Господь также был осипшим эстрадным певцом, а я в это мгновение явно подпевал ему. Эта шутка явно была связана с глазами — Уоткина, истекающей кровью женщины, моими собственными, неспособными увидеть миссис Шарбук, с ее вымышленным сверхъестественным зрением. Если бы мне попался в руки отчет о чем-то подобном или даже роман автора, склонного к подобным словесным играм, я бы саркастически ухмыльнулся и захлопнул такую книгу.

И в итоге, когда я с головой увяз в этих размышлениях, глаза мои сомкнулись и я пропустил свою остановку — проехал два лишних квартала. Я внезапно проснулся, когда мы остановились на Двадцать третьей улице, и едва успел выскочить — трамвай уже трогался. Мой легкий этюдник казался мне тяжелым, как камень, когда я в полудреме плелся домой, мечтая только об одном — поскорее улечься в кровать.

Представьте себе мое разочарование, когда на ступеньках дома я увидел посетителя. Верьте мне, я чуть не зарыдал.

Когда я подошел поближе, человек, заметив меня, встал. По росту, жилистому сложению, длинным, поникшим усам и волне черных как смоль волос я узнал Джона Силлса, детектива, который предыдущей ночью спас меня от полицейской дубинки. В свободное от службы время одевался он довольно просто — старый армейский мундир и плоская шапка, какие носят поденщики.

— Джонни, — сказал я, — спасибо тебе за помощь вчера. Я определенно питаю отвращение к дубинке.

Я знал его как весьма любезного человека, что он и подтвердил теперь, широко улыбнувшись мне и рассмеявшись.

— Я всего лишь исполнил свой общественный долг.

— Ты, видимо, пришел объяснить, что за чертовщина происходила с этой несчастной вчера ночью.

— Нет, Пьямбо, я пришел, чтобы напомнить тебе — ты вчера ничего не видел.

— Брось, Джон. Ты можешь легко купить мое молчание, рассказав, что это было.

Он оглянулся, провел взглядом вдоль улицы, потом подошел ко мне вплотную и прошептал:

— Поклянись, что никому не скажешь. Меня выгонят с работы, если ты проболтаешься.

— Даю тебе слово.

— Это уже третья такая женщина. Коронер считает, что у нее какая-то тропическая болезнь, завезенная на корабле откуда-нибудь из Аравии или с Карибских островов, а может, из Китая. Слушай, я всего лишь коп, так что не задавай мне всяких научных вопросов, но, насколько я знаю, ребята из министерства здравоохранения нашли какого-то паразита — раньше им такие не попадались. Он пожирает мягкие ткани глаза, оставляя рану, залечить которую невозможно. Происходит все очень быстро. Поначалу жертва плачет кровью, а потом глаза исчезают, а на их месте появляются вроде как два краника, которые невозможно закрыть.

— И высокие чины решили, что лучше, если никто не узнает? — в ужасе спросил я.

— Пока да. Это не чума, которая быстро передается от одного к другому. Между тремя жертвами вроде бы даже нет никакой связи. Насколько нам известно, это совершенно изолированные происшествия. Но если что-то просочится в «Таймс» или «Уорлд», разразится жуткий скандал. Мэр Грант хочет, чтобы, пока природа этого паразита не установлена, все было шито-крыто.

— Я буду помалкивать, Джон. Можешь на меня положиться, — сказал я. — Но если ты контактировал с этой женщиной, где гарантия, что ты в безопасности?

— Понимаешь, этот микроб вроде бы как наестся, так погружается в спячку. Сколько он спит — никому не известно, потому что тела после изучения сразу же кремировали.

— Будем надеяться, что они сумеют остановить заразу.

— Если не сумеют, то мы все будем лить слезы в наше пиво. — И он мрачно улыбнулся.

По его неудачной шутке я понял, что разговор о происшествии закончен. Я с неподдельным интересом спросил, как поживает его живопись. У Силлса был огромный природный талант, и за прошедшие годы он, крадя время у своей работы, жены и детей, сумел стать весьма достойным миниатюристом. Некоторые его работы были не больше портсигара, а многие детали были выполнены кисточкой всего с двумя тонкими волосками. По его словам, он только что закончил серию портретов преступников, и некоторые из них будут представлены на групповой выставке в Академии художеств.

— Она открывается на следующей неделе, — сообщил он, сделав шаг вперед, чтобы пожать мне руку. — Скажи Шенцу — пусть тоже придет.

— Непременно, — сказал я и обменялся с ним рукопожатием.

Прежде чем уйти, он сказал, понизив голос:

— И помни, Пьямбо, чем меньше мы знаем, тем лучше.

— Моя память — чистый лист.

— Спасибо. — И он пошел прочь.

Зайдя в дом, я сразу же направился в спальню, сбросил с себя пальто и другую одежду, оставив ее кучей лежать на полу. Мне казалось, что я сейчас усну стоя, но нужно было сделать еще одну вещь. Нужно было разобраться с моим этюдником — с набросками, сделанными у миссис Шарбук. Я взял этюдник с собой в кровать и, удобно устроившись на подушках, принялся просматривать то, что у меня получилось.

Я пролистал страницы с соседским котом, Самантой в кимоно, телефонным столбом на Восточном Бродвее неподалеку от Общества помощи детям, золотой рыбкой Рида, портретом молодого писателя за угловым столиком в кафетерии Билли Моулда. Наконец я добрался до первого наброска, сделанного в гостиной миссис Шарбук. Я вглядывался в него несколько мгновений, потом перевернул этюдник — может, я, рисуя, держал его вверх ногами. Но так или иначе я видел перед собой нечто бесформенное, сотканное из рваных линий. Как я ни старался, но различить в этом хаосе фигуру женщины не смог. По правде говоря, я не смог различить никакой фигуры вообще.

В раздражении я перевернул страницу. И опять — всего лишь тень облака. Следующая страница — снова грязь, разведенная угольным карандашом. Ни одного узнаваемого росчерка. Я лежал недоумевая — что же за тень, казалось мне, вижу я на ширме? Я вспомнил, что в какой-то момент мне представилось, будто я и в самом деле уловил очертания женского профиля, но увиденное в этюднике наводило меня на мысль — уж не мои ли собственные черты неосознанно выводила рука после бессонной ночи? Пока миссис Шарбук морочила меня своей байкой о том, как она позволила воображению вторгнуться в реальность, я превзошел ее и позволил басне воплотиться в жизнь. Неотчетливые движения тени превратились в женщину.

Я чертыхнулся и с силой отшвырнул этюдник. Он ударился о верхний угол шкафа, перевернулся в воздухе, стукнулся о подлокотник кресла и приземлился — ей-богу, не вру — прямо в корзинку с мусором, стоявшую в углу. Как говорила миссис Шарбук, в мире не бывает случайностей. Глаза мои закрылись, и я провалился в снежный сон.

ЖЕНЩИНА-МЕЧТА

Пришла суббота, а вместе с ней — и желание взяться за кисть. Я поднялся рано, хорошо выспавшийся, и отправился завтракать к Греншоу на Седьмую авеню. После жирного стейка с яйцами, двух чашек кофе, трех сигарет и статьи в «Таймс» о захватах участков в Чероки-Крик, штат Оклахома, где люди убивали друг друга за клочок земли, я вернулся домой, к эфемерным поискам неуловимой миссис Шарбук.

Холст в моей студии был уже натянут и готов и ждал, когда я атакую его красками. Из-за суеты последних дней (открытия портрета миссис Рид, разговоров из-за ширмы, спектакля Саманты, моего визита к Шенцу) я вот уже целую неделю не брал в руки кисть. Демон внутри меня, тот, которого можно было утихомирить только нанесением пигмента на холст, проявлял нетерпение. Я приготовил палитру и, обмакнув кисть в охру, сделал заявку на собственный клочок пространства. И тут несуществующий призрак миссис Шарбук возник перед моим мысленным взором во всей своей бесплотности: передо мной колебались складки ее воображаемого платья, распустилась пышным цветком объемная пустота ее волос. Ее изысканное неприсутствие вытеснило всех остальных, укротило нетерпение моего внутреннего демона, свело на нет желание творить. Кисть остановилась в дюйме от холста, и рука медленно отвела ее назад. Я положил палитру и сел, чувствуя, что потерпел полное поражение.

Я очень долго разглядывал терпеливо ждущий четырехугольник на мольберте передо мной — разглядывал, и больше ничего. Как это происходило обычно, когда я пытался представить ее, она наконец-то возникла из ядовитой дымки небытия, и я увидел женщину; но так же, как Протей из «Одиссеи»[28], чьи очертания бесконечно менялись благодаря его способности к превращениям, она становилась многими женщинами. Я несколько раз глубоко вздохнул, стараясь остановить эту быструю метаморфозу — из блондинки в брюнетку, из брюнетки в рыжую. Этот процесс изматывал меня, я словно пытался понять, когда именно следует шагнуть на быстро вращающуюся карусель.

В то утро меня впервые поразило, что каждое воплощение, представавшее перед моими глазами, служило примером классической красоты. Но была ли миссис Шарбук красива? По правде говоря, что-то иное мне и в голову не приходило. Из сотен обликов миссис Шарбук, что являлись мне с тех пор, как я принял ее заказ, не было ни одного невзрачного. «Бог ты мой, — подумал я. — А что, если она жуткая уродина?» И хотя женщины, мелькавшие перед моим умственным взором, по-прежнему были красивы, другая часть моего мозга — та, что не связана со зрительными образами, — допускала мысль о коренастой, даже тучной женщине. Может, я ошибся в оценке ее возраста, и она моложе меня или, напротив, морщинистая старуха. А что, если она худая, как доска, плоскогрудая, косоглазая, с торчащими зубами?

Вот тогда-то я и понял, что мои собственные сексуальные желания, мои нелепые мужские представления об этой женщине никогда не позволят миссис Шарбук быть самой собой. Я был обречен написать портрет некой идеальной женщины-мечты, говорящий обо мне больше, чем о ней. Бог ты мой, я был Ридом. Я помню, как М. Саботт рассказывал мне о природе портрета. «Пойми вот что, Пьямбо. Первый урок состоит в том, что каждый портрет в некотором смысле — автопортрет, а каждый автопортрет — портрет». Мысли мои пребывали в смятении, тело было совершенно парализовано. Если бы меня не вывел из этого состояния стук в дверь, то я бы в конце концов отправился на поиски бутылки.

На ступеньках передо мной стояла Саманта, снимая палец за пальцем перчатки с рук. Ее темные волосы были зачесаны назад и заплетены в сложные косички, а лицо светилось в лучах утреннего субботнего солнца. Она озорно улыбалась, и когда я увидел ее, все следы ускользающей от меня, переменчивой миссис Шарбук мигом стерлись в голове.

— Что у нас здесь? — спросил я.

Она громко рассмеялась — очевидно, что-то придумала.

Я шагнул в сторону, пропуская ее.

— Ты работаешь, Пьямбо?

— Делал вид, что работаю, но вскоре понял, что себя мне не обмануть.

— Трудности с портретом этой загадочной женщины?

По какой-то причине мне не хотелось в этом признаваться, словно, сказав «да», тем самым распишусь в собственном бессилии, но лгать Саманте я не мог. Я печально кивнул.

— Так я и думала.

— Ты пришла надо мной издеваться?

— Это я оставлю на вечер. Я, как и всегда, пришла тебе помочь.

— Ты что-то знаешь об этой женщине — Шарбук?

— Господи боже мой, нет конечно. У меня для тебя подарок. Я договорилась с одной молодой актрисой, дублершей у Палмера, — она будет позировать тебе. Идея в том, чтобы не показывать ее тебе. Скажем, ты сядешь к ней спиной и станешь задавать вопросы. Попрактикуешься в изображении человека только по его словам.

— И где она? Прячется у тебя под юбкой?

Саманта шутливо махнула на меня перчатками.

— Нет, дурачок, на улице. Ждет, чтобы я все устроила.

Поначалу я, боясь неудачи, отнесся к этой затее скептически, но Саманта сказала мне, что единственная цель — оценить, что я могу, а не выяснять, чего я не могу.

— Это как генеральная репетиция, — сказала она.

Я согласился и пошел в студию — готовить мольберт и стул для себя. И тут я понял, что о работе маслом нe может быть и речи: полезнее будет просто делать наброски. Надо было работать быстро, чтобы не думать слишком долго. Размышления могли только помешать. Я пошел в спальню и извлек этюдник из мусорной корзины. Несколько минут спустя, развернув рисовальный стол лицом к стене, я услышал, как открылась и закрылась входная дверь. Сдвоенные шаги приближались ко мне по коридору из гостиной.

— Пьямбо, — услышал я голос Саманты, — это Эмма Хернан.

— Хэлло, — сказал я, напоминая себе при этом, что поворачиваться нельзя.

— Хэлло, мистер Пьямбо, — услышал я голос молодой женщины.

— Вы готовы к тому, чтобы я сделал ваш портрет?

— Да.

— Только не расстраивайтесь, если ничего не получится.

— Она все понимает, — вмешалась Саманта.

— Может, вам поначалу будет чуть-чуть неловко, но если вы просто заведете неторопливый разговор, а мне позволите слушать, то я попытаюсь набросать на скорую руку вас обеих, — сказал я.

— Вы хотите, чтобы мы посплетничали, мистер Пьямбо? — спросила Эмма.

— Вот это сколько угодно, — заметила Саманта, и обе рассмеялись.

Они устроились на диване и начали разговаривать о вчерашнем представлении, на которое из-за болезни не пришла одна из ведущих актрис и Эмме пришлось ее подменять. Даже если бы Саманта не сообщила мне, что Эмма молода, я бы все равно сразу догадался о возрасте девушки по чистоте голоса и энтузиазму, с которым она говорила об актерском искусстве. Какое-то время я напряженно вслушивался, двигая рукой с грифельным карандашом в дюйме над бумагой, не в силах провести ни одной линии. Закрыв глаза, я представил себе Саманту на этом диване и медленно вызвал в воображении ее визави. Поначалу это была просто неясная тень рядом с Самантой, но потом, когда разговор коснулся Дерима Лурда и его никудышной игры, фигура Эммы выросла у меня в голове из ее смеха. Я увидел длинные, соломенного цвета волосы с рыжеватыми бликами и гладкую кожу без морщин. Я провел линию, и эта первая, давшаяся мне с таким трудом, позволила провести следующую.

С бесталанного, беспамятного призрака разговор перешел на мрачную историю, о которой в последнее время не уставали писать газеты, — о процессе Лизи Борден. Было что-то эротическое в том, как эта молодая женщина декламировала строки песенки о сорока ударах, которую распевали все дети[29]. Эта мелодия дала мне губы Эммы, идеальной формы нос, маленькие ушки, изогнутые ресницы.

Потом они говорили какое-то время, и, хотя я все слышал, слова проходили мимо меня — так я был захвачен рисованием. Я ясно видел обеих — Эмму в длинной юбке оранжевого цвета и белой плиссированной блузке. Я был уверен, что в волосах у нее лента. После второго чернового наброска я обнаружил, что переносица Эммы испещрена светлыми веснушками. У нее было стройное, мускулистое — на современный лад — тело, контрастирующее с более солидной фигурой Саманты. Я знал, что для портрета этой молодой женщины выбрал бы мраморную скамейку в цветущем саду, залитом солнцем. Мне понадобилась бы кисть номер четыре, чтобы написать ее летнее платье хинакридонового красного оттенка; в руках она держала бы книгу и смотрела бы невидящим взглядом, словно грезя наяву и прозревая в этих грезах себя среди других персонажей.

Я заканчивал этюд, дорисовывал голову Саманты в профиль — ее переплетенные лентой волосы, когда меня отвлекла от моей работы новая тема беседы двух женщин.

— … плакала кровью, — произнесла Эмма.

— Странно, — сказала Саманта. — Просто ужас.

— Кто это плакал кровью? — выкрикнул я, чуть не обернувшись.

— Женщина в проулке. Я была в магазине Слоуна на Девятнадцатой улице — покупала ткани. Возвращаясь домой, я прошла по Бродвею и случайно заглянула в боковой проулок. Всего в нескольких ярдах, прислонившись к стене, стояла женщина. Она заметила меня и подняла взгляд. Может, я и ошиблась, но мне показалось, что она плачет кровью. Красные слезы текли по ее лицу — белый жакет был заляпан красным. Она заметила меня и тут же отвернулась, словно в смущении.

— И что с ней стало? — взволнованно спросил я и теперь в самом деле развернулся, ожидая ответа.

Глаза Эммы расширились при моем резком движении, словно я застал ее неглиже; в смятении она быстро сказала:

— Не знаю. Я ее там оставила.

Я едва удержался, чтобы не рассказать им о моем собственном приключении по пути от Шенца, но потом вспомнил обещание, данное Джону. Выдавив из себя улыбку, я сказал:

— Занятно.

— Наверно, нужно было подойти к ней, — сказала Эмма.

Плод моего воображения быстро рассыпался, вернув меня к реальности. Девушка оказалась невысокой и несколько коренастой, с темными кудрявыми волосами без всяких лент. Никаких веснушек на лице я не увидел, а платье на ней было безвкусного темно-синего цвета.

— Кто знает, что делать в таких случаях, — сказала Саманта. — Скорее всего, у женщины случилось какое-то горе, и она хотела побыть одна.

— Но кровь! — воскликнула Эмма. — Я уверена, она плакала кровью!

— Какое несчастье! — сказала Саманта, покачивая головой.

— Вот уж точно, — поддакнул я.

Я поблагодарил женщин, договорился с Самантой о встрече после ее спектакля, и они ушли готовиться к вечернему представлению. Я молился, чтобы они не попросили показать им мои наброски, — и они, как это ни странно, не попросили. Вероятно, Саманта договорилась об этом с Эммой еще раньше. Думаю, не родилось еще женщины более предусмотрительной. Потом я вырвал эти страницы из этюдника и бросил их в огонь. «Какое несчастье», — подумал я и пошел опрокинуть стаканчик.

СУМАСШЕДШИЙ ДОМ

Казалось, что остаток субботы мне суждено провести в бесцельной праздности. Не успел я устроиться в своей мастерской со стаканчиком, приготовившись впериться взглядом в никуда, как снова раздался стук в дверь. На этот раз пришел Шенц в бархатном котелке и пальто соответствующего стиля, держа в руке трость с рукоятью в виде головы старика. На улице его ждал кеб. Вид у Шенца был весьма возбужденный.

— Одевайся, Пьямбо, — сказал он. — Нам нужно нанести один визит.

— Зайди лучше, опрокинем по стаканчику.

— Чепуха. Это важно.

— И кому мы наносим визит? — спросил я, доставая из шкафа пальто. — Судя по тому, как ты вырядился, я бы сказал, что в город приехал сам Уистлер[30].

— Почти угадал, — сказал Шенц. — Мы едем к одному сумасшедшему по имени Френсис Борн.

— Хватит мне сумасшествий за одну неделю, — сказал я.

— Нет, не хватит. Этот старикан когда-то работал на Оссиака в качестве предсказателя, как и отец твоей миссис Шарбук.

Больше меня было не нужно уговаривать. Я натянул пальто, мы вышли за дверь, сели в экипаж, и я спросил Шенца, как он нашел этого человека.

— Поспрашивал в определенных кругах, — сказал Шенц. Потом закрыл дверь кеба, высунулся из окна и назвал кучеру адрес: — Морнингсайд-Хейтс, угол Сто семнадцатой улицы и бульвара.

— Это же ехать и ехать вдоль Гудзона. Куда ты меня везешь? — спросил я.

— Лечебница «Блумингсдейл» для душевнобольных, — ответил он.

— Как раз то, что нам надо, — заметил я, и лошади тронулись.