- Пойдем в палатку, человече, поговорим, - стариковых помощников не мучили давешние сомнения Слава, по поводу застывшего льда в глазах безоружного Лекаря, или, стоя сзади, они просто не встречали его взгляд, - пойдем, не бойся, - один из них тихонько постучал дубинкой по плечу Ванькова спасителя.

Лекарь не пошевелился, стоял, без тени интереса глядя в глаза старику. Тот улыбался, а мальчик чувствовал, что его сейчас стошнит от страха.

- Ну же, дядя, ножками, - тупой конец палки грубо ткнулся в поясницу целителя, - дедушку обижать смелый был, а теперь в штаны наклал?

Лекарь был неподвижен, у Ванко подкашивались ноги, и он бы уже грохнулся, не будь на плече большой теплой руки.

- Иди, сука, тебя люди по-хорошему просят, - улыбка сползла с лица старого, и мутноватый взгляд впился с колючей злостью.

Ванко не понял, каким образом Лекарь оказался лицом к нападающим. Он не знал, как сам очутился за спиной бойца. И уж тем более он не имел представления, почему тыкавший дубинкой стал с хрипом оседать, судорожно скребя пальцами по неестественно распухшему горлу. Миг - и второй нападающий застывает в широком замахе, юлой вертится перед Лекарем, сложившись пополам и высоко подняв руку, из которой уже выпало оружие. Хруст, глухой и короткий - в локте и запястье она перегибается, как не может гнуться рука нормального человека, веревкой опадает, а ее хозяин пинком отправляется навстречу третьему нападающему. Удар сердца - дубинка четвертого рассекает воздух, где мгновенье назад была голова защищающегося - тот уже позади, колени верзилы подгибаются, он словно приседает. Вихрь, едва уловимое движение, нападавший будто хочет заглянуть себе за спину, резко развернув голову. Первый уже не хрипит и таким же бездыханным кулем на него мягко сползает тело четвертого. Второй, тот который с рукой бледен и неподвижен, но, скорее всего, жив, напарник, сбитый его телом, в ужасе пятится назад, его благоразумие - залог личного благополучия в будущем. Сколько раз можно мигнуть за этот ничтожный промежуток времени? Ванко успел дважды. Сколько раз успел хлопнуть глазами старик, никто не считал - он не успел главного. Он не успел ретироваться, потому что тем же слитным движением справа от него вырастает Лекарь и коротко бьет ногой. На этот раз треск сухой и скрежещущий - колено работорговца сгибается внутрь.

- Ну, показывай дорогу, дедушка, - все также лениво шепчет целитель, забирая из ослабевших рук нечто безумно опасное, воронено-матовое, короткое и тупое и укладывая поверженного в грязь.

Муха не отстала и прохожий быстрым движением ловит ее на лету, сжимает кулак и бросает исковерканное тело себе под ноги - там она дергается в конвульсиях и перебирает лапками, человек продолжает путь.

- На голых баб посмотреть захотелось, - в голосе Лекаря нет эмоций, словно он разговаривает во сне.

Он даже не запыхался, замечает Ванко.

- Я… я не знал.

- Пацаненок… да… мы в твои годы…

Некоторое время они идут молча, Ванька потихоньку отпускает и в нем вновь просыпается любопытство и бесстрашие.

- Как больной ваш, жив еще?

- Пока не встал, но уже в сознании, разговаривает.

- А руки как, отрезали?

- Нет, заживают.

Ваньку не хочется вспоминать, как жутко, безобразно и отталкивающе, кусками отделялась от белеющих костей гниющая черная плоть. До сих пор жжет запястье в том месте, где его охватывали сухие и гладкие тонкие пальцы-когти, покрытые хрупким пергаментом вновь нарастающей кожи. И стоит перед глазами лицо: одна половина - просто лицо смертельно больного человека, другая - ошибка нерадивого гончара, бросившего на половине свою работу и смявшего, перекрутившего податливую глину. Безжизненный, неподвижный и никогда не закрывающийся глаз и белые губы, изогнутые в правом углу в вечной печальной усмешке, шепчущие заклинанием "Пацан, найди, найди, пацан".

- Гангрена и заживают, - прошептал под нос непонятное Лекарь, видно, его все-таки можно еще удивить, - будем назад возвращаться, обязательно посмотрю.

Торжище шло своим чередом и к следующему утру загулявший ночью Слав рассказывал землякам занимательную историю о том, как эти выродки-торговцы людьми похитили намедни маленького мальчика. Отец ребенка на их беду был мужик не промах, пришел в лагерь и перебил хозяев с охраной, освободил и сына и невольников, положив уйму народа. Работорговлю здесь не приветствовали, а потому особых разбирательств по происшествию не последовало. Непосредственный участник конфликта - Ванко мог бы многое пояснить домочадцам, однако понял, что афишировать свою роль в столь громком деле не стоит, промолчал.

Вместе с тем ярмарка удалась на редкость богатой и зрелищной, даже бывалые купцы, не раз бывавшие в местах и получше, признавали, что в подобном захолустье не ожидали увидеть такого стечения народа.

Практически каждый день отмечался маленькими происшествиями: где-то факир дыхнул пламенем и спалил несколько палаток, в другом месте с окраины на торжище забрела стая волков, подрала гостей, и их гоняли меж стоянок всем миром, то в Куте выловили тело утопленника, который накануне пьяным разгуливал по лагерю. Кому что на роду написано, от предопределенности не уйдешь - выжившие после Войны твердо верили в судьбу и старались не противиться ее капризам. Во второй половине случилось еще одно событие, ставшее, наверное, роковым в жизни маленького хутора Сивого.

Ванковы поиски казались безуспешными. Он рыскал повсюду, совал нос во все подозрительные на его взгляд места, но никого, подходящего под описание своего израненного друга, не встречал. Он примелькался во всех углах торгового поля и, со своей вездесущестью, стал многими узнаваемым участником всего ярмарочного действа.

- Куда спешишь, пострел? - зачастую приветствовали его то у одного, то у другого котла, - Заходи на кашу!

Миновали пока пристального мальчишечьего внимания лишь злосчастная палатка работорговцев - на бросок копья боялся подходить к ней паренек, и лагерь наемников, взятый на заметку еще в начале ярмарки.

Эти люди продолжали держаться особняком, за пределы обжитой территории старались не выходить, вели себя вызывающе и остальными гостями воспринимались враждебно. Кто-то рассказывал, что некоторые караванщики, подвергавшиеся нападениям за время своих странствий, опознали в них своих обидчиков, поговаривали, что здесь, на ярмарке, наемники присматриваются к будущим жертвам.

Случай помог Ваньку поближе познакомиться со странными гостями.

Он бесцельно, если смотреть со стороны, прохаживался недалеко от интересующей стоянки, когда из-за палаток показался долговязый малый лет семнадцати.

- Эй, деревня, иди сюда быстро, - окликнул он паренька, махнув рукой, чтобы стоящий в одиночестве Ванко не подумал, будто тот обращается к деревьям на опушке.

- Ну, - Ванко приблизился, пытался выглядеть уверенно и независимо.

- Гну, за мной иди, - молодой наемник нырнул под растяжку и приподнял полог, натянутый между палатками и скрывающий внутренне пространство от случайных глаз, - вынеси по шустрому.

Напротив мальчика стояло большое ведро, до верха полное нечистот. Все отходы жизнедеятельности посетители Осетровского торга доверяли спокойным водам текущей неподалеку Куты. Ванко вздохнул - отсюда тащить тяжелое и грозящее расплескаться ведро было прилично. Однако делать нечего, отказаться не позволяли ни необходимость побольше узнать о хозяевах лагеря, ни, тем более, приказной тон собеседника, могущего, в случае чего устроить взбучку не хуже зловредного старика.

Когда дело было сделано, Ванко на правах знакомого сунулся с пустым вонючим ведром внутрь лагеря. Его нанимателя видно не было, поблизости на стуле с матерчатыми спинкой и сиденьем, высоко закинув на такой же раскладной стол длинные ноги в обтягивающих кожаных штанах и сапогах с короткими голенищами, сидела симпатичная девица и ковыряла под ногтями кончиком узкого ножа.

- Вау! - неожиданно в двух вершках от щеки мальчика, упруго войдя в древесину и звонко вибрируя во вкопанном столбе, обдав лицо легким движением воздуха, возник стилет, - Каакие гости! Откуда ты, такой красивый?

В руке незнакомки уже танцевал родной брат дрожащего перед носом Ванко ножа. Поблескивая хищным лезвием, оружие завораживающе плясало, перекатываясь между пальцами, лезвие - рукоятка, словно привязанное.

- Просили, вот, я и вынес, - кивнул в сторону емкости Ванко.

- Фи, - смешно сморщила носик наемница, - Серый, слушай, наш Черенок еще сопли подобрать не успел, а уже вместо себя дерьмо таскать запрягает.

Из большой палатки показались двое: один среднего роста, коренастый и лысый, с глазами слегка навыкат, второй - чуть повыше, худощавый, с мелкими чертами лица и весь какой-то гибкий.

- Чего там? - поинтересовался худой.

- А вон - Черенок золотаря нанял.

Все уставились на Ванко, словно невесть откуда посреди дикого леса его повстречали. Под пристальными взглядами паренек чувствовал себя неуютно, тем более ему не было понятно - смеются его новые знакомые или всерьез говорят. Здоровое желание бросится наутек он в себе подавил - уж очень зловеще сверкало лезвие, описывая восьмерки вокруг пальцев девушки.

- Где этот урод? - процедил пучеглазый.

Его напарник заглянул в одну палатку, другую, нырнул внутрь, после чего оттуда вывалился подгоняемый затрещиной Черенок.

- Краб, ну что я… - подбежал он к коренастому, но не успел закончить, резко выброшенный локоть с хрустом встретился с переносицей и отбросил его назад.

Ванко с удивлением отметил, что на правой руке Краба отсутствуют средний и указательный пальцы. Черенок повалился на спину, потом неуклюже сел и прижал к лицу ладонь, из-под пригоршни потекла кровь.

- Кто это? - коренастая фигура надвинулась на барахтающегося наемника.

- Пацан, он тут по всему базару шастает, - всхлипнул Черенок.

- Что. Он. Здесь. Делает? - раздельно выплевывая слова, продолжал Краб.

- Ведро выносил, - заскулил юноша, - Краб, ну он бездомный наверно, по всему базару околачивается, его то тут, то там подкармливают, я видел. Думал пусть поработает, жратвы бы дали.

- Ага, думал, - нога в тяжелом сапоге хлестко приложилась в плечо, отчего Черенок вновь опрокинулся, - Стерве расскажи, она сказки любит. Благодетель хренов. Пошел вон!

Взгляд, которым наградили Ванко исподлобья, не обещал ничего хорошего, однако мальчишка его даже не заметил, так как на него теперь уставились рачьи глаза Краба.

- Ты кто?

- Ванко.

- Чего вынюхиваешь?

- Дяденька, кушать очень хочется, - решил поддержать Черенка Ванко.

- Не похож ты на оборванца, в городе живешь?

- Ага, - шмыгнул носом Ванко, завираясь окончательно.

- Краб, не мучай ребенка, что он, сам напросился? - вступилась Стерва и кошачьим движением обняла паренька за плечи, - Смотри, я вот его себе оставлю, усыновлю, таакой милашка.

- Хомячка лучше заведи, - хмыкнул Краб, - так, шкет, вали отсюда, еще раз встречу - уши с языком на суп пущу.

Отведать такого блюда, впрочем, как и менять родителей, особенного желания не было, поэтому дважды упрашивать Ванко не пришлось и отдышаться он смог, лишь добравшись до родной палатки. Последним, что он услышал в лагере наемников, были тихие слова, сказанные Серым: "В дело, Краб, надо быстрее - у людей от скуки мозги киснут".

И дело, похоже, не заставило себя ждать - к концу второго дня к городу выбрел окровавленный полуживой караванщик, член одного из выбывших накануне торговых обозов. Рассказанное им прозвучало шокирующее: многочисленный купеческий отряд был до последнего перебит в полудне пути нападающими, похожими по приметам на расположившихся лагерем наемников. Возбужденная толпа хлынула к предполагаемым обидчикам. Ванко и тут не остался в стороне и всему происшедшему оказался непосредственным свидетелем. Навстречу готовившим уже колья поострее мужикам вышли всего четверо: Краб с Серым и двое, знакомых мальчику лишь наглядно.

- Ну что надо, бараны? - не дав опомнится резко начал Серый.

- Ты нам не пастух, а мы тебе не овцы, - огрызнулся кто-то.

- А кто вы? Стадо! Один блеет - остальные подмемекивают. Что столпились? Крови волчьей попробовать хотите? Кишки свернет! - Серый прошелся перед столпившимися, действительно походил он на волка в этот момент, поджарого, смертельно опасного и готового прыгнуть, - А!? Бараны! Кому рога свернуть?

- Ты потише давай, порвем ведь ненароком!

- Паарвете?! Если затопчете только, быдло! А мне своей шкуры не жалко! Она и так латанная-перелатанная! Что!? Зато сколько вас мы положим - штабелями, Стая до зимы пировать будет!

Народ напирать уже переставал - оно подумать, кому досталось? Купцам, так эти знают, чем рискуют, если на охране сэкономили, с чего теперь простому люду под молотки идти? Да и наемники по всему звери опасные, тут четверо, вооружены лишь ножами, но за тонкой тканью палаток такие вещи ждать могут - кровью умоешься.

- Ты не ерепенься, а разобраться надо, - зашумели пришедшие.

- Так разбирайся, кто тебе не дает, - спокойно ответил Краб и положил руку на плечо - оттащил Серого, - вот как разберешься, доказать сможешь, приходи, нам расскажешь, а мы послушаем.

- Да кто они такие - нас судить, - надрывался Серый, - Краб, дай я их расшматаю!

- Шли бы вы по домам, не видите - ему совсем башню снесло, натворит дел, всем только хуже будет. Я вам зла не желаю.

Понуро, втянув плечи, порыкивая для виду, медленно начали расходиться люди. Только внимательные могли бы заметить в сгущающихся сумерках как понимающе переглянулись-ухмыльнулись Краб и Серый, возвращаясь в палатку. Ночь прошла без былого веселья, в угрюмом пьянстве и лишь самые озверевшие время от времени порывались пойти кончать отморозков. Благоразумные их удерживали - резни не хотел никто. Понятное дело, что утром никто не расстроился, а многие вздохнули с облегчением - наемники сняли лагерь и лишь остывшие кострища напоминали об убывших в неизвестном направлении. Дело, однако, этим не кончилось.

Ближе к вечеру с западной стороны клубы пыли на дороге известили о приближении конного отряда. Вновь загудел торг - не сулит ли беды появление неизвестных? Схватились за оружие, но потом вздохнули с облегчением - во главе всадников скакал Полк. Влетел на Главные ряды, погарцевал для виду и красиво соскочил с лошади. Дружинники резво посбрасывали с седел три пыльных связанных тюка-тела.

- Ваши знакомые? - поинтересовался Полк.

В двоих из окровавленных и вяло ворочающихся пленников опознать кого-либо было сложно - непримечательные личности, зато третью признали многие. На ее ладную задницу засматривались половина мужиков на ярмарке - Стерва.

- А, валки, добегались, - радостно зашумели собравшиеся, - а остальные твари где?

- Падальщиков выше по течению кормят, - ответил Полк и приподнял за локти Стерву, - Миледи, вам есть, что сказать уважаемым гостям?

На измазанном и окровавленном лице Стервы вдруг блеснула белозубая улыбка:

- Ой, блевать от вас тянет, пошли бы, помылись - хлевом сильно шмонит!

Всколыхнулась, взревела толпа:

- На колья! По кругу бабу!

Другие перешептывались:

- Огонь малышка, с такой бы покувыркаться!

- Она тебе яйца отгрызет, не подавится.

А Ванко Стерву было жаль. Сила в ней чувствовалась, шальная и необузданная но очень притягательная.

- Что делать с ними будешь? - поинтересовались у вожака.

- По закону. Только кончим тихо - не звери мы кровавые зрелища устраивать, и вам не позволю, не по-людски это видом крови и мучений взор услаждать. Ночь переночуют а поутру отведем в лес и кончим, - вскочил в седло Полк и дал знак забрать пленников.

В багряной дымке заходящего солнца величественным монументом застыла фигура всадника. Еле развевающийся длинный плащ, будто сложенные крылья, придавал сходство со спустившимся с небес ангелом-спасителем. Полк казался выше и мощнее, его осанка, уверенный вид говорили, кричали о том, что этот человек не умеет сотрясать воздух пустыми словами. Он пришел сюда навсегда.

- И впредь на нашей земле я непотребства терпеть не намерен. Так будет!

ГЛАВА 3

Сельский дурачек, плод кровосмесительной связи своих родителей, пригревшись на центральной площади, самозабвенно лепит из конских катышков нечто, напоминающее отдаленно фигурку человека. Похоже, он мнит себя Творцом и твердит об этом прохожим. Люди снисходительно улыбаются, он безобиден и кроток, он не в состоянии вызвать гнев богов. Великий ученый-алхимик в своем храме знаний, среди реторт и пробирок изучает тайнопись человеческого кода. Он жаждет сделать человека совершеннее: сильнее, умнее, быстрее и знает, как это сделать. Но догадывается ли он, беспечный, что порождает Чудовище?

Что станет мир без торговли? Не думайте, что караваны просто везут товар, в алчной надежде потуже набить мошну владельцев. Караваны несут свежий воздух, с их приходом в сердцах людей оживает надежда - они не чувствуют, что оторваны от всего мира, потому что их с другими удаленными и разрозненными поселениями-бусинами связывает в ожерелье Жизни тончайшая нить - караванная тропа. Конечно, купцов уважают. Естественно, купцы извлекают прибыль, но посудите - их работа в стократ опаснее и сложнее, чем труд земледельца. Сейчас караваны не те, что раньше, караван теперь в первую очередь слаженная боевая единица, караванщики - братья по оружию, несущие в своих душах груз ответственности за судьбы тех, к кому ведет их тропа. Разумеется, купцы богаты и могут позволить себе многое, чтобы снять скопившееся напряжения. Купец, владелец одного из самых процветающих на Пути караванов, всегда слыл горячим поклонником женской красоты. Последняя из приобретенных превосходила всех, виденных им ранее. Юное и стройное, почти детское тело рабыни будило желание, воспламеняло волнение в чреслах даже у тех, кто отвергал женственность в детях, предпочитая для утех зрелых любовниц. Она услаждала взор хозяина, но ровно до тех пор, пока тот не взвел ее на ложе. Там его постигло величайшее разочарование - приобретенная оказалась пустышкой. В ее молчаливости и замкнутости и раньше усматривали скудоумие, теперь же все убедились окончательно - баснословная цена была отдана за идиотку. В постели рабыня лежала безвольным мешком, не понимала, что от нее хотят и лишь пялилась в потолок своими огромными глазищами. Не стоит винить купца в том, что вместо даров любви и нежности, он начал ласкать свою наложницу плетеной нагайкой. Сложный, змеящийся узор меж ее лопаток был ничем иным, как следами регулярных и изощренных порок. Впрочем, ей было все равно - при каждом ударе кнута она только вздрагивала и сжималась точно так же, как раньше, когда хозяин входил в нее.

Ей было абсолютно все равно, совсем немного оставалось до Встречи, и каждая клеточка измученного тела ощущала приближение этого события.

Верно говорят - очень многие из новшеств являются ничем иным, как давно забытыми, либо просто претерпевшими изменения явлениями. "Старая сказка на новый лад", - прокомментировал Сивый рассказ своего соседа Кулака о бытующих в среде караванщиков верованиях. Вечер у костра между вытащенных на берег лодками, когда весело потрескивают поленья, выбрасывая в небо фонтаны светлячков-искр, обжигающим жаром дышат угли, подернутые белым пеплом и мерцающие красно-оранжевыми сполохами - что может быть приятнее и умиротвореннее после продолжительного шумного веселья-торжища. Семь дней пролетели единой чередой встреч, сделок, братания и гуляний. Новые знакомства, необычные события, невероятные рассказы: ярмарка привнесла в скупую на разнообразие обыденность массу впечатлений и поселенцы делились ими друг с другом, восполняя и дополняя полученную информацию. Назад возвращались собравшись несколькими родами, ночуя на суше - летом в лесу было относительно спокойно, и засиживаясь, по сложившейся за неделю привычке, допоздна.

- Вспомни, как прежде: храмы, золото, обряды… просто сейчас упростили все, предание сделали, - рассуждал Сивый, - а суть такая же.

- А вдруг и правда - ходит, - возражал Кулак, квадратного вида мужик с лопатообразной бородой.

- Кто его видел?

- Понимаешь, торговцы как толкуют: гонимый и отверженный, страдает, скитается и не осознает до поры предначертанного ему.

- А осознает?

- Повернет мир к возрождению либо гибели окончательной.