Вечером Степа принял снотворное, и ему приснились похороны. Он стоял возле могилы, на дне которой лежал розовый пластмассовый гробик. В нем была идея, которая родилась у него днем. Степе хотелось вскрыть гробик, чтобы посмотреть, как выглядят мертвые идеи, но он не решался, потому что был в этом печальном месте не один.

На другом краю могилы сидел пьяный сурок в шапке-ушанке, на которой сверкала начищенная кокарда с буквой «альфа». Оправдываясь, сурок что-то лопотал в мобильный и моргал красными глазами. На шее у него виднелись два больших фиолетовых засоса. Степа, чтобы не обидеть его, делал вид, что слушает через прижатую к уху расческу. Но думал он совсем о другом — о том, что не будет менять названия своего банка, просто станет относиться к планете, на которой живет, немного хуже. И все.

Утром Степа проснулся разбитый и отменил обе назначенные на день встречи.

43

Через несколько дней на стол перед Степой легла красная сафьяновая папка со справкой по «Дельта-кредиту», которую подготовила Мюс. В папке была большая цветная фотография и девять покрытых мелким шрифтом страниц. От каждой из них у Степы осталось такое чувство, будто ему дали кулаком по роже — причем каждый раз удар наносился под другим углом, чтобы он не привыкал.

Президента банка звали Георгий Варфоломеевич Сракандаев. Он происходил из старообрядческого рода, где мужчин несколько веков подряд называли только именами «Георгий» и «Варфоломей». Не надо было быть индейцем-следопытом, чтобы распознать в имени «Георгий» то же число, которое, злобно хохоча, заявляло о себе в слогане «Дельта-кредит. Полная гамма услуг!». Первой шла четвертая буква алфавита, в слове было три гласных. Вопросы есть? Нет. Но этим не ограничивалось: инициалы Георгия Варфоломеевича, «Г» и «В», тоже давали «43»! Мало того, Степа ясно слышал в слове «Сракандаев» чуть искаженный корень «сорок», а в конце, чтобы не оставалось никаких сомнений, снова стояла третья буква алфавита. Тройное зло — очевидное, наглое, жирное, самодовольное, уверенное в своей безнаказанности и даже не думающее скрываться.

В справке говорилось, что друзья и партнеры по бизнесу называют Сракандаева Жорой, и в светской хронике он фигурирует только под этим именем.

ЖОРА СРАКАНДАЕВ… Степа долго-долго вглядывался в это странное словосочетание, похожее на червя. Буква «Ж» напоминала челюсти-жвала, следующая за ним «о» — ротовое отверстие, а конечная «в» — округлые мягкие ягодицы. Первое слово как бы ело; второе — оправлялось; все остальные буквы были органами пищеварительного тракта. Это словосочетание медленно двигалось влево, в область непожранного, а то, что стояло в строке справа от него, казалось выброшенным из организма калом… Но Степа понимал, что такое восприятие могло быть обусловлено его предубежденностью, и другой человек не заметил бы ничего подобного.

В те времена, когда Степин «Sun-bank» был еще «Санбанком», сракандаевская «Дельта» называлась «Мунспецбанком». Прочитав это слово, Степа почувствовал томление в груди и несколько секунд дожидался, пока оно пройдет. Из дальнейшего следовало, что это — сокращенное «муниципальный» и не имеет никакого отношения к английскому «Moon». Но ведь и «Sun» из его собственного логотипа когда-то означало не солнце, а санитарию. Выходила странная вещь: фирма, начинавшая когда-то с тех же форм социальной мимикрии, что и «Санбанк», была с самого начала абсолютным антиподом его солнечного детища. Такое, Степа чувствовал, не могло быть простым совпадением.

Перевернув еще одну страницу, он получил новый удар. Адрес «Дельта-кредита» был такой — улица Курской битвы, дом сорок три. Еще одно совпадение? Степа криво ухмыльнулся. Не просто Курская улица, улица Курской битвы.

Он хорошо помнил, каких трудов стоило найти подходящий особняк за номером тридцать четыре для здания «Санбанка» — были проверены все улицы внутри Садового кольца, а потом на взятки ушло столько денег, что ими можно было бы серьезно поддержать отечественное ракетостроение. Его лунный брат (а в этом Степа уже не сомневался) оказался куда удачливей — боги зла послали ему не просто дом номер сорок три, а дом номер сорок три на улице Курской битвы. Степа не мог подкрепить свою догадку ни одним рациональным аргументом, но был уверен, что Курская битва 1943 года занимала в личной мифологии Сракандаева такое же место, как и в его собственной, только с обратным знаком.

Больше того, «Дельта» была таким же карманным банком, как и Степино детище (может, чуть посерьезней), и тоже была некоторым образом связана с нефтью и трубой, только обслуживала русско-немецкий консорциум «Айн Нене», зарегистрированный для ухода от налогов на территории Ненецкого автономного округа. Про «Айн Нене» удалось узнать на удивление мало — концы были спрятаны в воду так хорошо, что это тоже походило на семейный бизнес. Если так, Сракандаев был серьезным врагом, очень серьезным.

Но Степа не собирался сдаваться без боя. После заключения контракта с «Ойл Эве» он и сам предполагал, что работает на семейный бизнес (поэтому, попав в компанию, где кто-нибудь начинал высказываться про Татьяну Дьяченко или Романа Абрамовича, он вставал и с гордо поднятой головой выходил из комнаты). Так что весовая категория была одна.

Еще про Сракандаева было известно, что в свободное от работы на главного клиента время он занимался тем, что помогал надежно уводить из страны деньги — но проценты за это брал огромные, около пяти-шести. Кроме того, ходили слухи, что в бурные девяностые он заказал нескольких человек — но доказательств, естественно, не было.

В остальном бизнес Сракандаева строился вдоль тех же силовых линий, что и Степин. Удивляться тут было нечему: других в природе уже не встречалось. Может быть, их вообще никогда и не существовало, просто раньше, в романтические времена первоначального накопления, казалось, что они есть? Это был вопрос отвлеченный и философский, а такие, Степа знал, внятных ответов не имеют.

В практической области ответа тоже не ожидалось, но по другой причине: там уже давно не возникало никаких вопросов. С первого взгляда было ясно, что схемы, которые применял «Дельта-кредит», ничем не отличались от бизнес-технологий «Санбанка». И Степа, и Сракандаев были маленькими живыми винтиками в двигателе непостижимого уму мерседеса — березового «Геландевагена» с тремя мигалками, который сменил гоголевскую птицу-тройку, и так же неудержимо — чу! — несся в никуда по заснеженной равнине истории.

У каждого из них имелось свое уникальное место на общенациональной экономической синусоиде, но функция была одна и та же

— сама синусоида, и это не могло быть иначе, потому что в любом другом случае мест на ней у Степы со Сракандаевым уже не оказалось бы. Чисто тригонометрия. В среду наступала Степина очередь перевести, обналичить, снять, откинуть, отмазать, отстегнуть, отогнать и откатить, а в четверг приходила очередь Сракандаева, и в эти минуты каждый из них был, возможно, самым важным для страны человеком. Но этим календарным сдвигом разница между двумя банками по большому счету и ограничивалась — в остальном они были экономическими близнецами, и даже крышевал их, как выяснилось, один и тот же джедай — Леня Лебедкин.

Зато как люди Степа и Сракандаев отличались очень сильно. Так, во всяком случае, следовало из досье.

Сракандаев слыл покровителем изящных искусств и имел множество друзей среди московской богемы. Степа эту публику презирал, полагая, что богема существует главным образом для того, чтобы скрашивать досуг дорогих адвокатов.

Сракандаев собирал картины современных художников. Степа считал всех их без исключения наперсточниками духа, причем нечистого.

Сракандаев проводил ночи в элитных ночных клубах. Степу туда было не заманить.

Сракандаев ездил на «Астон-Мартине» (модели «Vanquish 12», как у Джеймса Бонда, только у Бонда не было мигалки, а у Сракандаева была). Степа предпочитал солидно-патриотичный «Русич-У700», сделанный на основе классического «Геландевагена» (у него была одна из первых моделей штутгартского бюро по доводке «Брабусов» для клиентов из России, и он страшно ею гордился, хоть купил машину не новой).

Сракандаев любил водить сам. Степу, который терпеть не мог сидеть за рулем, возил шофер.

Словом, разница между ними была такая же, как между числами «34» и «43», — вся возможная плюс еще немного.

В справке приводилось два странных факта со ссылкой на «конфиденциальные источники». Во-первых, рабочий кабинет Сракандаева в «Дельта-кредите» был обит пробкой для звукоизоляции. Зачем, было непонятно. Во-вторых, в богемных кругах Сракандаева называли «Ослик Семь Центов». Почему ему дали такое прозвище, Мюс не смогла установить.

Степа в десятый раз поглядел на фотографию. На него смотрело глуповато-добродушное лицо с рыжеватыми усами и чуть косыми щелками хитреньких глаз. Захлопнув папку, Степа уставился в окно.

«Ослик, — подумат он, — но почему ослик? При чем тут ослик? Может быть, так: ноги дают цифру четыре, а уши плюс хвост дают три, итого получаем известно что… Но почему сначала ноги? И почему хвост надо считать с ушами, а не с ногами? Он ведь ближе к ногам. Одни загадки. Что это за «семь центов»? Наверно, сначала тоже был пакт с семеркой. А потом — четыре плюс три? Вместо моих три плюс четыре? Похоже. Правильно говорят, что зло — это просто зеркальное отражение добра. Но почему центы? Ах, если б знать, если б только знать».

43

Офис «Дельта-кредита» размещался в довольно странном здании. Это была полуразрушенная церковь, не представлявшая, видимо, ни исторической, ни архитектурной ценности: патриархия не предъявила на нее прав. Архитектор восстановил ее необычным способом: в завершенном виде здание выглядело не как отреставрированный храм, а как странный гибрид — модерновая конструкция, встроенная в чуть укрепленные стальными стяжками развалины. Небольшая пирамида из графитового стекла, вписанная в кирпичные руины, читалась как буква «дельта» — в общем, вышло стильно, остроумно и в меру святотатственно. Степа испытал зависть — его собственный офис, располагавшийся в солидном особняке, выглядел по сравнению с этим авангардным шиком по-купечески пошло.

Несколько раз проехав мимо «Дельта-кредита» на машине, Степа решился наконец проникнуть на враждебную территорию. Перед этим он в первый раз в жизни загримировался.

У него уже много лет пылилась в шкафу пегая борода, купленная спьяну в лондонском театральном магазине вместе с тюбиком спецклея. Она сделала его похожим на чеченского полевого командира. Немного подумав, он натянул свитер крупной вязки а-ля Хемингуэй, чем окончательно закрепил сходство с сепаратистом в поисках жанра.

Возможно, именно по этой причине охрана пустила его внутрь без расспросов, хотя у Степы наготове был проспект «Дельта-кредита» и вопросник по поводу кредитования — в крайнем случае он собирался выдать себя за ходока от бизнесменов из Сибири. В приемной дожидалось несколько человек. У двери в кабинет Сракандаева сидела секретарша. Степа быстро сел в кресло возле входной двери, закинул ногу за ногу и закрылся потрепанным номером «Коммерсанта» с большим портретом Березовского на первой полосе.

Этот камуфляж не был случайной импровизацией. Степа знал, что в мозгу любой секретарши имеется область, по функциям близкая к определителю «свой — чужой» на станции противовоздушной обороны. Как именно этот определитель работает, Степа не имел понятия. Зато он знал, как его обмануть. Это был, можно сказать, боевой опыт — именно так один сумасшедший, точно знавший, где находится вход в Шамбалу, целый день прятался в его собственной приемной прямо напротив стола Мюс, которая потом долго не могла понять, откуда он выскочил при появлении Степы.

— Прямо из воздуха, — говорила она, разводя руками. — Incredible!«Невероятно!» Может, он и правда знает, где эта Шамбала?

Теперь у Степы в руках была та самая газета, конфискованная у сумасшедшего охраной (он не знал, что именно ставит такую надежную помеху вражеским радарам — портрет Березовского, слово «Коммерсант», или вся икебана, поэтому решил не рисковать). Все произошло, как Степа и надеялся: секретарша Сракандаева подняла на него глаза, увидела фото на первой полосе и тут же о чем-то задумалась. Вопроса о цели визита не последовало.

Оглядывая приемную из-за газеты в крошечный японский монокуляр. Степа словно открывал карты адского пасьянса. Они ложились одна к одной.

На стене висели две картины — маленькая и большая. Обе на военную тему, по последней моде, но Степа быстро понял, в чем их подлинный смысл.

Первая, очень старая, изображала отряд гусар, несущийся куда-то сквозь клубы голубого перистого дыма (в небе над ними висела аккуратная красная надпись: «Семену Кожеурову на память от бойцов четвертой Гвардейской орденоносной штрафной бронетанковой дивизии»). Вроде бы во всем этом не было никакого криминала, но картина называлась «Прорыв». Сорок третья гексаграмма «Книги Перемен» — комментарии были излишни.

С большой картиной дело обстояло еще мрачнее. Ее автором был некий Лукас Сапрыкин — видимо, кто-то из богемных приятелей

Сракандаева. Она называлась «Курская битва». Одного этого было достаточно, чтобы испортить Степе настроение на весь день. Но то, как именно Лукас Сапрыкин увидел Курскую битву, вызвало у Степы спазм предсердечной тоски. Картина изображала розовую «тридцатьчетверку», стоящую посреди поля, по которому бродили огромные тигры. На башне танка сидел на четвереньках голый человек в маске Бэтмана и гадил прямо в открытый люк.

После этого удара под дых Степа уже не удивился, опознав истребитель «МиГ-29» в модели самолета, стоявшей на столике в углу приемной. Это было естественно — число «29» являлось главным союзником сорока трех, и где же было обретаться его ядовитым щенятам, как не в логове зверя. Дальнейший осмотр помещения, возможно, открыл бы Степе новые сближения и смыслы, но тут в приемную вошел раскрасневшийся с холода Сракандаев.

Он был такой же, как на фотографии, — похожий на хитрого хомячка, знавшего что-то такое, что делало его главнее не только лисы, волка и медведя, но и голого Березовского с калькулятором в руке.

— Вы ко мне? — спросил Сракандаев, пальцем отводя Степину газету.

Секретарша изумленно поглядела на Степу, потом — испуганно — на босса, потом опять на Степу.

— Я… — начал Степа, складывая газету, — я…

— Придется часик подождать. У меня одно дельце… Зоя, угости господина чаем, — сказал Сракандаев и прошел в кабинет. Степа успел заметить необычайно толстый дверной торец.

— Простите, — вставая из-за стола, заговорила секретарша, — господин… э-э-э… А вы, собственно, по каком вопросу?

— По личному, — тоже вставая и пятясь к выходу, ответил Степа. — Одну секундочку. Пидараску в машине забыл… То есть, извините, барсетку.

Закрыв за собой дверь, он со спокойным достоинством дошел до ворот, у которых стояла будка с охранником, вышел на улицу и, легко, как во сне, понесся по улице вниз.

10 000

Степу восхищала принятая в восточной поэзии форма хайку. Их было очень легко писать — за триста долларов его обучил этому Простислав. Не надо было подыскивать рифмы, мучаться с размером. Достаточно было разбить спонтанно родившиеся в сердце слова на три строчки и проверить, не встречается ли среди них слово «километр». Если оно встречалось, надо было заменить его на «ли». После этого можно было целую минуту ощушать себя азиатом высокой души, что Степе очень нравилось, несмотря на косые взгляды Мюс.

Обдумав свой визит в «Дельта-кредит», он сложил следующие строки:

Десять тысяч ли за спиной.

Иные птицы поют в ночи, А грабли все те же. Что это за иные птицы и десять тысяч ли, Степа сам не понимал, поскольку написал про них просто для красоты. Зато он хорошо знал, что это за грабли.

Пытаться выполоть ростки числа «43» было бесполезно, он понял это еще в те дни, когда расстреливал тарелки и кефирные пакеты у себя на даче, а потом увольнял меченых злом сотрудников. Лезть в нору Сракандаева было еще глупее. Вроде бы это было ясно. И вот он чуть не попал в расставленный самому себе капкан. Даже думать не хотелось, что за скандал случился бы, задержи его охрана Сракандаева для установления личности…

Правильный путь лежал в диаметрально противоположной стороне. Что делал Сракандаев, вешая у себя в приемной картину «Курская битва»? В полном соответствии с учением Бинги, он укреплял позиции того числа, которому служил (после визита в его офис никаких сомнений в этом у Степы не осталось). Следовало делать то же самое.

Степа был близок к верному решению, когда ему пришла в голову мысль переименоваться в «Гамма-банк». Чем это кончилось, известно — из пустоты ему навстречу вывалился Ослик Семь Центов («Почему ослик? Ну почему? — в сотый раз подумал Степа, и в сотый раз повторил себе: — Не отвлекаться!»). Однако неудача с проектом «Гамма-банка» не означала, что порочна сама идея — ее можно было воплотить в жизнь множеством способов.

Если «34» нельзя было спрятать в названии финансовой структуры, его можно было тайно вставить, например, в название телепередачи. Такое решение было значительно мощнее с энергетической точки зрения — высветить заветное число на экране было все равно что записать его огромными цифрами на небе.

После кропотливого просеивания вариантов Степа придумал нечто такое, чему приятно поразился сам. И чем больше он думал о своей новой находке, тем сильнее она его радовала. Но надо было спешить — времени оставалось в обрез.

Мюс дулась на него в последнее время, и он рад был лишний раз показать, как ценит ее помощь.

— Мюсюсь, — сказал он, — без тебя опять никуда. У Пикачу появилась идея новой телепередачи. Помнишь, нам один человек придумывал текст для стенда на Рублевке? Циничный специалист? Можешь его найти, киска? Возможен большой заказ. И, кстати, подготовь по нему самому информацию — дело такое, что надо знать, с кем работаешь.

Циничный специалист прибыл на следующий день. Ознакомившись со справкой, которую приготовила Мюс, Степа заранее проникся к нему смесью уважения и брезгливости, но впечатление от встречи перекрыло все ожидания.

Его звали Малюта. Это был здоровенный мрачный жлоб с жидкой ленинской бородкой (она казалась не просто козлиной, а именно ленинской оттого, что Малюта рано облысел). Одет он был в камуфляжные штаны и красную майку с закавыченной надписью:

«Ghostmodernizm Rulez!»

На первой минуте разговора Малюта потребовал аванс в десять тысяч долларов.

Степа хотел указать ему на дверь, но вспомнил, что в сочиненном недавно хайку присутствовала эта же цифра, взявшаяся непонятно откуда. Могло ли быть так, что числа посылали ему знак? Степа нажал клавишу селектора и попросил Мюс приготовить деньги. А затем предложил Малюте показать какие-нибудь из своих работ.

— У меня такая профессия, — сказал Малюта, — что лучших своих работ я показать не могу. Хотя все их видели. Все делается строго конфиденциально. Поэтому у меня тут в папочке в основном экспортные проекты. Ну и болванки — просто чтоб ознакомить со спектром возможных услуг…

Степа открыл папочку и углубился в чтение.

Внутри было много всего, в том числе разработки PR-концепций для

Наполеона Бонапарта, Бату-хана и прочих кровавых исторических фигур. Раздел под названием «Персидские мотивы» был посвящен вооруженному исламу. Он был большей частью на английском, так как предназначался, по словам Малюты, для богатых нефтяных арабов. Степа особенно выделил два слогана для Аль-Каеды:

«Al-Qaeda. People who care»«Аль-Каеда. Люди, которым не все равно.». и

«Al-Qaeda. Men in White»«Аль-Каеда. Люди в Белом.».

Был и слоган для «Хамас»:

«Hamaz. All it takes is a gentle touch of a button!»«Хамас.

Просто нажми на кнопку.»

Снизу была приписка карандашом: «Украдено CNN text». Кое-чего из персидских мотивов Степа просто не понял, как, например, следующую рекламу виски:

«No matter what your journey is, keep walking!«Куда бы ты ни направлялся — продолжай шагать! (слоган виски Johnny Walker) Джонни

Вокер Линд. Талибан США. Зеленая этикетка.»

Johnny Walker Lyndh, Taliban USA.

The Green Label».

Степа поднял глаза.

— И чего, покупают?

— В Саудовскую Аравию со свистом уходит, — ответил Малюта. -

Правда, не знаю, что они там с ними делают. Может, в гаремах на стены вешают.

— В Саудовскую Аравию? — недоверчиво переспросил Степа.

Малюта кивнул.

— Очень реальная клиентская база, — сказал он. — Нормальные люди, нам бы таких побольше. Я им даже апгрейд национального флага придумал. В оригинале пальма, а под ней две сабельки. А у меня эскиз есть, где вместо сабель скрещенные box-cutters, в смысле эти разрезатели коробок. И выглядит современно, и национальный колорит сохранен…

— И чего они сказали?

— Я не показывал, — ответил Малюта. — Пока рано. А вот лет через пять, как обстановка дозреет, можно будет говорить. Вполне реальный вариант, между прочим.

Отдельное место в папке занимала полностью разработанная концепция-болванка для политической партии крупных латифундистов под названием «Имущие вместе». Она включала моцартиански вдохновенный манифест на десяти страницах, назидательное обращение к согражданам, тезисы по работе с сельской молодежью и прочее. Насколько Степа мог судить, все было сделано очень грамотно. Особенно впечатляла центральная идеологема движения — «Семейные ценности». Степа даже не сразу понял. А когда понял, уважительно кивнул головой — это дорого стоило. Главное, такая гуманистическая идеология выигрышно смотрелась бы на международной арене, где никто и не понял бы, о какой семье речь.

Концепция включала визуальные материалы. Сильное впечатление на Степу произвел плакат, где озверевший бородатый чечен, похожий на молодого Карла Маркса, тянул загребущую лапу-свастику к груди матери-родины, которая держала на руках младенца с полными византийской грусти глазами. За спиной матери-родины был сельско-индустриальный пейзаж со свекольно-алюминиевыми коннотациями. Усатый гренадер в кивере с двуглавым орлом втыкал в лапу чечена сине-бело-красный штык.

Плакат пересекала тревожная кровавая надпись:

«Руки прочь от семейных ценностей!»

Был и другой вариант, где бородатый чечен с красным флагом, покрытым зелеными письменами, и гранатой в зубах пытался взобраться на сверкающую нефтяную вышку, но луч прожектора, которыми управляли бравые ребята в триколор-трико, вырывал его зловещую фигуру из темноты (этот плакат Степе понравился меньше — он определенно был содран с одной из известных картин на тему «штурм рейхстага»).

Малюта разработал не только лозунги нового движения («Семейные ценности — это наше все!»; сокращенный, энергичный вариант — «Наше все!»), но и в общих чертах наметил, откуда исходит угроза миру:

«Конкретное наполнение образа врага будет обдумано позднее. В настоящий момент предлагается только название-идентификатор «Козлополиты» (вариант — «Лолиты и Козлополиты»), обеспечивающее такую же культурную преемственность, как и представленные визуальные решения, ориентированные на генеральную линию по активации «дремлющего» подсознательного психосостава». Еще через страницу Степа наткнулся на загадочный лист с рукописными строчками: