— Пойду в тамошнюю школу.

— А где жить будешь?

— У Армена.

— А невестка возьмёт и вышвырнет тебя вон.

— Вуэй!

— А что! Час тому назад умирала, может случиться — вот так лягу когда-нибудь и не встану. Что будешь делать? А невестка выбросила тебя из дому! Что ты делаешь?

— Вырасту — скажу.

— Моя мать не стала дожидаться, пока я вырасту, трёхмесячная я была — угасла. А моя дарпасовская мачеха сделала меня водоносом, слугою сделала, а с прялкой вот обращаться не научила, как же, я ведь была неспособная.

Ребёнок плакал. И в её горле тоже что-то щекотало и набухало. Но, улыбнувшись через силу, она сказала ребёнку:

— Твой дядя Адам женихом почти был — не мог одно стихотворение наизусть сказать, плакал на экзамене, говорить ему, видите, было трудно. Теперь твой черёд настал? Что ж, из их породы как-никак.

И ребёнок сказал раздумчиво, в сомнении и с последней надеждой:

— А папа?

— Твой папа проживёт с тобою сто семьдесят лет. Твой папа говорил — отправим Армена в колхоз, пастухам хороший трудодень дают. Армен в городе, значит, он тебя отправит пастушить. Каждый человек становится тем, кем хочет стать. Дорог много, а воля одна. Каждый человек идёт по избранному им самим пути. Так кем же ты станешь?

— Сейчас не знаю. Сейчас, в эту минуту, не знаю.

— В твои годы Армен пьесу писал! — вдруг закричала она. — Говорил, драматургом стану! Стал? Стал!

— Скажи что-нибудь наизусть, можешь?

— Вот как?! Наизусть, значит, хочешь?

— Одно ты, одно я, одно ты, одно я. Наперегонки.

— Очень хорошо. Напомнишь, чтобы я авелук взяла с собой. Ну слушаю тебя, товарищ Серо.

— Не говори мне товарищ Серо.

— Не буду.

— Ованес Туманян. «Конец зла». Если собьюсь, не мешай, я сам вспомню.

— «Конец зла» Ованес Туманян написал или Газарос Агаян?

— Не мешай. Ованес Туманян. Ованес Туманян. «Конец зла»…

Стояла гора, Как время стара, Под ней — пёстрый луг, На ней — старый бук, В глубоком дупле, В уюте, тепле Кукушка жила, Детей берегла, Кукушка пела на суку: «Ку-ку, кукушечка, ку-ку, Скорее подрастайте, На волю вылетайте!»7

— «Под ней — пёстрый луг, на ней — старый бук»… Хорошо!..

— Сказано тебе — не мешай.

Стояла гора, Как время стара, Под ней — пёстрый луг, На ней — старый бук, В глубоком дупле, В уюте, тепле Кукушка жила, Детей берегла. Ой, не руби, Он, не губи!

Ой, а как же лиса, там же ещё про лису было… Это ты мне всё помешала!

Она опять беззвучно смеялась, и ребёнок сказал ей враждебно:

— Что, скажешь, ты лучше моего читаешь?

— Я вообще не читаю. Моё дело варить похлёбку для пса — я и варю.

— А что же смеёшься?

— Что смеюсь? Ну да, смеюсь.

Был последний выпускной год, их дочь убежала из Овита с учителем истории, кироваканским парнем. И хотя на них слегка рассердились, но всё сложилось ещё лучше, чем если бы сватали, менялись кольцами, — обручённые, дескать. Всё сложилось как нельзя лучше. У парня в Кировакане дом был, и сам парень из ловких оказался, устроил жену вожатой в школе, да ещё в пединститут на заочное отделение определил. Одно нехорошо было: родни не признавали. Ну да какая дочка родителям остаётся, были бы они сами довольны — нам меньше заботы. Тогда как спасения ждали Арменака — от него пришло письмо из Сибири. Дома стояла ужасающая тишина, всё словно вымерло. А газеты одна за другой приносили имя Армена и его очерки, осенью газеты похвалили Армена — Армен был больше не их. Армена видели в ресторане поезда Ереван — Тбилиси, а здесь, в доме, царило молчание. И запасы солений были ни к чему, и обед варить было незачем, все яблоки съели внуки Адама, а мёд застыл, засахарился, его растопили, он снова застыл, и так несколько раз, пока Симон с маслом вместе не повёз его в Кировакан то ли на продажу, то ли кумовьям в дар. «Рожать буду, Симон», — сказала она. В магазине — она сахар и масло покупала — вардановский Арто оглядел её с ног до головы: «Кто-то здесь арбузную косточку проглотил», — и посмотрел на ситцы, на игрушки, потом на Агун и снова на ситцы. И все, кто был в магазине, засмеялись и тоже, посмотрели на Агун. «Всё равно рожать буду, Симон, слышишь, буду». — «Рожай», — бранчливо согласился Симон.

— Смеюсь, потому что я свою похлёбку для собаки варю, а ты своё стихотворение наизусть не учишь.

— Вот и возись со своей собачьей похлёбкой, а надо мной нечего смеяться.

— Вот как?

— А не то сама прочитай наизусть, можешь?

— Я неграмотная женщина.

— Раз неграмотная — не смейся.

— Ох, чтоб всем вам провалиться сквозь землю, да в преисподнюю прямо, не куда-нибудь, это кто же здесь неграмотный?! — И, заправив, как девушка, сбившуюся прядку за ухо, она сказала: — Ованес Туманян. «Взятие крепости Тмук».

— Пах-пах-пах!

— Ну слушай!

Эй, люди добрые, сюда! Ко мне склоните слух!

— А мы это не проходили.

— И я не проходила.

Вам про минувшие года Поведает ашуг.

— Разве в третьем классе это проходят?

— А у меня образование нулевого класса.

Мы только гости на земле: Чуть явимся на свет, Тотчас же скроемся во мгле, И нам возврата нет. Мы смерти ждём, ждёт нас она, Не сладить людям с ней. Иная участь суждена Деяниям людей.

— Деяния — что это такое?

— Деяния — это дела.

Собирает войско шах Надир, Нет воинам числа, На Тмук он хлынул, как на мир Полуночная мгла… «Ты мнишь, Татул, коли ты смел, То смерти нет тебе? Чего ж ты в крепости засел? Гляди в лицо судьбе!» «Не в меру ты спесив порой, — Князь шаху говорит. — Проходят тучи над горой, А всё гора стоит». Созвал войска свои Татул, Построил пред собой, Вскочил в седло, мечом взмахнул И устремился в бой. Идёт Иран, идёт Туран, Но князь Татул могуч, — В бою рассеял вражий стан, Как стаю чёрных туч.8

— Твой полководец-отец прибыл. Будете жить вместе до ста лет.

— А дальше как?

— Длинная очень вещь, времени не хватит всё сказать. Как бы авелук не забыть…

За годом год проносится… Напрасно день и ночь Окрестности безлюдные Оглядывала дочь. И днём и ночью плакала Над злой бедой своей; И превратился в озеро Горючих слёз ручей. И крепость скрылась в озере С царевной молодой, И люди это озеро Назвали Парваной.9

Поднимаясь на чердак, она глянула вниз — Симон был возле груши, он тащил за собой лошадь, и ноги его подгибались в коленях, совсем как у мурадовских сыновей. И сил, чтобы сердиться на него, никаких уже не было. Мир был печальный-печальный. И прохудившаяся, с изъеденными листьями груша с единственно зелёной прививкой, и Симон, какой-то весь поменьшавший, и тусклая, без блеска шкура их лошади, и скала эта, которой давно уже пора расколоться надвое, а она не раскалывается, держится зачем-то, — всё это было грустным, печальным до боли.

«Ку-ка-реку…»

Совсем недавно, когда же это было, господи, совсем недавно ещё детьми были, потом девушками, невестами — наполнялись тоскою и ждали — чего? Чего-то хорошего ждали, и от ожидания этого сердца наши разрывались — почему? Петух кричал под окном — говорили: гость придёт. Потом сердца наши устали и больше не бились гулко и тревожно. Ах, гость должен был прийти, гостя ждали, ждали, ждали, и пришёл гость, пришёл — торговец из Касаха на осле, с гранатами и с грязными ногами. А потом была война, мы шли за плугом и плакали, молотили на гумне, тюки тяжёлые на себе тащили, траву косили, волов подковывали, пели песни и плакали и с тоскою ждали — чего? Потрепыхалось и замерло, как зарезанная курица, сердце. Ох, хорошо дремлющим на зелёном кладбище, под каменными плитами.

Там, где зелены склоны, Ключ плескался студеный…

А дальше? Забыла, как дальше. Ну-ка.

Растекался вокруг, Заболачивал луг…

А ведь я за это пятёрку получила, но продолжения не помню — отчего это?

Она не откликнулась на голос ребёнка. С авелуком в руках она уселась на лестнице и сказала, качая головой:

— Не еду, нет.

И опять всё было печально в мире, всё, от начала до конца. Да, хорошо тому, у кого невозвратимая потеря есть, кто тоскует, но не может звать, и его никто не позовёт, и он может не корежиться от отвращения и внушать отвращение тоже не может. Хорошо такому.

Путник жаждой томился, А идти далеко, — Наклонился, напился, Стало сердцу легко.10

Одного сына хотели с хорошим голосом, чтоб песни пел, — и то не получилось. Вроде бы не очень многого хотели.

— Отец, а отец, просочиться — не значит разве внутрь пройти?

— Чего, чего?

— Просочиться, говорю, не значит…

Симон сел на пень и принялся стаскивать с ноги сапог.

— Чего? — Симон повернул голову к ребёнку.

— Просочиться не значит внутрь всочиться?

— Наверное.

— Симон!

— Чего тебе, ахчи?

— Симон, поэты почему рано умирают?

— Рано умирают?

— Ну да, говорят, у них в сердце что-то разрывается.

— Ну а до смерти своей живут ведь? Им достаточно.

— Скажешь тоже.

— А что ж мне тебе говорить — хорошо делают, что рано умирают, так, что ли?

— Остроумец, ну остроумец!

— Что тебе надо от меня, ахчи?

— Опоздал почему?

— Пешком шёл.

— От самого Овита? Пешком?

Симон взглянул на неё и промолчал.

— Так тебе и надо… Тебе говорили, на лошади поезжай? В машине захотелось, рядом с шофёром!

Симон снял второй сапог, ноги положил на голенище и пошевелил пальцами ног.

— А ведь ты знал, что я опаздываю, почему не сказал себе, что торопиться надо? Помнишь, как на похороны моей тётки из-за тебя опоздали и не пошли? Помнишь?

— Я думал, и на обратном пути машина попадётся.

— Ах ты думал, значит…

— Туда была машина, я подумал, и обратно будет, а ты ведь знала, что не будет, что ж не сказала мне?

— Я ведь сказала тебе — на лошади поезжай.

— На лошади это я понимаю, а почему про машину, что не будет, не сказала?

— А ты бы дом свой на приличном месте построил… что ж я — должна сидеть тут под скалой и гадать, будет из Овита машина или не будет?