– Ты что сотворить удумала? – раздался с небес громогласный голос. – Мало того, что на землю ушла, бросила все, что твое по праву, так еще и со смертным увязаться восхотела?

Дива нахмурилась, гордо распрямила плечи и без страха взглянула в обезумевшие облака.

– Да, восхотела! – крикнула она, перекрывая шум ветра. – И не простой это смертный, а настоящий герой. Тебе самому ведомо, что порой смертный бывает дороже всех богов и дороже всех утех вирыя. Ежели б не было тебе это ведомо, так и меня бы свет не увидел.

– Говори, да не заговаривайся! – загудел ветер, срывая пену со вздыбившихся волн и бросая ее в туманный сумрак ночи. – Да, течет в тебе кровь смертной женщины, да покорила она когда-то сердце мое… Но сколько веков минуло? Время помыслить было. И понял я, что нам от смертных одна печаль, покуда они умирают, а мы остаемся.

– Да, я сегодня изведала глубину сей печали… – уже спокойнее сказала девушка. – И было у меня целых два выхода. Почему ты не использовал ни того, ни другого?

– О чем ты молвишь? – удивленно взвыл ветер, роняя с обрыва земляную труху.

– О живой воде. И о том, что коль нет любимого, так и жить незачем…

– Украла!? – небо сверкнуло злыми стрелами молний, ударило в землю тугими струями дождя. – Неужто воду живую осмелилась для смертного взять? Она же только Богам предназначена!

– Я осмелелилась… – укутавшись в промокшую насквозь и прилипшую к стройной фигурке одежду ответила Дива. – И не ясно мне, почему ты моей матери той воды недал.

Взвыл, заревел ветер безудержной печалью, накатил на берег волну, смешал море с ливнем.

– Я прощу тебя за воду живую, – простонал он, – но за смертным не ходи! Раз помогла ему хитрость твоя, второй раз не поспеешь. Неужто дочь Стрибога, всех ветров властителя, не имеет в себе силы оставить какого-то робичича?

– Я ему нужна! У него нет никого в этом свете, кроме коня его. Он крепок душой, но все крепкое очень хрупко… Я ему нужна! И он мне люб…

– Подумай до полдня. – заревел ветер, сбивая с ног. – Коль не дашь мне обещания не ходить за ним, заберу тебя против воли твоей в вирый. Это последнее слово мое!

Мигом стих ветер, словно поддувало закрыли, успокоилось море, умерили бег облака. Дива стояла одна, укутанная темными покровами ночи и плакала, роняя на соленую гальку алмазные бусинки слез.

16.

Микулка проснулся, когда утренняя прохлада перелезла через потухший костер и забралась к нему под одеяло. Он потянулся и открыл один глаз, потом морщась открыл другой, но легче от этого не стало. От пережитых волнений и хмеля голова болела нещадно, раскалывалась, хоть бочковыми обручами стягивай.

– Эх… – уныло молвил паренек, усаживаясь на тюфяк. – Один раз в жизни праздник приключился, и тот боком вылез.

Он оглядел пещеру, убедился, что его одиночество не было порождением тяжелого сна, из которого он только что выбрался, почесал затылок и снова подал голос:

– Дива! Дивушка… Эх. Совсем что-то мне худо.

Никто не отозвался, поэтому Микулка встал, удивленно оглядел кусок остывшего мяса зажатый в правом кулаке, отбросил его брезгливо и вышел из пещеры на свет божий.

Погода стояла изумительная, солнце бросалось лучами в море и вода игриво откидывала слепящие отблески обратно в хрустальную синеву небес. От мягкого соленого ветра, пахнущего водорослями, стало как будто легче и Микулка с удовольствием присел на умытую волнами гальку. Справа раздался неясный шорох. Он с трудом повернул голову и увидел Диву, идущую почти по самой кромке прибоя.

– Проснулся, герой? – насмешливо спросила она.

– Чего скалишься? – хмуро спросил паренек – Бабье ли дело, над мужскими делами насмехаться?

Ее фигура едва угадывалась под бдительными покровами длинного платья, но даже того, что угадывалось, с лихвой хватило на то, чтоб Микулка забыл о головной боли и шершавой тяжести в желудке.

– Да уж конечно, не бабье… – сверкнула Дива белым жемчугом яркой улыбки. – Нам бы только кувшины с олом подносить, да вас, захмелевших, до дома дотягивать. Ты же так вчера набрался, что со свинячьей ногой спать уложился.

– Да ты мне чай не жена, чтоб упреками стыдить… – ляпнул Микулка и тут же осекся. – Ну… Праздник вчера ведь был! Победа… Первая моя победа и первый праздник. Я же под Киевом ничего кроме засохшей полбы не видел, в землянке жил.

– Да я тоже не в хрустальном тереме. Да ладно, что было, то было, но с трезвым умом ты мне больше по нраву.

– По нраву? – Микулка даже встал от неожиданности. – Я думал, что люб тебе, думал, что поедешь ты со мной в Новгород как жена моя.

– Экий ты скорый! – подняла подбородок Дива. – Долго ли я тебя знаю? Не дарил ты мне венка на Купалин день, не прыгал за меня через огонь в Масленицу, а уже свататься собрался?

– Так я же…

– Почти княже? – рассмеялась девушка. – Не серчай, не злись. Мил ты сердцу моему, но не все от меня одной зависит. И как с женой тебе со мной не один мед будет. Потому хочу я чтоб ты не только мужской жаждой восхотел меня, хочу, чтоб умом и сердцем меня принял такую, какая я есть. Иначе беды не миновать.

– И долго ты думать будешь? – нахмурился Микулка. – Мне ехать надо, потому как с полудня весна подступает, ежели не поспею в срок, разойдется лед на болотах закиевских, а тогда придется лета ждать, чтобы все подсохло.

– А ты собирайся… Само все решится. Сколько коня не гони, а задние ноги передних не обгонят.

– Утешила… Ладно, вижу я, что ты о чем-то таком ведаешь, о чем я не знаю. Но пока не жена ты мне, не могу я тебе указывать. Решай сама. Но знай, не только женская прелесть в тебе меня прельстила…

Он повернулся и пошел вдоль обрыва туда, где можно было подняться к веси.

Ветерок встретил его радостным всхрапом, да оно и понятно, не многие кони пережили тризну по своему хозяину. Хотя и Микулке было отчего радоваться – не так много витязей просыпались с похмелья после собственной тризны. Кругом, закутавшись в теплое, дремали у затухших костров люди, по всей долине разбрелись кони, но кое где из леса уже слышался стук топора – это русичи рубили новые избы.

Вокруг оставленного ночью стола бегали уцелевшие от нашествия печенегов собаки, побирались под лавками, а особенно наглые и молодые, которые не отведали еще доброго русского сапога, выхватывали куски прямо из тарелок. Микулка издалека завидел седобородого старца, который объяснял что-то троим крепким мужикам с топорами, показывал рукой то на озеро, то на лес.

– Гой еси! – заметил паренька старик. – Ну что, не надумал остаться? Вон, гляди сколько работы сделать надобно! Крепкие руки да рассудительная голова, они завсегда в чести. А ты, видят Боги, ни тем, ни другим не обижен.

– Нет, мудрый человек. – виновато опустил голову Микулка. – не могу я остаться… Не одной веси должен я служить, не для того учил меня старый Зарян. Он говаривал, что ежели на всей Руси будет мир и достаток, тогда и в каждую весь, в каждый дом они придут. Так что пойду я в Новгород ко Владимиру, как старик велел…

– Экий ты шустрый! – неодобрительно усмехнулся седобородый. – Значит Новгороду ты служить можешь, а нашей весью брезгуешь? Оно и понятно… Новгород он больше, воеводам дворы жалуют, дома белокаменные.

– Неправда Ваша! – искренне возмутился Микулка. – Не за наградами я иду. Зарян верил, что Владимир-князь судьбу всей Руси изменит, вот и прибуду я к нему на подмогу.

– Оно правильно, – устав спорить согласился старик, – оно по молодости завсегда так. Было время, когда и я мечтал судьбу всего мира поправить. Иди, как вера твоя велит, а с годами тебя совесть рассудит. Велю людям, чтоб помогли тебе всем, чем можно.

Он кивнул стоявшим возле него мужчинам.

– Дайте ему седло и сбрую конскую, да пусть Любава снарядит еды на дорогу. А ты ступай с миром. Может Боги так сложат, что еще свидимся.

* * *

Провожали Микулку все, кто не лежал в горячечном бреду от боевых ран, побросали работу и дела домашние, довели до северного края веси. Паренек вел коня за повод, за спиной оттягивал кожаные лямки Кладенец, а Ветерок нес на себе длинный лук, два колчана стрел, тюфяк с одеялом и дорожный мешок со всяческой снедью. Слева от Микулки лесной ланью ступала Дива, распустив по ласковому ветру нежные пряди своих волос, и когда многолюдная толпа осталась позади, махая на прощанье руками, она пошла дальше, заставив сердце паренька потеплеть от надежды.

Солнце прошло половину пути до полдня, когда они дошли до северного края долины. Оставленная весь скрылась в туманном мареве расстояния, а впереди высились лесистые горы, вгоняя в небеса островерхие скалы вершин. Дива взглянула на солнце, нахмурилась и остановилась, придержав Микулку за руку.

– Постой. – тихо сказала она. – Тут для меня та грань проходит, которую запросто не перейти.

– Ты о чем? – удивился паренек.

– О дальней дороге в которую ты пустился, о чувствах, которые ты во мне пробудил и о том, что не могу я по собственной воле пойти за тобой.

Ветерок скосил глаз на хозяина, остановился и нетерпеливо переступил с ноги на ногу, он уже прицелился на дальний поход и всякую остановку считал за помеху.

– Неужто ты себе не хозяйка? – помрачнел Микулка – И кто же тогда тот хозяин, чье слово для тебя сильней твоего желания? Если он тебя неволит, только скажи! Познакомлю я его со своим мечем…

– Ну… Распустил хвосток, как кочеток перед квочками. – грустно улыбнулась девушка. – Уж не думаешь ли ты, что любого в этом мире одолеть сможешь? Неужто не учил тебя старый Зарян, что на всякую силу сила большая сыщется?

– Учил… Да и что с того? Не могу я на тебя грустную смотреть!

– Не ворог меня неволит, а отец мой. Виделась я с ним этой ночью, не дал он мне доброго слова с тобой идти. А коль ослушаюсь, так он пригрозил в такое место меня запереть, откуда ты точно меня не вызволишь. Подчинюсь я его воле, останусь. А ты ступай по своим делам.

Микулка открыл было рот для возражения, но она мягко остановила его движением руки.

– Дай мне до конца слово молвить! Ты ступай, а у меня есть средство, отца моего убедить в том, что для милого сердцу ничего не жаль, даже себя без остатку. Он знает это, только забыл, а я ему напомню. Как добьюсь от него слова доброго, так сразу к тебе приду, где бы ты ни был.

– Да как же ты меня сыщешь?

Солнце неуклонно подбиралось к верхушке неба, вдоль гор потянул зябкий ветер.

– А как сыскала, когда тебя печенег стрелой навылет прошиб?

– Ох и много в тебе тайн… Но от этого ты мне только милее. Пусть будет по твоему, не буду перечить тому, чего не знаю. Не из страха, просто боюсь навредить тебе.

– Вот и правильно…

– А кто отец твой?

– Время придет, узнаешь. Если нужда в том будет. Значит ты ко Владимиру стремишься?

– К нему. В Новгород. Хоть дороги толком не знаю, но язык и до Киева доведет, и до Новгорода, если надобно.

Ветер окреп, набежали невесть откуда низкие облака, завернули в серую вату веселое солнце. Дива посмотрела в небо, вздохнула.

– Хорошо, отец! – крикнула она вверх, не обращая внимания на изумленного паренька. – Я не пойду с ним, обещаю!

Ветер тут же стих и облака растворились в бездонном омуте небес.

– А ты уверен, что Владимир именно в Новгороде? – как ни в чем не бывало, спросила она.

– Так он ведь князь именно в Новгороде! Где ж ему быть?

Микулка решил придержать язык, не спрашивать про отца, когда придет срок, все узнается, а клещами вытягивать правду – недостойное дело.

– Мало ли? – пожала плечами девушка. – Может пошел воевать тех, кто дань не платит, а может к брату отправился в Киев. Что-то между ними не сладилось…

– Ну… Может по дороге узнаю. Слухами земля полнится.

– Погоди. Ты уже понял, что отец мой не простой муж, а значит и я кое что могу, что другим не по силам.

– Да уж… Живую воду из вирыя достала! А на простой взгляд – девка как девка.

– Я те дам, девка! – улыбнулась Дива.

– Красивая девка. – поправился Микулка.

– Так вот, – довольно продолжила девушка. – есть у меня один способ, узнать про Владимира-князя. Где он сейчас и что делает.

Она отошла на несколько шагов, подняла лицо к небу, отчего волосы заструились по плечам каштановым водопадом, подняла руки и запела сильным голосом:

"Ой вы ветры, ветры буйные, собирайтесь вчетвером! Ветер жаркий полуденный и студеный полуночный, сухой с восхода и влажный с заката! Собирайтесь, закрутитесь, завихритесь надо мной!"

Взвыли, засвистели ветры, склонили сухую траву, а в лесу, что в версте на юг, даже деревьев не качнули. Микулка еле на ногах устоял, удержавшись за конский повод, полушубок на нем защелкал полами. Конь заржал взволнованно, встал на дыбы, но паренек успокоил его, потрепав по широкой морде.

"Вы повсюду летаете, братья ветры-буйные," – нараспев говорила Дива, перекрывая свист и завывания всех четырех ветров, – "Расскажите поведайте, где сейчас есть Владимир, князь Новгородский…"

Взвыли пуще прежнего ветры, пригнули траву к самой земле, подняли вверх вихри пыли и мелкие камушки. И тут же прямо в воздухе возникло почти прозрачное лицо, такое же зыбкое, как марево над костром.

– Гой еси, дщерь людская… – молвило бесплотное создание. – Я ветер полуденный, из заморских стран прилетел, весну-красну погоняю, тороплю ее в края ваши. Но не видал я Владимира, князя Новгородского.

– Спасибо тебе, ветер полуденный! – еле перекричала Дива жуткий вой своих гонцов. – Лети себе с миром!

Еле видимое лицо дрогнуло, словно воск растопили, превратилось в стремительную струю воздуха и надрывно свиснув, вмиг унеслось к морю, в далекие жаркие страны.

– Гой еси, дщерь людская… – в воздухе появилось второе лицо, очень похожее на прежнее, но с него при каждом вздохе летел мелкий водяной бисер, смешиваясь с вихрящейся пылью. – Я ветер с закатной стороны, несу дожди и туман. Много всякого в западных странах видывал, да только Владимира не узрел. Не добрался он еще в закатную сторону!

– Спасибо и тебе, брат-ветер закатный! – поклонилась девушка. – Лети себе с миром!

Рванулся закатный ветер, уложил траву на всем своем пути, а где лес зацепил, там и деревья легли. Тут же возникло в воздухе третье лицо, суховеем дунуло, но стало тише – ведь два ветра, не четыре!

– Гой еси, дщерь людская! Я ветер с восхода, видал степи бескрайние, пустыни жгучие, видал и безбрежный океан-море. Но Владимира князя не видывал!

– Благодарствую, ветер-странник с восхода! Лети себе с миром.

Взвыл что есть мочи ветер дальних восточных стран, разорвал перед собой тугой воздух и унесся невесть куда, играя с травой и дорожной пылью. Когда улегся гул трех ветров улетевших, явилось лицо северного ветра.

– Гой еси, дщерь людская! – трубным голосом взвыл оставшийся ветер. – Я ветер с полуночи, двигаю льдами в морях и на реках, несу снег и стужу лютую. Видел я Владимира князя! Выступает он нынче на Полоцк, воевать князя Регволда. Да только не ведает он, что полоцких стен ему не одолеть дружиной своей. Хоть и собрал он многие племена-роды, да только ведает Регволд о напуске скором, заготовил сыти и питья без меры, заготовил смолу и стрелы каленые. Коль хотите увидеть Владимира-князя, поспешайте, не то найдете лишь кости под стенами Полоцка.

Не стал ждать благодарности северный ветер, взвыл, свистнул надрывно, выдохнул из себя стужу лютую и унесся через горы на север.

– Ну вот… – тихо сказала Дива, когда наконец умолк надрывный гул. – Теперь ты все знаешь, что надобно. Ступай. И не оглядывайся. Коль оглянешься, никогда тебе меня не увидеть боле.

Микулка только сейчас ощутил всю горечь расстования, понял, что после старого Заряна эта девушка – единственный родной для него человек в целом свете.

– Погоди! – взволнованно воскликнул он. – Не поеду я без тебя! Не могу…

Он еле сдержал подступившие слезы, ступил вперед и робко коснулся округлого девичьего плеча. Дива не отстранилась, только вздохнула с безнадежной грустью.

– Не сейчас… – молвила она. – Не время еще. Так уж этот мир устроен, что счастье сразу получить невозможно, за него еще побороться надо. И я пойти с тобой не могу, и ты не можешь остаться. Не гоже тебе Зарянов завет не исполнить! Так доля сложилась…

– Что мне доля! Коль надо, я и с Богами силой померяюсь, а из людей вообще никого не боюсь.