в эту несчастную страну, изнемогавшую без твердой руки, Дмитрий Иванович сначала помогал претенденту, нанявшему его, — Гераклиду, а потом вдруг перескочил на сторону его соперника — Томши, пообещавшего нашему авантюристу этот самый малопонятный молдавский трон. В случае успеха князь мог бы войти еще и в пантеон национальных героев Молдавии, но неожиданно для себя стал мучеником за веру. Этого-то он совсем не хотел, но история меньше всего интересуется нашими желаниями.
В конце августа 1563 года в бою под Верчиканами (сейчас это территория Румынии) Стафан Томша, перехитрив Вишневецкого, разбил его братву, а самого захватил в плен, выковыряв из копны сена, где тот спрятался.
Впрочем, Томше не следовало бы слишком бахвалиться своей победой. Степной супермен Вишневецкий пребывал как раз в скверной физической форме и даже в поход отправился не на коне, а на телеге — по причине мучившей его подагры.
Продержав пару месяцев пленника в Сучавском замке, молдавские бояре решили подарить его своему патрону — турецкому султану, у которого состояли в вассальной зависимости. А тот на радостях припомнил Вишневецкому все: и пушки Ислам-Кермена, и походы на Перекоп и Азов, совершенные на московской службе, и свои бессонные ночи, а потому приказал бросить давнего врага на крюк, где тот стонал аж через три дня, демонстрируя феноменальную для подагрика живучесть.
По свидетельству генуэзского дипломата Грилло, ему отсекли руку и ногу, но «поскольку он беспрестанно проклинал магометанскую веру, убили стрелой».
Если когда-нибудь Украина наскребет денег, чтобы снять собственный историко-авантюрный сериал (а в это я все-таки верю!), то лучшего сюжета, чем приключения Вишневецкого, не найти. Тем более, что его прозвище — Байда — в переводе с татарского значит «гуляка».
Но кто же посодействувал тому, что этот авантюрист, выбравший в конце концов Молдавию вместо Украины, стал нашим национальным героем? Больше всех виноват народ, сочинивший славную песню о том, как Байда «в Цареграді на риночку п'є горілочку, п'є не день, не два, не одну нічку та й не годиночку»…
Песня, честно говоря, абсолютно бессмысленная, сочиненная отчаянными домоседами, плохо извещенными о том, как оно на самом деле в Стамбуле. То, что Байда мог пить сутками, — вполне вероятно. Чем ему в XVI веке еще было заниматься? А вот в то, что он ударился в запой посреди мусульманской столицы, где Аллах такие «демонстрации» строго запретил, — верится с трудом. Попробуйте-ка сегодня ввезти поллитровку в мусульманскую страну — я на вас посмотрю! Но, видимо, наши кобзари просто не могли вообразить себе непьющего мученика — не вписывалось это в их представления об идеальном герое!
А так как историки наши тоже не могут проводить свои исследования без рюмки-другой, то и они не оставили Дмитрашку без благосклонного внимания. Несколько строк у Яворницкого в «Истории запорожских казаков» создали ему репутацию на века: «Начало организации могло быть лишь с появлением на Низу общего предводителя казаков, впервые соединившего их в одно для общей цели — борьбы с мусульманами — и положившего начало столице их, называемой Сечью. Первую попытку в этом роде сделал знаменитый князь Дмитрий Иванович Вишневецкий».
Свою мысль Яворницкий никак не обосновывал. Да и не смог бы обосновать. Во-первых, «общие предводители» из польско-литовских магнатов использовали казаков задолго до Дмитрашки. Имена их хорошо известны — Предслав Ляндскоронский, Бернард Претвич и Евстафий Дашкович. Во-вторых, во всех документах укрепление Вишневецкого на Хортице именуется не иначе как «замком» — вполне в феодальной традиции, не имеющей ничего общего с демократическими обычаями Запорожья. И в-третьих, вряд ли такой человек, как Вишневецкий, мог бы допустить, чтобы его кто-то там выбирал, кроме Господа Бога. Какая-то, стыдно сказать, голопупая чернь. Ни казачьим гетманом, ни кошевым атаманом современники его не называли — таких должностей просто не было в природе!
В Киеве в Музее истории на втором этаже висит портрет нашего героя, привезенный из родового замка в Вишневце. Надпись на нем гласит: «Дмитрий Корибут Вишневецкий, повелитель Днепровских островов, господарь Волошский».
Под этими титулами он и должен войти в историю. А Сечь… Сечь, честно говоря, не имеет к нему ни малейшего отношения. Как и он к ней.
Сагайдачный на Арбате
Интересно, куда бредет казачье воинство? И почему назван «необачним», то есть неосмотрительным, гетман Сагайдачный? Да и вообще какой поход воспевается в поп-хите XVII столетия?
Общеизвестно: Петро Сагайдачный был одним из самых удачливых казачьих полководцев. Талант лихого рубаки он сочетал с тонкостью дипломата. С запорожской чернью гетман говорил на одном языке. С польским королем — на другом. В результате чувствовал себя как рыба в воде и в Варшаве, и на Сечи. Все пиратские предприятия его заканчивались блистательными удачами, которым позавидовал бы сам Генри Морган. Именно под предводительством Сагайдачного запорожцы захватили Варну, где взяли добра на 180 тысяч злотых, ограбили Кафу в Крыму и выиграли сражение с турками под Хотином.
«Нет ни одного турецкого города на Черном море, которого бы казаки не взяли и не уничтожили», — писал об этом времени Пьетро делла Валле.
И лишь однажды гетману не удалось победить судьбу.
Поделиться книгой: