– То есть она очень старая, – сделал вывод Гольдберг-младший.

– Верно, – согласился Лепяго. – А теперь пройдем далее.

Прямо от входа через всю пещеру вел ровный путь, расчищенный трудовой армией Загодина. Вскоре мы оказались у высокой, примерно в полтора человеческих роста, ниши, представлявшей собою проход, забитый пробкой из разномастного камня.

– Вот это и есть второй завал, который не стали разбирать, – таинственным тоном заявил Андрей Николаевич. – За ним пустота. Но что там кроется и от кого было закупорено – неведомо никому.

Я снова почувствовал, как покрылся гусиной кожей. Жутко стало от догадок, ЧТО могли скрывать древние эвенки.

Запертые харги. Алчный полковник милиции, возжелавший того, чего сам не клал, и не обретший оного. И его настырные последователи…

Я посмотрел на «прапорщика» Васю. Цирик, наверное, тоже был здесь впервые. Его простоватое лицо выражало крайнюю степень любопытства, немного растерянности и наивного испуга. Я оглянулся. Позади (отсюда казалось, что под самым потолком) сияло пятно выхода.

Который недавно был замурован.

Я глянул на компаньонов. Эти-то держались на удивление достойно. Вадик с интересом изучал сталагмит, лаская его кончик длинными тонкими пальцами, а Слава, выпятив челюсть, сосредоточенно уставился на завал.

– А вы, Илья, что думаете? – нарушил молчание Андрей Николаевич.

Вадик и Вася уставились на меня, словно ждали судьбоносного решения. Впрочем, нечто типа этого мне предстояло изречь. Сопровождающему надо было отчитаться перед хозяином, а Вадику – перед двоюродным братцем. Я зашел в нишу и поднялся по наклонной осыпи насколько сумел.

– Вы не знаете, какова толщина завала? – попытался я покачать верхний камень. Он держался прочно.

– Без понятия, к сожалению, – мотнул головой Лепяго. – Даже приблизительно не знаю.

– Плохо, очень плохо, – с расстановкой произнес я. – А… э-э, господин Проскурин не поможет нам рабочей силой?

– Феликс Романович? – испуганно покосился на Васю директор. – Я даже не знаю… Вам надо самому с ним поговорить, обсудить… Если будете вести работы, то, может быть, Феликс Романович подсобит. Я вас не обнадеживаю, это уж как он решит.

– Так, ладно, – заключил я и сбежал с насыпи.

Все, что хотел, я узнал. Сверху из-за завала не дуло, а значит, либо он настолько плотный или длинный, что не пропускает сквозняк, либо за ним находится глухая пещера, не имеющая другого выхода и даже трещины наружу. Что, в общем-то, не свойственно для известняков.

Не исключено, что она искусственного происхождения. И там кто-то есть. Или что-то. Что эвенки не хотели выпускать.

Я зябко поежился.

– Холодно у вас тут, Андрей Николаевич, – сказал я. – Пойдемте наверх, а то батарейки садятся.

– Отчего же, пошли, – засуетился Лепяго.

Фонари и в самом деле тускнели. Свет становился все желтее, словно подземелье отнимало у него силу, и мы поспешили вырваться из объятий тьмы, которая постепенно наваливалась со всех сторон, поглощая за нашими спинами нерукотворные колонны.

Когда мы наконец вынырнули на поверхность, все с облегчением вздохнули. Вася даже заулыбался. Мы дружно зашагали в лес, оставляя позади зловещий мрак пещерного входа. Обратная дорога показалась значительно короче, и спустя час мы подошли к машине. Водитель меланхолично курил, демонстрируя образчик чисто шоферской покорности судьбе. Правда, при появлении напарника он заметно приободрился и, похоже, перемигнулся с ним о чем-то, известном лишь им обоим. Вася, видимо, дал понять, что я согласился на раскопки. Он залез в кабину, а директор присоединился к нам. Всю дорогу царило напряженное молчание. Андрей Николаевич поначалу пытался заговорить со мною, но долго перекрикивать рев грузовика не смог и вынужден был заткнуться:

– Понравилась пещера? – проорал он.

– Очень! – крикнул я. – Вы детишек туда водите?

– Каждое лето, – кивнул Лепяго. – Хороша пещера!

– Холодно только!

– Что?!

– Холодно там, говорю!

– Сыро! Я тоже озяб.

Я кивнул и уставился в убегающий лес. Тема иссякла, но тут Лепяго толкнул меня локтем. Он что-то говорил, но я не расслышал.

– Верно, – проорал он в ухо. – Холодно сегодня очень. Я тоже замерз. В первый раз так.

Я пристально посмотрел на него, и директор умолк. Минут через сорок показались первые дома Усть-Марьи.

Заплатив шоферу чисто символическую сумму, мы отпустили машину. Зашли в избу, сели за стол и достали немудреную жратву, чтобы запитаться всухомятку. Возиться со стряпней мне расхотелось, экскурсия подействовала или просто в людях разочаровался, не знаю. Андрей Николаевич опять куда-то утек. Наверное, на доклад к хозяину. Да и хрен с ним.

– Как тебе пещерка? – спросил я у Славы.

– Гнилое место. – Корефан лущил яичную скорлупу, хмуро уставившись в стол.

– А тебе? – посмотрел я на Вадика.

Гольдберг скользнул по мне нерешительным взглядом и промолчал. Видок у энтомолога был несколько утомленный. Он напоминал слегка выжатый лимон. Должно быть, тоже прогулка подействовала. Я устал, но усталость эта носила не совсем физический характер (хотя пешком до горы и обратно получился не ближний свет), а скорее напоминала недомогание, которое могла бы ощущать подсаженная электрическая батарейка… если бы она имела чувства.

Нехотя поели. Слава с Вадиком прикончили недопитую накануне «Столичную». Меня даже пить не тянуло. Пообедав, устроили перекур. Вот тогда и объявился Лепяго.

– Илья, – директору было неуютно под прицелом волчьих глаз хмельного корефана, – вы не будете против навестить Феликса Романовича, а? Он очень просил вас зайти.

Лепяго было ужасно неудобно выглядеть этаким мальчиком на побегушках. Он переминался с ноги на ногу и покраснел до корней волос.

Я оглянулся на корефана. Слава хмуро курил, спрятав сигарету в кулак, и без всякой симпатии смотрел на Лепяго. Я кивнул ему, мол, будь наготове, и сказал, обращаясь к Андрею Николаевичу:

– Далеко идти-то?

– Нет-нет, совсем рядом, – заторопился тот, словно испугавшись, что я передумаю.

– Тогда за час обернемся.

Слава шумно выпустил через нос облако дыма, подтверждая, что намек понят. Если через час я не вернусь, он предпримет меры к розыску. Для начала, наверное, потрясет Лепяго на предмет того, где я нахожусь и как туда добраться. Подлый сексот получит свое, и это утешало. Nil inultum remanebit![11] Легионер Слава был готов железной рукой опустить карающий меч на голову предателя.

Идти в самом деле оказалось недалеко. Полковник Проскурин обитал в двухэтажном административном корпусе рядом с зоной. По мере приближения к нему росло гнетущее чувство уже виденного ранее, словно я здесь бывал, но только сейчас вспомнил. Дежавю, как говорят французы: характерный бетонный забор с густой спиралью колючей проволоки, пущенной поверху, и мрачные вышки с бдящими автоматчиками здорово напоминали аналогичное учреждение в Форносово, где я провел не лучшие годы. Даже вонь была та же: кислый смрад перепревших тел, тошнотной жрачки с пищеблока и еще чего-то, совершенно непередаваемого, что образуется от постоянной скученности озлобившихся мужчин, которые либо питают призрачные надежды, либо вконец отупели от безысходности. У меня аж дыхание сперло. Я тяжело сглотнул и замедлил шаг. В голове завертелись тягостные мысли, среди которых доминировало опасение, что меня могут здесь и тормознуть в случае несговорчивости. О хозяйском беспределе на таких вот «дальняках» я был прекрасно наслышан. Эти князьки карают и милуют по своему усмотрению. Бывало, что и своих «прапорщиков» запирали в ШИЗО вместе с зэками. Для самодурства в Усть-Марье почва самая благоприятная. Нет, решительно не катил такой расклад. Черт знает, что Проскурину взбрендит. Я остановился. Идти своими ногами в зону? Ну уж дудки! На кичу меня теперь не затащишь даже под страхом смерти.

– Почему вы остановились? – забеспокоился Лепяго.

Я испуганно озирал административный корпус, будучи твердо убежден, что не войду туда ни за какие коврижки. Страх снова оказаться за решеткой заглушал голос разума. К дьяволу все эти раскопки! Из-за запретки даже Слава не вытащит!

– Илья, да идемте же! – потянул за рукав Андрей Николаевич.

Переборов боязнь, я с тяжелым сердцем шагнул на территорию усть-марьского островка ГУИН.[12]

Хозяин Усть-Марьи оказался плотным мужчиной лет сорока пяти, с явной примесью кровей коренных жителей – эвенков или юкагиров.

– Ага, пришли, – изрек он вместо приветствия, прощупывая меня черными глазами-щелочками. – Ну, проходите, садитесь.

– Вот, Потехин Илья Игоревич, – угодливым тоном представил меня Лепяго. – А это Проскурин…

– Феликс Романович, – закончил хозяин кабинета. – Располагайтесь удобнее. Андрей сказал, что вы историк из Ленинграда?

– В общем-то, да.

– Тогда вы попали в богатый историями край. Музей видели?

– Очень интересная экспозиция, особенно нумизматическая коллекция. Да и этнографическая часть тоже сделана с любовью. – Я как мог постарался отблагодарить Лепяго за познавательную экскурсию.

Проскурин с одобрением посмотрел на Андрея Николаевича.

– Этот край вообще богат историями, – повторил начальник колонии. Он выдвинул ящик и достал оттуда красивый страшный нож с наборной рукоятью. – У меня здесь свой музей.

Я рассмотрел финку, насколько позволяло расстояние до стола. Узкий злючий клинок в две ладони длиною, острейшее лезвие, о которое, казалось, нельзя не порезать пальцы, просто взяв нож в руки, медная полугарда хищно загнута внутрь, рукоять набрали из плексигласа и красивого темного дерева, она заканчивалась небольшим медным же навершием с тусклой бляшкой расклепанного хвостовика.

– Это Сучий нож, – сообщил Проскурин. – Он откован из студебеккеровской рессоры, были такие грузовики, их американцы по ленд-лизу нам поставляли. Этот нож принадлежал Королю. Вы слышали о сучьей войне?

– Это когда блатные, сражавшиеся на Великой Отечественной, вернулись в лагеря, а правильные воры их не приняли?

– В точку! Этим ножом Король в сорок восьмом году перекрещивал на ванинской пересылке воров в сук.

– Я так и понял, что это знаковый предмет.

– Король был старостой на пересыльном пункте в поселке Ванино, – продолжил хозяин. – Он договорился с начальником пересылки об эксперименте по перековке и получил разрешение. Делал он так. Строил пересылку и при всех заставлял блатных целовать нож. Поцеловал – стал сукой. Тех, кто целовать отказывался, жестоко били и снова предлагали поцеловать Сучий нож. Самых упорных Король закалывал этим ножом, а потом на трупе расписывалась вся его пристяжь. Только в Ванино он лично убил более ста человек, а в суки перевел не меньше пятисот. На Колыму после войны шли этапы по Указам сорок седьмого года, а вход был один, через бухту Ванино. Потом Короля отправили в гастроль по пересылкам Дальнего Востока. Он добрался аж до Иркутска, на каждой пересылке и лагпункте оставляя десятки новых сук и трупы. Началась сучья война. После отъезда Короля воры начинали резать сук, суки мочили воров, это была гениально устроенная бойня. Война на самоистребление. Урки жрали друг друга, так было задумано!

– Спасибо товарищу Сталину, – вставил я.

– Это не товарищу Сталину спасибо надо говорить, а начальнику ванинского пересыльного пункта, – поправил меня Проскурин. – Вот правильный чекист был!

– И чем все это закончилось?

– Испугались, что в архиве номер три показатели взлетели до уровня тридцать седьмого года. Архив номер три – это смертность, – пояснил гражданин начальник. – Берия приказал прекратить это дело. Короля от греха подальше отправили из Иркутска на север, к нам. Он тут в Усть-Марье попытался свой закон установить, но воры ему живо аммонал под шконку подложили. Подкопали ночью угол барака, где он спал, и взорвали. Утром Сучий нож, весь в кишках и крови Короля, начальник оперчасти передал хозяину. Так он теперь и переходит по наследству от одного начальника колонии к другому.

– Как драгоценная реликвия охраны порядка, – пробормотал я.

– Как? Смешно! – улыбнулся, двинув желваками, Проскурин. – Я бы отдал его в музей, но не могу – это хозяйское.

– Понимаю, – сказал я. – Выше вашей воли.

– Так надо, – весомо отчеканил Проскурин.

– Спасибо, – улыбнулся я, – это была очень интересная история. У вас тут действительно исключительно богатый во всех отношениях край. Однако давайте к делу.

– К делу, так к делу. – Хозяин пригнул голову, словно боксер. Взгляд из-под тяжелых скошенных век был неприятен и вполне ощутимо давил. – Андрей сказал, что вы интересуетесь пещерой.

– Только что оттуда.

– Ну и как она, по-вашему?

– Сырая дрянная дыра.

Я старался не сболтнуть лишку. Хозяин вряд ли знал больше, чем Лепяго. Скрывать очевидные факты не имело смысла, но и обманывать такого опасно. Видно было, что вранье прожженный мент раскусит сразу и только получит дополнительный козырь. Мудрым ходом, на мой взгляд, стало бы предложение сотрудничества. И сделать это надо самому, не дожидаясь его инициативы.

– Есть смысл там копать? – продолжая сверлить своими чукотскими буркалами, поинтересовался хозяин.

– Полагаю, что есть, – честно ответил я. – Второй завал не разобран. Андрей Николаевич упоминал о проводившемся в семидесятых годах сканировании, но лично я не доверяю этому исследованию. Приборы у геологов в то время были далеки от совершенства, да они и наврать могли из расчета поживиться самим, проникнув в гору через какие-нибудь другие ходы. Во всяком случае, они обнаружили полость, поэтому я намерен продолжать раскопки. Было бы хорошо, Феликс Романович, если бы вы нам помогли. В смысле, как представитель власти. А вознаграждение за найденный клад мы бы разделили.

– Вы уверены, что золото действительно есть? – смягчился Проскурин. Теперь, когда в его голове перетасовывались всевозможные расклады, он не казался строгим начальником.

– Процентов на тридцать, – загнул я, – учитывая, что золото могли найти и скрытно вывезти, и то, что оно вообще там было. Кладоискательство – предприятие всегда рисковое. Обогащаются таким путем редко. Как правило, затеи подобного рода прибыли не приносят.

– Но вы же в это средства вложили? – Проскурин неожиданно энергично потер пальцами, словно купюры считал.

– Здесь не повезет, там повезет, – неопределенно ответил я. – Все от удачи зависит. В таких делах можно надеяться, а не рассчитывать, поэтому я прошу вас помочь рабочей силой, ничего при этом не гарантируя. Если это в ваших, конечно, силах.

Мент удовлетворенно заухмылялся, клюнув на провокацию. Разумеется, в пределах Усть-Марьи ему было подвластно все. Этакий божок местного значения. Недаром начальника колонии называют хозяином. Тут он мог казнить и миловать, распоряжаясь судьбами проще, чем шашками в партеечке на дружеской посиделке. Я заискивающе улыбнулся.

И это ему понравилось! Азиатская рожа Проскурина аж залоснилась. Как же он предсказуем! С таким противником легко и приятно играть, ибо знаешь, что непременно выиграешь. Я тоже повеселел, а полковник не преминул дополнительно обрадовать:

– Сразу видно, человек с материка приехал. Подкину вам бесконвойников. Сколько надо?

– Человек десять для начала, – прикинул я. – И машину, чтобы до места добираться.

– Машина не проблема, если вы оплачиваете бензин.

– Сколько я буду должен за горючее?

– Триста долларов для начала. – Похоже, гражданин начальник был крохобором. – Чтобы не возиться, деньги лучше передать через меня.

– Да, вы правы, зачем возиться. – Я достал из кармана стодолларовые купюры и положил на стол перед Проскуриным. – Так будет быстрее.

Лепяго оторопело следил за стремительным развитием переговоров. Для него столь резкая перемена в отношениях была ошеломляющей.

– Хорошо, что вы все правильно понимаете, – расплылся в улыбке начальник. – Сработаемся.

– Договорились, – сказал я. – А бесконвойным конвой требуется?

Мы посмеялись, отлично понимая, о чем идет речь. Сторожить если и будут, то не рабсилу, а управленцев, то есть мою банду.

– Охрану я тоже выделю. – Проскурин расставил все точки над «i».

– Вот и прекрасно, – заключил я. – Когда мы сможем приступать?