– Садись, солдат. Куда поедем? Хочешь, во Фриско, на пляж или в какой-нибудь ресторанчик, а хочешь…

«…ко мне», – мысленно закончил фразу Каргин. Он сидел, смотрел на Кэти, на милое ее личико, на стройные ноги в белых туфельках, и думал о том, что знает эту девушку неделю – столько, сколько отпустил полковник Дювалье на весь процесс ухаживания и решающего штурма. Штурм, правда, состоялся с подозрительной поспешностью, и трудно догадаться, кто был в атаке, а кто – в обороне…

Кэти ждала. Кажется, он должен был сказать ей что-то важное, какие-то слова, что укрепят возникшую меж ними связь. Или оборвут, что тоже не исключалось.

– Поехали к тебе, – вымолвил наконец Каргин. – Соберу вещи, а потом сбросим верхнюю амуницию, сядем в тени у бассейна, выпьем вина и…

– И?.. – Кэти приподняла тонкую бровь.

– Ты будешь глядеть на меня, а я – на тебя.

– Зачем?

– Чтобы как следует наглядеться, бэ… – он хотел сказать «бэби», но вдруг неожиданно произнес на русском: – …ласточка.

Кэти убрала ногу с педали сцепления и повернулась к Каргину. Теперь она смотрела прямо в его глаза, не отводила взгляда, и он заметил, как потемнели ее зрачки.

– Что ты сказал, солдат?

– Ласточка. – Повторив на английском, он объяснил: – Такая птичка. Симпатичная, маленькая, нежная… Как ты.

Кэти глубоко вздохнула, но не ответила ничего. Будто откликнувшись на ее вздох тихо зажурчал мотор, алая машина выехала со стоянки и, шелестя шинами по асфальту, повернула к дороге. Зеленоватое, похожее на аквариум здание административного корпуса медленно уплыло назад, тени деревьев, пятнавшие шоссе, скользнули под колеса, солнечный луч пал на лицо Каргина, заставив его сощуриться. Внезапно ему показалось, что он пересек некий рубеж, не обозначенный на картах и не помеченный в реальности ни вешками, ни столбами, ни загородкой из колючей проволоки; эта граница была абсолютно незрима, нематериальна, и все-таки она существовала. Где? Видимо, в сознании или в душе, подумалось Каргину. Скорее, в душе, в том ее близком к сердцу закоулке, где хранились особые слова. Ласточка… солнышко… лада…

– Кажется, мне нужно учить русский язык, – нарушив молчание, произнесла Кэти. – Пора? Или подождем месяц-другой?

Каргин смущенно хмыкнул, покосился на нее, представил, как она будет смотреться в московской квартире или в Краснодаре, на кухне у матери либо где-нибудь под цветущей черешней. Как будто неплохо… За исключением того, что кухня – восемь метров, а квартира в Москве – пятьдесят, и нет в ней ни ложа кинг-сайз, ни зеркала на потолке, ни холодильника, набитого омарами. Бассейна, кстати, тоже нет. Правда, имеется ванна, но в ней Каргин помещался только с поджатыми ногами.

Близкий рев танковых двигателей вывел его из задумчивости. Они медленно катились мимо полигона, в дальнем конце которого стоял огромный квадратный ангар с распахнутыми вратами. Справа от ворот возвышался помост на стальных балках – словно трибуна для принимавших парад маршалов и генералов, только не украшенная знаменами и без почетного караула у изножья неширокой лесенки. Но генералы на этой трибуне были – несмотря на изрядную дистанцию, Каргин различил фуражки с кокардами, золотистый блеск погон и сияние позументов. Три человека в форме, довольно экзотической и пышной, а при них – пара гражданских лиц.

Из ворот ангара с грохотом выезжали танки. «Абрашки»,[24] старье, определил Каргин, но, приглядевшись, понял, что видит не такое уж старье – модернизированный вариант М1А1 с усиленной броневой защитой, тремя пулеметами и гладкоствольным 120-миллимеровым орудием. "Однако против Т-90[25] не потянет, – мелькнуло в голове у Каргина. – Или потянет?"

– Притормози на минуту, – сказал он, касаясь пальцев Кэти, лежавших на руле. – Любопытно поглядеть. Эти три попугая на жердочке у ангара – кто такие?

– Клиенты. Заказчики. Покупатели. – Прикрываясь от солнца, Кэти приставила ко лбу ладошку. – С ними Дик Баррел из технической дирекции и Гельт… да, кажется, Гельт, переводчик.

– С каких языков?

– С фарси[26] и арабского.

– Понятно, – вымолвил Каргин, привстал, опираясь на спинку сиденья, и начал разглядывать просторный плац.

Шесть машин, рыча и набирая скорость, расходились веером. Летел из-под гусениц гравий, клубилась смерчем пыль, раскачивались антенны над широкими приземистыми башнями, похожими на втянувших лапы крабов с выставленной вперед гладкой цилиндрической клешней, угловатые скаты и лобовая броня матово поблескивали, гул моторов сливался с визгом и скрежетом терзаемого металлом камня. Две машины на левом фланге ринулись к двухметровой насыпи, взлетели по откосу, рухнули с края вниз и приземлились в пыли и грохоте, описав в воздухе стремительную параболу. Пара танков справа форсировала рвы: один – траншею на полной скорости, другой медленно сполз в глубокий окоп отвесного профиля, покрутился там, будто уминая плоть и перемалывая кости условному противнику, задрал к небу пушечный ствол и выполз на ровное место. Экипажам центральных машин достались имитация шоссе, перегороженного противотанковыми надолбами, и глухая кирпичная стена изрядной толщины. Поизвивавшись среди бетонных пирамидок, они синхронно развернули башни стволами назад и, сбросив газ, обрушили стену, после чего переползли через груду обломков.

– Лихо! Молодцы! – пробормотал Каргин, взирая на эти маневры как зачарованный.

Кэти дернула его за пояс. Губы девушки сложились в лукавую улыбку.

– Куда смотришь, солдат? Вспомни о вине, бассейне и амуниции, которую мы собирались сбросить… Я хочу, чтоб ты глядел не на танки, а на меня! И называл льасточка!

Он опустился на сиденье, повернулся к ней. «Абрашки», гудевшие на полигоне стаей разъяренных пчел, вдруг смолкли – видимо, готовились к стрельбам из укрытия. Внезапно повисшая тишина казалась напряженной и тревожной, как передышка в битве: секунда – и блестнет огонь, раздастся грохот, мир расколется и рухнет а пламени взрыва и свисте осколков. Будто предчувствуя вселенский катаклизм, Кэти прижала ладошку к груди и зажмурилась; губы ее дрогнули, и Каргин подумал: вот сейчас слетят с них те слова, что он надеется услышать. Что-нибудь серьезное – скажем, о парне, который небогат, зато приятен девичьему сердцу, или о родителях, что жаждут поскорее свести знакомство с этим парнем… На худой конец – про Иннисфри: мол, вдвоем на острове повеселей, чем в одиночестве.

Но она заговорила про другое.

– Керк… Что бы ты сделал, если бы это было твоим?

– Что – это? – спросил Каргин в недоумении.

– Все. Все арсеналы с танками и пушками, и вилла на холме, и весь поселок… Счета в банках и сами банки, все предприятия и акции, и тысячи людей, послушных твоей воле… Сенатское лобби, связи в Пентагоне, в ФБР и ЦРУ, в Госдепартаменте и даже в президентском окружении… Тысячи служащих и работников, специалистов в экономике, химии, металлургии, авиастроении, финансах и не знаю, в чем еще… Собственная служба безопасности, собственный остров, собственная армия…

Физиономия рыжеволосого джентльмена, окруженная венцом из пушек, сабель и мушкетов, явилась мысленному взору Каргина. Он вздохнул, не в силах сдержать разочарования, ибо ждал совсем других речей. Затем поинтересовался:

– Ты не о ХАК ли говоришь? О нашем дорогом работодателе?

Девушка кивнула.

– О ХАК. Что бы ты сделал, став президентом корпорации? Самым большим и главным боссом? Миллиардером с неограниченной властью?

– Не продавал бы оружие Ирану, – насупившись, сказал Каргин. Поглядел на плац, на замершие в боевой позиции танки, на трибуну с военными в пестрых мундирах, и добавил: – Арабам тоже. Ни арабам, ни африканцам, ни латиносам, ни Индии, ни Китаю.

Он собирался добавить еще Пакистан, Чечню, Афганистан, Албанию и дюжину других держав, но тут на полигоне загремели пушечные выстрелы, потом раздался резкий стрекот пулеметов. Кэти зажала уши. Каргин, хоть и был привычен к звукам канонады, поморщился и стукнул ладонью по рулю – поедем, мол, отсюда. «Ягуар» фыркнул – едва слышно за грохотом пальбы – и резво покатил к поселку.

Когда шум сделался тише, Кэти промолвила:

– Ты сказал: не продавать тем, не продавать этим… в общем, не продавать агрессорам, воинственным режимам и всем, кто представляет потенциальную опасность… – Она усмехнулась. – Боюсь, дружок, это очень наивный взгляд на вещи. В колледже меня учили, что потребности рынка стимулируют производство и удовлетворяются всегда, а это значит: не продаст Халлоран, продадут другие. Та же твоя Россия.

– Продадут, – согласился Каргин. – Ну, и где же выход? Учили этому в колледже?

– Учили. Выход в том, чтобы держать ситуацию под контролем и разумно ее регулировать. На то и власть дана. Власть, могущество, сила, богатство…

Каргин хмыкнул и погрузился в мрачное молчание. Конечно, думалось ему, в рынках, производстве и потребностях Кэти разбирается получше, но власть для нее – понятие абстрактное. Слишком неопытна и молода, чтоб толковать о власти! Власть президента, власть большого босса, власть наставника над учеником или рабовладельца над невольником – все это разные виды власти, и ни один из них неограниченным не бывает. Даже раб способен взбунтоваться или, на худой конец, не подчиниться хозяину, а грохнуть лбом о камень… Что уж о президентах и боссах говорить! Их власть отчасти виртуальна, ибо стоит на ближних людях, а как выполняются ими хозяйские распоряжения не всякий раз проверишь. Собственно, и не проверишь никогда, коль нет надежных проверяльщиков. А проверяльщики – кто они? Те же ближние, и у каждого свой интерес, свои понятия, как управлять и властвовать…

Нет, к подобной власти его не тянуло, а меньше всего – к той ее разновидности, что порождалась силой. Или насилием… В бою он изведал власть другую, ту, что дана командиру над жизнью и смертью солдат, однако ее основой были не сила и не финансовое могущество, а нечто иное – долг, честь или хотя бы контракт и устав, повелевавшие одним сражаться, другим – командовать сражением. Так, чтобы крови своих лилось поменьше, а вражеской – побольше… Эту власть Каргин принимал и признавал, ибо, кроме долга, чести и устава, она подкреплялась доверием, какое питают лишь к матери, отцу и Богу.

Хочешь поглядеть на Господа?.. – говаривал майор Толпыго. Вот он – взводный-лейтенант, а при нем – взвод пацанов в камуфляже. Ну, разумеется, еще траншея, три архангела-сержанта и дьявол с другой стороны – палит из автомата…

Вздохнув, Каргин припомнил, что не впервые искус власти маячит перед ним. Конечно, сила и могущество ХАК его не касались, и разговоры Кэти по данному поводу были такими же эфемерными, как клад, закопанный пиратом Морганом где-нибудь на Сахалине. Однако в иное время и при иных обстоятельствах ему сулили власть и силу – само собой, не столь масштабные, как у главы гигантской корпорации, зато вполне реальные. Влад Перфильев, зимой девяносто четвертого… Перфильич, соратник по «Стреле», боевой товарищ, капитан…

Бывший капитан, уточнил Каргин. О себе он так не думал – он был капитаном в отставке.

* * *

Влад ушел из «Стрелы» еще в начале октября, едва поползли первые слухи о расформировании. Плюнул и ушел. Сказал, что у него жена, ребенок, кошка и собака – словом, большая семья, которая не терпит неопределенности. Семейство нужно кормить, одевать, обувать и, разумеется, лечить – ходили слухи, что у дочки Влада не все в порядке с позвоночником.

Ушел, как в воду канул… Однако месяца через три вдруг проявился – оставил Каргину записку на вахте офицерского общежития. Совсем короткое письмо – подался в перспективный бизнес, из наших пятеро со мной, если желаешь – встретимся, будешь шестым. Место для рандеву назначил странное – кафе «Сирень» в Сокольническом парке; время – четырнадцать ноль-ноль.

Туда Каргин и заявился. Не потому, что работу искал (контракт с Легионом был, как говорится, на мази), однако хотелось поглядеть на старого товарища, узнать, как поживает дочка Влада, и все ли у него в порядке, а заодно осведомиться о пятерых однополчанах, коим шестого не хватает.

День тот выдался холодным, ветер свистал но всем Лучевым просекам,[27] наметал сугробы, и от метро «Сокольники» Каргин двигался бодрой побежкой, припоминая чащу под Жиганском, где прошлый год ловили зэков. Парк, конечно, не тайга, но в чем-то напоминает: снег по колено, холод, ветер и полное безлюдье. Снег завалил и кафе, сделав его похожим на лесную заимку – тем более, что зданьице было квадратное, приземистое, с крохотными окошками под самой крышей. Обойдя вокруг, Каргин понял, что это бывший туалет, слегка подкрашенный и принаряженный, снабженный вывеской и новой капитальной дверью.

Внутри, однако, оказалось вполне прилично. Во-первых, чисто и тепло, во-вторых, пахло не мочой, а шашлыком, а в третьих, имелись старенький гардеробщик и пышная, лет сорока, официантка в строгом темном платье и накрахмаленном передничке. Посетителей было вдвое больше, чем персонала: ближе к стойке сидел Перфильев, а в углу под окном – троица бритоголовых парней, каждый размером с банковский сейф.

Обнялись, расцеловались… Помня вкусы Каргина, Влад заказал красного сухого, а к нему – салат «Столичный», пару шашлыков и стопку водки – для себя. Водка, однако, стояла нетронутой. Выпили вина за встречу, закусили, снова выпили, и Каргин осведомился о делах.

– В лучшем виде, – прохрипел Перфильев. Связки были у него повреждены во время боснийской операции, и потому он сипел и клекотал как пароходная сирена. Но в остальном – парень хоть куда: невысокий, ладный, широкоплечий, с крупными не по росту, ухватистыми кистями.

– В лучшем виде, – повторил он, придвинувшись поближе к Каргину. – Знаешь, Леха, что такое ЧОП? Слыхать не доводилось?

– Ни сном, ни духом, – признался Каргин.

– Частное охранное предприятие. – Влад важно поднял палец, потом коснулся груди огромной растопыренной пятерней. – ЧОП «Варяг»! И я – его хозяин! Сто тридцать штыков в строю, пять отделений… Теперь вот шестое мастерю. Заказчик валит косяком! А знаешь, отчего? Люди мы надежные, приличные, не отморозки, что вчера из зоны…

В углу, где сидели трое бритоголовых, раздался громкий гогот. О чем-то они толковали, но смысл речей был темен для чужого уха: «базар, бля… вальты гуляют… перхоть, заколебал!.. врезал, бля, с копыт долой и на хер!»

– Твои, что ли, бойцы? Надежные и приличные? – Каргин покосился на соседей.

– Не-а, – буркнул Перфильев, прожевывая шашлык. – У меня, брат, дисциплина, и никакой ненормативной лексики. А эти… Шпана, должно быть, из местных. – Он хрипло откашлялся и добавил: – Ну, к лету мы тут порядок наведем! И в этом шалмане, и в обозримых окрестностях.

– Кто с тобой из наших?

– Кириллов Глеб, Сашка Мазин, Черный Николай… Еще Эльбекян… помнишь такого?.. армянин-старлей из Кутаиси?.. В Ираке с нами сидел и в Загребе… Ну, Прохоров, само собой… Куда ж я без Прошки?

Каргин покивал головой. В самом деле, куда? Костя Прохоров был у Перфильича напарником и лучшим другом – из тех, что делят пополам последнюю гранату.

– Сокирянский просился – не взял, – каркнул Влад. – Федорченко не взял и Бокия тоже. Старые, каждому под сороковник, майоры опять же… Как им под капитаном ходить? Сказал, сами шевелитесь, свой бизнес стройте. Москва велика, всем хватит! Город большой.

«…пиз…м накрылся!..» – донеслось от бритоголовых. Перфильев бросил на них свирепый взгляд, поиграл желваками и вдруг разразился клекочущим смехом.

– Ну, демократы, ну, ублюдки! Нас, боевых офицеров, за яйца подвесили, а эта шантрапа живет! Жрет, пьет, гуляет! – Внезапно он смолк, прищурил глаз и буркнул: – Ну, ничего, перезимуем. Перезимуем ведь Леха, а? Что они без нас? Блохи, болтуны… скачут туда-сюда, из кресла в кресло… А сила-то вот она где! – Влад стиснул огромный кулак. – А где сила, там и власть!

Каргин усмехнулся.

– Ты против демократии, Перфильич?

– Ни в коем случае. Видишь ли, я полагаю, что демократия и демократы – категории разные. Демократия – идея, и я обеими руками за! – Он вскинул вверх свои большие лапищи. – А на чем она стоит, демократия эта? Вовсе не на ворах-демократах, Лешка, и не на гребаных купцах-торговцах. На просвещенном народе стоит, на сильной армии и неподкупных судах… Еще – на президенте, которых «стрелков» своих верных не обижает…

– Вот обида в тебе и говорит, – заметил Каргин.

– Конечно, обида. За Россию!

«…сучка…» – послышалось в другом углу.

Щека Влада дернулась.

– Плохое ты место выбрал, Перфильич. Поговорить не дадут, – промолвил Каргин. – Могли бы у тебя в конторе встретиться. Есть ведь у тебя контора?

– Есть. – Влад разлил вино по стаканам. – И контора есть, и секретутка в приемной, такая, что ноги от ушей… Еще – три бухгалтера, учебный тир, инструктор по дзю-до и сейфы с пушками… Все имеется! Только, Алексей, мы ведь не даром здесь сидим. В пятнадцать тридцать придет человек, под крышу проситься будет. Большой купец, предприниматель, мать!.. Все Сокольники откупил, все тут его – качели-карусели, пруды, песочницы, шалманы и эта забегаловка… Весной желает рынок ставить, с продуктами и барахлом. В общем, на подъеме мужик, да братки мешают. Помочь ему надо. Само собою, не бесплатно, а за хорошую капусту. – Он опрокинул в глотку стакан и прохрипел: – Вот я и говорю: пять отделений есть, шестое смастерим. Бери, владей! И будет, Лешенька, власть твоя и воля от реки Яузы до железной дороги, и от Стромынки до Ростокинской!

– Выходит, вербуешь меня? Из «стрелков» в «варяги»?

– Ну а чего? Сокирянского не взял, Федорченко не взял, Бокия не взял, а тебя – со всей охотой! Ты молодой, резвый… – Перфильев взглянул на часы. – Минут через сорок явится клиент, я тебя представлю и скажу: вот, дорогой, твоя защита и опора, самая твердая власть! Прошу любить и жаловать! – Тут он заметил, что Каргин мрачнеет, и торопливо произнес: – Ты ведь рапорт уже подал, Леха? Мне Федорченко говорил… Не ошибся?

– Нет. Не ошибся.

– Ну и что делать-то думаешь? Чем кормиться? Из казармы тебя попрут, жилье купить – приличные деньги нужны, а ежели женишься, так и того побольше. Семья, брат, она…

Пышная официантка подплыла к их столику, и Перфильев смолк.

– Все съели, все выпили, молодые люди? Все, кроме водки? А Михал Михалыч велел, чтоб на столе у вас не пустовало. Еще по шашлычку? Вина? Коньяк есть молдавский, если хотите… севрюжки могу нарезать… салатик с крабами…

– Брось козлов обхаживать, маманька, нам тащи! – рявкнули из угла. – Крабов, бля, с севрюгой! И коньяк… Что молчала про коньяк, лахудра?

Перфильев начал приподниматься, не спуская взгляда с Каргина.

– Так идешь ко мне на службу, Алексей? Да или нет? Ежели идешь, так мебель вместе вынесем.

– Вынести я не прочь, а насчет службы извини, – Каргин развел руками. – Я уже завербовался. В Легион.

– А зря! – Резким движением Влад выплеснул водку в рот, крякнул и утерся рукавом. – Не дай бог пулю схлопочешь в Легионе, а тут… Ты погляди, от чего отказываешься… от какой власти, какого удовольствия!

Он словно перетек от стола к столу, вышиб стул под самым горластым бритоголовым и ткнул его пальцами под челюсть. Тот свалился как мешок с песком. Двое его приятелей вскочили – каждый на голову выше Перфильева.

Официантка ойкнула, стиснула в испуге руки, потом всем телом развернулась к Каргину.

– Вы… вы другу помочь не хотите?

– Я помогу, – сказал Каргин. – Их ведь выносить придется, а груз не маленький.

Влад отступил, явно не желая нанести ущерб посуде и столу. Противники ринулись за ним, столкнулись, правый получил коленом в пах, левый – кулаком по уху.

– Эй, папаша, двери отвори! – приказал Перфильев гардеробщику. – Щас гостей проводим… Х-ха!

Он заехал локтем под ребра тому, кто еще держался на ногах. Двое других валялись меж перевернутых стульев: один, распялив рот, пытался сделать вдох, другой стонал, схватившись за промежность.

Дверь широко распахнулась, морозный воздух хлынул в помещение, клубясь белесоватым паром. Выкрутив руку бритоголовому, Перфильев ловко направил его в дверной проем, дал прощального пинка, вернулся и примерился к стонавшему страдальцу. Взял за ворот, потащил, бросил, пробормотал: «Ну, тяжелый, гад!» – вцепился в ноги и все же выволок за дверь. Снова вернулся, крикнул гардеробщику: «Вещички им выбрось, папаша!» – приподнял последнего врага, подсунул стул ему под задницу и деловито осведомился:

– Рассчитываться будем или как?

– Падла… – выдохнул бритоголовый, – ну, падла…

– Ты еще не знаешь, какая я падла, – сообщил Перфильев. – Будет желание, так я вас всех закопаю, быстро и глубоко. И лопатка у меня с собой. Хочешь поглядеть?

Он полез за пазуху и вытащил пистолет. Глаза у бритоголового округлились. Будто загипнотизированный, он достал бумажник и, отсчитав пяток купюр, бросил рядом с тарелкой.

– А за беспокойство? – напомнил Перфильев. – За беспокойство где?

На стол легла еще одна банкнота.

– Мало! Ругань в общественных местах плюс оскорбление дамы… – Влад покосился на официантку, – …которая при исполнении. Опять же мои труды и раны… Видишь – во!.. – ссадина на кулаке! Так что выворачивай карманцы, да пошустрей.