Первей чуть улыбнулся, и женщина сжалась. Пёс снова глухо зарычал, шерсть на загривке встала дыбом. Первей поморщился — уж собака-то была тут совершенно ни при чём. Он привычно сосредоточился, чувствуя, как по телу пробегает такая знакомая волна дрожи, и затем вроде как холодок… Всё.
Пёс лежал на боку, вывалив язык и закрыв глаза, и только лёгкое вздымание густой шерсти на боку свидетельствовало, что животное живо — просто спит.
Колдунья откинулась, глаза её расширились.
— Ты кто? — а руки-то как трясутся, тонкие длинные пальцы вцепились в край стола так, что ногти посинели…
Первей снова чуть улыбнулся, устало и сожалеющее.
— Кто я? Исполнитель.
Пани Эльжбета вскочила, сделала неловкое движение к двери и упала. Первей тоже встал, обошёл стол кругом, осторожно помог молодой женщине подняться.
— Не надо, пани. Убежать вам не удастся, уверяю.
— Ты не из святой инквизиции, и ты не из суда, нет… Кто ты?
Первей снова чуть улыбнулся, печально.
— Я же сказал.
Женщина облизала губы.
— Я не виновата. Я не виновата ни в чём!
— Виновата, пани Эльжбета.
— Одарка была дура, если бы я знала, что она такая дура…
— Да, это отчасти правда, несчастная не страдала избытком ума. А Кристина Пивень?
Колдунья тяжело дышала, с ужасом глядя на собеседника.
— А Анита Поплавска? Чудесней девушки не было во всей округе, так говорят все, кто её знал. За что вы её извели?
— При чём тут я? — женщина вскинулась — Её мачеха так и так извела бы, не мытьём, так катаньем!
— И вы помогли ей. И отрава-то какая чудесная — один крохотный флакончик, и бедная девушка начала сохнуть, чахнуть, и вот уже вместо свадьбы — похороны… А Олеся Никитиха?
— Да я-то тут при чём? — окончательно взъярилась пани Эльжбета. — Она сама не хотела…
— Неправда, она колебалась. Она очень сильно колебалась, она не хотела травить плод. Она умерла в муках, и виной этому — вы!
Колдунья сидела теперь в углу, сжавшись, как загнанный лесной зверёк.
— И это не всё. Одна весьма энергичная вдова, питая нежную страсть к молоденьким юношам, решила устроить своё семейное счастье при помощи ваших снадобий и заговоров. Юношу, страстно любившего одну девушку, напоили зельем и в бессознательном состоянии привезли сюда. Вы кое-что умеете, пани, признаю — после ваших трудов восемнадцатилетний парень таскался за сорокапятилетней вдовой, как телок за мамкой. Вот только семейное счастье той панны длилось недолго: брошенная девушка утопилась, а узнав об этом, несчастный парень преодолел заклятье, убил вдовушку и поджёг дом, где и сгорел сам. Итог — три трупа на вашей совести, ещё три.
— Этого никто не видел! Это невозможно доказать! Вы никогда не сможете это доказать!
Первей снова печально улыбнулся.
— Я не собираюсь ничего доказывать, я же не королевский прокурор. Я всего лишь Исполнитель.
Первей встал. Мерзко, как мерзко… А может, ослушаться? Рубануть её с оттягом, или прямой удар мечом в солнечное сплетение… Или в горло…
Бесполезно. Он хорошо знал это — бесполезно пытаться изменить условия Приговора. Ничего толкового из этого не выйдет, и жертва умрёт куда жутче, и самому потом будет так худо, что и не передать…
— Раздевайся! — бросил он колдунье. В глазах молодой женщины мелькнуло удивление, сменившееся отчаянной надеждой. Она встала, сбросила с плеч платок, не торопясь развязала пояс — юбка упала на землю. За ней скользнула вышитая рубаха, и молодая женщина уже стояла перед ним, нагая, и высокие груди вздымались тяжко, целясь в него сосками. Колдунья уже улыбалась, дразняще-загадочно.
— Я готова искупить свою вину, пан рыцарь, вы не пожалеете.
* * *— А-ах, коханый мой…
Пани Эльжбета ворковала, страстно изгибаясь, стараясь разогреть пана рыцаря. Она действительно была очень хороша в постели, эта пани, вот только Первею было всё равно. Он огуливал её ровно и мощно, как бык корову — никаких ласк и поцелуев, тем более никаких нежных слов. Работа, такая работа.
Закончив, Первей встал и начал одеваться. Колдунья смотрела на него, притихнув — что-то почуяла?
— Не убивай меня… — вдруг хрипло попросила она.
Рыцарь промолчал. Обул сапоги, сел на лавку. Привычно сосредоточился, чувствуя, как по телу побежала дрожь.
— Спи!
Да, колдунья, даже вот такая самоучка — это вам не дубообразные лесные разбойники. Пани Эльжбета сопротивлялась гипнозу, выскальзывая, как угорь, и когда она всё-таки уснула, Первей сам готов был свалиться под лавку. Ну и денёк… Сперва разбойнички, теперь вот это дело… Всю ману сжёг, и когда ещё восстановишься теперь… И спать сейчас нельзя, вот проклятье!
Пани Эльжбета уже спала, дышала ровно и тихо, как ребёнок. Её веки чуть трепетали во сне, лицо разгладилось, и она выглядела удивительно красивой и какой-то невинной. Возможно, сейчас её ещё можно спасти, если как следует сделать спринцевание…
Когда рассвет забрезжил за окном, Первей встал и собрался выйти, не попрощавшись. Он уже открыл дверь…
— Спасибо тебе…
Колдунья смотрела на него, кутаясь в свой платок, наброшенный на голое тело.
— За что?
— Ты не убил меня.
Первей улыбнулся горько. Как мерзко, как гадко на душе…
— Я убил тебя. У тебя, правда, есть выбор — ты можешь испробовать на себе те зелья, которыми спровадила на тот свет этих женщин, или, к примеру, утопиться, как та девушка. Ты вольна выбрать свою смерть, у тебя есть немало времени. Но ты можешь и просто ничего не делать. Ты знаешь, что такое внематочная беременность?
Глаза колдуньи остекленели от ужаса, но это только на несколько вздохов, а затем в них протаяла ненависть.
— Будь ты проклят…
Рыцарь молча вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Разумеется. Он проклят, давно и надолго.
А может быть, навсегда?
* * *— … Нно, стоялые!
Возница вовсю понукал волов, но «стоялые» отнюдь не собирались торопиться. Животная мудрость подсказывала — пока солнце не начало клониться к закату, торопиться ни в коем случае нельзя, не то получишь на свой горб новую поклажу.
Неуклюжая сельская колымага-двуколка, с грубо сработанными колёсами, которые с некоторым натягом можно было признать круглыми, лениво ползла по разъезженной дороге, вьющейся среди куцых полей и густых перелесков. Возница, вертлявый мужичонка в разбитых опорках и поношенной одежде с типичным для здешних мест именем Янек, был рад попутчику. Сразу видно, парень из бывалых, и меч при нём, и сапоги — боец… Не так уж спокойно нынче на дорогах, чтобы пренебрегать какой-никакой защитой. Да и разговор в дороге дело не последнее.
— … А ещё в наших краях знамение было — хвост огненный в небесах, во! Ну, народ и давай размышлять, к чему — к войне ли, к голоду или к мору великому. Войны, слава те Господи, в ту пору не случилось, и урожай вроде как ничего… А вот мор промеж скотины случился изрядный…
Первей, удобно устроившись поверх мешков с зерном, внимал болтовне возчика, в нужных местах кивал головой и цокал языком, изображая полное понимание и где-то даже сочувствие. Ну разумеется, знамение… Конечно, Господь создал небесное чудо, комету, исключительно для того, чтобы предупредить пару сотен деревенских олухов о том, что надо тщательнее ухаживать за скотиной, не то передохнет…
— … А здешний пан Якуб Брановецкий о ту пору женился на немке, из самого Бреславля. Высокая, худая, и нашего брата — что чеха, что поляка, что мазова со словаком — не любит крепко. Сам-то пан смолоду был ничего, вспыльчив, да отходчив. Мужики вспоминают — бывалоча, рассердится, вспыхнет как порох, и ну всех подряд пороть. А то поскачет с челядью в местечко, жидов наловит да и устроит им суд вроде как. «Пошто, говорит, Христа распяли? Отвечайте, сволочи!». А что они ответят, скорняки да портные? Ну и велит им сечь друг друга во славу Господа нашего — сами, слышь, друг друга, вот потеха-то… А назавтра другой человек — улыбается, мол, не держите зла на шутку, и дарю вам недоимку, сапоги за то целуйте…
Первей слушал, кивая. В ту пору он ещё не перестал удивляться, насколько точно всё знает Голос Свыше, ведущий его. Всё так и было сообщено — буен, необуздан и самодур, но смолоду был лучше и порой совершал не совсем поганые поступки.
— … Это немка его испортила, Эльза та треклятая, — продолжал повествование Янек, ёрзая на сиденьи — затёк зад, очевидно… — Ну и пить стал без меры, это тоже… Причём, слыш-ка, что удумал: протянет верёвку поперёк дороги, слезай, приехали… Если благородный человек, тащит к себе в замок, пей-гуляй, пока пан не отпустит… Так-то соседи с ним и знаться перестали — зарубит ещё во хмелю…
— А если простой мужик попадётся? — спросил Первей.
— Ну… тогда как Бог даст. Может, чарку нальёт да сплясать заставит, а то сапоги вылизать велит…
Рыцарь сочувственно поцокал языком.
— Нелегко вам живётся тут, как погляжу.
— А где мужику легко, добрый пан? Да мне-то ладно, я за монастырём приписан…
— А как панёнок у него? — внезапно переменил тему Первей.
Янек поперхнулся. Помолчав, осторожно спросил.
— Пан рыцарь знает молодого пана Зигфрида?
— Сам не знаю. Однако слава далеко идёт, — прищурился рыцарь.
Возчик оглянулся так, будто за ними по пятам рысила стая волков.
— Не к ночи будь помянут он, тот паныч Зигфрид, да не обидится на меня пан рыцарь за такие слова. Не ангел папаша его, и мамаша ну чисто змея, да только оба они уже сыночка боятся вроде как. А ведь всего-то тринадцать годков… Мужики здешние крестятся да молятся по ночам — что-то будет, когда вырастет молодой панёнок…
Первей усмехнулся. Всё правильно, всё верно… Вероятно, молитвы местных поселян были таки услышаны.
И потому он здесь.
Дорога между тем углубилась в чащу, солнце, понемногу клонившееся к закату, скрылось за верхушками деревьев, и под лапами тёмных елей, подступавших к самой обочине, уже копился сумрак. Где-то заорал ворон, зловеще захохотала невидимая лесная птица. Возчик, придавленно втянув голову, замолк, и только негромкий скрип плохо смазанных колёс нарушал теперь настороженную тишину леса. Да уж, подумал Первей, только люди определённого склада могут жить в чаще ельника…
— Ну вот и замок, — вполголоса произнёс Янек, ещё сильнее втягивая голову в плечи.
Да, открывшееся взору строение могло с полным правом носить титул замка, а не просто укреплённой усадьбы. Четыре угловых башни под остроконечными свинцовыми кровлями щерились узкими бойницами, в серых стенах ни одного наружного окна… Даже мост через худосочный лесной ручей, огибающий замок, был не простой, а подъёмный, на цепях, уходивших в недра коренастой надвратной башни. Должно быть, в памяти строителей этой обители ещё свежи были страшные дни монгольского нашествия. Во всяком случае, без артиллерии этот замок не так просто взять даже полку королевских кирасиров.
И над всем этим возвышался самый что ни на есть настоящий донжон. Тот самый, так явственно увиденный Первеем в своём вещем сне.
Подъёмный мост начал неспешно, со скрежетом опускаться, тяжело лёг на гранитный предмосток, звякнув цепями. Ворота, напротив, распахнулись на удивление бесшумно — вероятно, петли бронзовые, мельком подумал рыцарь. С лязгом поползла вверх решётка. Первей усмехнулся. Сразу видно, тут живут открытые и весёлые люди…
Повозка нырнула в низкий зев надвратной башни, как в глотку великана, и очутилась в узком ущелье внутреннего двора, выложенного каменными плитами.
— Тпррр, стоялые! — скомандовал возчик, натягивая вожжи и оглядываясь. Откуда-то из недр замка звучал бубен, нестройно ревели песню пьяные голоса — слова разобрать было невозможно.
— А, Янек… — к вознице подошёл седоусый коренастый человек. — Привёз?
— Ну неужто просто так приехал? — бледно улыбнулся Янек.
— А это кто? — человек, судя по манерам, не то дворецкий, не то ключник, разглядывал Первея, как разновидность груза.
— Попутчик… О, здравствуйте, высокородная пани! — возчик согнулся в поясном поклоне.
Высокая дама, затянутая в чёрное, стояла на пороге, разглядывая новоприбывших цепкими холодными глазами. Ходить в чёрном при живом муже…
— Здравия желаю, достопочтенная пани Брановецкая! — вежливо склонил голову рыцарь. — Позвольте представиться — Бронислав Яблонский, странствующий рыцарь, прежде состоявший на королевской службе.
Достопочтенная пани скользнула глазами по лицу и ногам рыцаря, и взгляд её чуть смягчился.
— Не думаю, что после Кракова или Варшавы вас вдохновит эта дыра, пан Яблонский, но тем не менее рада приветствовать гостя.
Дверь, явно ведущая в подвал, окованная ржавыми железными полосами, с лязгом распахнулась, являя дневному свету колоритную фигуру — одетый в роскошный, но порядком засаленный наряд могучий мужчина с оплывшим от пьянства лицом, заросшим неухоженной бородой.
— А-а, Янек, чтоб твою матушку черти в аду сношали без продыху! Привёз?
— Так есть, ясновельможный пан!
— А это кто? — ясновельможный пан перекатил мутные буркалы на рыцаря.
— Добрый день, пан Брановецкий. Моё имя Бронислав Яблонский…
— А-а, благородный пан рыцарь! — медведем взревел пан Брановецкий. — Рад приветствовать! Эй, Брашек, неси-ка серебряную чару пану рыцарю! Прошу к столу!
— У вас какой-то праздник? — вежливо улыбнулся Первей.
— А у меня всегда праздник! Это вот у неё, — тычок рукой в сторону супруги, — каждый день траур!
Ну что же, подумал Первей. Обычное дело, если у супруга каждый день праздник…
* * *
— … Ты мне понравился, пан Бронислав! Всё, решено — остаёшься в гостях! Нет, нет, и слушать ничего не хочу!
