— Торопишься? — спросил я.

— Не-а, — ответила Марина.

— Поехали пообедаем, — предложил я. — Лично я голоден.

— Раз ты приглашаешь, — жеманно согласилась она.

Мы выбрали тихое кафе на Ланском шоссе и стали ждать, пока официант принесет заказ.

— Ну, как ты теперь живешь? — спросил я.

— Скучно. — Марина достала пачку «Ротманса» и закурила. Раньше такой привычки за ней не водилось. Раньше вообще было все по-другому, а теперь настало теперь.

— Где работаешь?

— В офисе. На компьютере.

— Оператором?

— Секретарем-референтом. — Она усмехнулась и выпустила вверх струйку дыма.

— Ню-ню, — язвительно протянул я. — Кофеек-с?

— Именно. — Марина послала убийственный взгляд в мою сторону. — Обещают бухгалтером сделать.

— Ух ты, — восхитился я, — какая захватывающая перспектива! Курить ты там же начала?

— Это от нервной работы. — Марина поспешно смяла в пепельнице окурок. Прости, я забыла, что ты не выносишь курящих дам.

— Начальство, небось, достает?

— Задолбали, козлы. Каждый липнет, особенно шеф, дурак старый. Ему больше всех надо.

Ах, Мариночка, почему вы уделяете мне так мало внимания? Как вы холодно относитесь к такому солидному мужчине, погибающему без женской ласки!

— И другие банальные глупости, — закончил я.

— Тоже мне солидный мужчина!

Официант принес солянку и удалился за стойку.

— Хм, — сказал я, — и не надоело?

— Надоело, — призналась Марина. — Но ведь и жить на что-то надо. Тут еще ничего, в другом месте вообще проходу не давали. Пришлось уйти.

В полной тишине мы доели первое блюдо и принялись за жаркое. Каждый думал о своем. Не знаю, что крутилось в голове у Маринки, а лично я размышлял о том, что на следующий день в активе у меня нет ничего, кроме дешевых понтов да чужой тачки, а вот завтра положение может существенно измениться. Либо в лучшую сторону, либо в худшую. Поэтому сейчас можно было смело идти вабанк.

— Слушай, — начал я, — как ты смотришь…

Тут я смутился как школьник. Казалось бы, не чужие люди? Но не мог я с ней, как с любой барышней. Наверное, потому, что барышни — это барышни, а Маринку я все-таки любил.

Она внимательно смотрела на меня, терпеливо ожидая продолжения. А ведь больше трех лет прошло, как мы разошлись. Из-за денег в основном, вернее, по причине их отсутствия. Ей надоел бедный археолог, ее родители подлили масла в огонь, и она решила не испытывать больше судьбу. До истории с Лешей Есиковым тогда еще не дошло.

— Мм… — помялся я. — Почему бы нам не возобновить отношения? Помнится, раньше ты говорила, что я слишком много думаю. Уверяю тебя, сейчас я поглупел.

Марина опустила глаза и вертела в пальцах стакан с соком, внимательно меня слушая.

— Ну и потом, я встал на ноги. У меня своя квартира, которую я купил себе сам, да и денег хватает.

«Что я несу? — ужаснулся я. — Почему вы не уделяете внимания такому солидному мужчине, погибающему без женской ласки, как я? О, донна Роза, я старый солдат и не знаю слов любви!»

— Дело не в квартире, — тихо сказала Марина и достала новую сигарету.

«С понтами надо заканчивать, — решил я. — Какая может быть квартира, если сам поселил в ней зоновского кента, амнистированного за войну в Чечне? Да и денег пока никаких особенных нет. Впрочем, завтра будет или грудь в крестах, или голова в кустах».

— Я подумаю, — сказала Марина. — Какой у тебя теперь телефон?

Хороший признак.

— Записывай, — сказал я.

Марина достала блокнотик, памятный мне еще по нашей первой встрече. Как давно это было?

Очень давно. Блокнотик порядком поистрепался, но продолжал верой и правдой служить хозяйке.

Телефонов в нем было несчетное количество.

Расплатившись с официантом, я отвез Марину домой, съездил на заправку, навестил маму, оставив ей триста баков, и отправился к себе. На хазу.

Бандитское гнездо переживало пик своего расцвета.

— Как у нас дела? — спросил я, открывая дверь.

На кухне я застал Славу в состоянии легкого опьянения. Для этого ему потребовались все остатки спиртного. Поскольку деньги были у меня, нажирался он в одиночку, рассчитывая, что я еще чтонибудь прикуплю.

— Все в порядке? — поинтересовался я.

— Ажур, — ответил Слава, — тачку загнал во двор на Приморском. Двор тихий, не спалимся. Если менты и просекут — пасти не станут, решат, что пацаны взяли покататься. Ты водки не купил?

— Нет, — сказал я.

— Знаешь, кого я сегодня встретил? — спросил Слава.

— Где? — поинтересовался я, доставая из шкафа ножницы. Разложил на столе колготки и аккуратно отстриг чулки. Надо было сделать парочку масок.

— В больнице.

— В больнице? Ну и кого? — вспомнил я женщину в коридоре.

— Знакомую свою, еще по Афгану. Она в госпитале медсестрой была, я там как-то валялся. Знаешь, какой роман был… — Слава мечтательно затянулся сигаретой. — Эх! А потом у нее контракт закончился, и в восемьдесят седьмом уехала Ксюша в Харьков. Писала мне. — Слава притушил в пепельнице бычок и погрустнел. — А потом параша прошла, что ее убили, уже в Союзе… Я сегодня так и не понял: она не она? Ты, Илья, как думаешь?

Я молча вырезал дырки в чулках. Черт их, этих женщин, разберет. Они иногда такие фортеля выкидывают, что не понять, зачем это делают: то ли от тотального скудоумия, то ли по злому наитию.

— Бабы загадочный народ, — подытожил я вслух свои мысли, — но судя по тому, как она сегодня на тебя смотрела, вполне вероятно, что и та самая.

Слава горестно улыбнулся правой стороной рта и цыкнул зубом.

— Ххэ, бля, — тоскливо выдавил он. — Вот ведь, как иногда сложится… Ну не поехали бы мы сегодня с тобой в госпиталь — ведь не встретились бы никогда.

— Это судьба, — заметил я.

— Да, верно, — Слава потер подбородок, — от судьбы не уйдешь. А поехали, найдем ее?

— У нее смена уже давно закончилась, — запротестовал я. Устраивать разведывательный рейд по Военно-медицинской академии, зная характер корефана, хотелось меньше всего. Тем более перед таким ответственным делом. Слава тут же подтвердил мои опасения, мечтательно протянув: — А вот узнать бы, почему меня эта телка тогда бортанула! Эх, пойти грохнуть, что ли, когонибудь?

— Погоди до завтра, — попросил я. — С чурбанами встретишься — вот душу и отведешь. — 98 Зная, что в Славиной голове много мыслей разом не помещается, я постарался вдохновить его какойнибудь новой идеей. — К чему без толку шум поднимать. Если кого и мочить, то хотя бы за деньги.

— Да если бы я за всех, кого грохнул, бабки получал, — наконец переключился на другое Слава, — давно бы уж Рокфеллером был! Мне за свою службу Отечеству вовек не отмолиться. Да и плюнул я на это…

— Как в восемьдесят пятом, когда после твоей исповеди батюшку валерьянкой отпаивать пришлось, — напомнил я Славой же рассказанный случай.

Его, тогда еще лейтенанта, выполняющего интернациональный долг в братской ДРА, в отпуске каким-то ветром занесло в церковь, где он решил исповедаться. Грехов у офицера ВДВ было столько, что священника чуть не хватил кондратий, в результате прощения наш доблестный вояка так и не получил. Впрочем, его это особенно и не тяготило.

Мы посмеялись над делами давно минувших дней и на радостях допили остатки коньяка, сохранившегося в серванте еще с новоселья. Потом я отправился спать. Я все-таки совершенно обычный человек и таким колоссальным запасом здоровья, как Слава, не обладаю. А перед завтрашним делом отдохнуть хотелось как следует. Коньяк подействовал умиротворяюще, и я быстро заснул.

Всю ночь мне снились какие-то тревожные сны.

Вероятно, так чувствуют себя животные, отобранные на убой. Единственное, на что я мог рассчитывать, — убивать будем мы, но утешением это было слабым. Посему пробудился я в расстроенных чувствах. Однако после завтрака и чашки крепкого кофе беспокойство постепенно улетучилось.

К часу мы прибыли в означенный двор. Машину подельничек выбрал неординарную. То ли с чувством юмора у него было не все в порядке (две контузии, знаете ли), то ли ничего лучше не нашлось, но ржавые подваренные «Жигули» второй модели, перекрашенные, по-моему, кисточкой в коричневатый поносный цвет, произвели очень сильное впечатление. Я обошел «ведро» и присвистнул.

— Нравится? — спросил Слава.

— Мм-да-а… — кивнул наконец я. — Как оно открывается?

— Дергаешь за ручку.

Я дернул за ручку, предварительно натянув резиновые перчатки. Дверца со скрипом отворилась, и стало видно грязное, обшарпанное нутро. Передние сиденья были без чехлов, заднее отсутствовало вообще, вместо него лежали яакие-то коробки. Их содержимым оказались картонные подставки для яиц. Не иначе как сей автомобиль использовался в качестве грузового транспорта мелкооптовыми торговцами. Если так, то Слава их совсем разорил.

Мы вытащили тару и отнесли ее к ближайшей помойке. Меньше груза быстрее разгоняться. Я забрался на водительское место и подрегулировал сиденье. Руки в перчатках уже начали потеть. Слава плюхнулся рядом, днище подозрительно заскрипело.

— Двинули?

Я соединил проводники, нахально торчащие изпод руля. Приборная доска осветилась. Зажигание включено. Я скрутил два оголенных проводка и притронулся к ним третьим, на котором осталась неоткушенная клемма. Проскочила искра, автомобиль дернулся и заглох.

— Что же ты со скорости не снял? — Я притогшл сцепление и перекинул рукоятку переключения передач на нейтраль.

— Чтобы не уехала, — просто объяснил Слава.

Я снова замкнул провода. Стартер засипел и задвигался, наконец мотор схватил, и я дал газу.

— Нормалек!

Немного прогрев двигатель, я включил первую скорость.

— Ну, с Богом!

Мы выехали на Приморский проспект, нагло подрезав вальяжный белый «линкольн-континенталь» и, урча прогоревшим глушителем, задвигались в требуемом направлении. Клапана стучали кошмарно, тормоза тоже схватывали подозрительно слабо, в общем, «двойка» была полной противоположностью новенькому «фиату» и являлась в прямом смысле машиной одноразового пользования.

Другого от нее и не требовалось. Мы доехали до нужного дома и встали напротив парадного.

— У нас пять минут, — напомнил Слава, достав чулок и натянув его на башку.

Мы тихонько поднялись на лестничную площадку, я спрятался за угол, а Слава выдернул чеку, скользнул к двери и быстро вернулся назад.

— Закрой уши, открой рот, — шепнул он.

Оглушительный в замкнутом пространстве взрыв сотряс стены, с потолка посыпалась штукатурка.

Мы выскочили из укрытия и увидели, что двери в квартиру нет. Странно было видеть цветные обои в прихожей. Они казались частью декорации.

В дыму появилась фигура, и Славик выстрелил дважды. Хашишина бросило на пол. Короткая очередь ушла в потолок, пули рикошетом защелкали по бетону. Я разжал усики чеки, выдернул проволоку и бросил гранату в комнату, едва успев отскочить назад. Гранаты и впрямь были какие-то новые — взведенный запал взрывался от удара.

Следом за мной Слава перегнулся в дверной проем и метнул эргеошку, а когда стены взметнулись под градом осколков облачком известковой пыли, он ринулся в квартиру, пуляя как ошалелый куда-то в сторону кухни. Оглохнув от взрывов, я влетел за ним, чуть не споткнувшись о лежащее в коридоре тело. Слава вдруг пихнул меня в сторону, сбив с ног, и метнул РГО на кухню. Я успел заметить разбитое пулями трюмо и, уже лежа, подумал, что если в нас м стреляли, то я этого не слыщал.

Слава что-то проорал, широко разевая рот.

— Что?! — крикнул я в ответ, но Слава молча ткнул пальцем в комнату, предлагая отправиться туда. Сам он нагнулся, вытащил из пальцев мертвого хашишина «узи», а мне сунул в руку ТТ.

В комнате, где я находился, трупов не было.

Обои и нехитрая мебель были покоцаны осколками, последняя кое-где развалилась. В разбитое окно сквозняк выдувал кисловатую гарь тринитротолуола.

Искать!

Я начал вытаскивать ящики из комода, и мелкие безделушки градом сыпались на пол. Где же, где?

В шкафу тоже ничего не нашлось. Время! Кинув взгляд на часы, отметил, что прошло три минуты.

Где же цапки? Оглохнув и одурев, я чуть не плакал.

Может быть, в соседней комнате, если они вообще тут есть. В отчаянии я огляделся и подошел к дивану. Вздернув вверх сиденье, увидел внутри подушку и одеяло. Ну а что еще можно хранить в диване? Ну-ка, что?

Под подушкой в широком плоском ларце лежали искомые раритеты. Я на секунду замер, слушая звон крови в ушах. Браслет и кинжал, исмаилистские святыни, символы могущества и крови: двести тысяч долларов. Я захлопнул ларец и сунул его под мышку. Взгляд на часы — четыре минуты.

— Нашел, нашел! — что было силы заорал я, выскакивая в прихожую. И мы дернули из квартиры.

На лестнице было пустынно. Народ, запуганный бандитами до состояния кроликов, старался не показываться из своих норок, чтобы не встрять ненароком в чужие разборки. «Главное — не высовываться», как учил Премудрый Пескарь у Салтыкова-Щедрина. Для обывателя это стало теперь главным девизом.