Мы шли по дому, и я узнавал вывезенную из Нью-Йорка мебель, однако это строение было отнюдь не таким шикарным, как городской особняк. Меня снова провели к двери в задней части дома. Уоткин постучал, потом открыл дверь и пропустил меня внутрь. Я поблагодарил его и вошел в пустую комнату. Она уступала но размерам месту наших предыдущих встреч, потолки здесь были ниже, — но при этом пространства имелось достаточно. Обоев на стенах не было, а дощатые полы не были отполированы. По обеим сторонам я увидел окна: одно выходило на залив, другое — на дюны, по которым я только что прошел. Ширма стояла посредине комнаты, словно ждала меня, как старый друг, и я при виде ее не мог сдержать улыбки. Увидел я и свой стул. Я сел и принял уже привычную позу.

— Здравствуйте, Лусьера.

Скрипнула половая доска, звякнул колокольчик на крыльце, засвистел ветер в дюнах. В комнату проникал полуденный свет, и на ширме виднелась неясная тень.

— Пьямбо, — сказала она, — я так рада, что вы пришли. Тысяча извинений, но… — Несколько мгновений тишины, затем приглушенное рыдание.

— Не стоит извиняться. Я стал понимать гораздо больше после встречи с вашим мужем.

— Вы с ним встречались? — В ее голосе послышались тревожные нотки.

— О, да. Он, похоже, довольно необузданный тип. Что-то его мучит, хотя в точности я не могу сказать что.

— Из-за его извращенной одержимости умирают люди.

Я подумал — не рассказать ли о Шенце, но потом решил, что ей и так хватает горя.

— Я никому не сказал, что еду сюда, — сообщил я ей. — Ему известно об этом месте? Оно кажется таким идеально уединенным.

— Я всегда пыталась сохранить существование этого дома в тайне. Даже в те времена, когда я еще давала представления, я пользовалась им как убежищем, когда публика начинала слишком уж мною интересоваться.

— Я приехал сюда, чтобы закончить портрет.

— Вы сняли у меня камень с сердца. Поскольку в наших занятиях был перерыв, я подумала, может быть, вам понадобится несколько дополнительных дней?

— Я представлю вам портрет ровно через неделю. А вы мне скажете, насколько я удалился от оригинала, и заплатите соответственно. После этого, миссис Шарбук, мы расстанемся, и я снова стану хозяином своей жизни.

Она рассмеялась.

— Отлично. И вы думаете, что добьетесь успеха?

— Сейчас одно только завершение заказа можно считать успехом.

— У вас есть еще вопросы ко мне?

— Зачем вам столько портретов, написанных столькими художниками?

— На что вы намекаете, Пьямбо?

— Я пришел в ваш дом на последнюю назначенную встречу. На мой стук никто не ответил. Дверь была открыта. Я вошел и осмотрел дом.

— И заглянули на чердак.

— Я знал не одного из этих художников. Странное совпадение. Многие из них плохо кончили.

— Художники — народ весьма чувствительный. Мне хочется знать, какой видит меня мир, хотя меня невозможно увидеть. По-видимому, я сколько-то времени была каждой из женщин, изображенных художниками, — но только на их полотнах. Почему я предлагаю так много денег, если портретист добьется точного подобия? Чтобы он всерьез задумался о предмете своей работы, обо мне. Но еще важнее вот что. Я думаю, что если найдется человек, который сумеет связать мой тайный облик с моей личностью, моим разумом, моим опытом, моими словами, то, значит, для меня пришло время уничтожить ширму и выйти в мир.

— Почему же только в этом случае?

— В мире, которым управляют мужчины, внешность женщины важнее ее внутреннего содержания. Женщин оценивают глазами, а не ушами. Вот почему публика всегда была очарована мною и даже немного меня побаивалась. Я достигла огромной власти как женщина просто потому, что оставалась невидима, но в то же время обладала тем, чего желают мужчины, — знаниями об их судьбе, их будущем. Я не выйду в мир, пока моя внешняя форма и внутренняя сущность не будут восприниматься как единое целое, пока они не станут равны друг другу. Вот я и жду, устраивая время от времени проверку: нанимаю художника, и он показывает мне то, что видит.

Судя но голосу, миссис Шарбук не сомневалась в своей правоте, но я, как ни старался, не мог уловить сути ее слов.

— Интересно. Я вас понимаю, — солгал я.

— Что-нибудь еще?

— Мне больше ничего не приходит в голову, но, поскольку это наша последняя встреча, расскажите мне что-нибудь. То, что хотите вы.

Несколько мгновений в комнате стояла тишина, нарушаемая только позвякиванием колокольчика. Наконец миссис Шарбук сказала:

— Хорошо. Я расскажу еще одну историю. Эта история не обо мне — она из книги сказок, которую я читала и любила в детстве, когда жила в горах и изучала язык снега.

ЗАКАДЫЧНЫЙ ПРИЯТЕЛЬ

— Кажется, это была австрийская сказка, и называлась она «Закадычный приятель». Но она с таким же успехом могла быть и турецкой. Меня она очаровывала и радовала гораздо больше, чем «Красная Шапочка» или «Волшебная лампа Аладдина». Речь там шла об ужасающем одиночестве, по этой причине сказка словно помогала мне, и я снова и снова перечитывала ее.

В одном иностранном городе жил да был некий молодой человек по имени По, и мечтал он стать знаменитым певцом. И хотя днями он работал продавцом в лавочке, торговавшей зеркалами, вечера он проводил в кафе, слушая своих любимых исполнителей. Если уж говорить откровенно, голос его был не очень хорош, да и слух — так себе. Но он больше всего в жизни мечтал оказаться на сцене и завоевать восхищение множества людей.

Он бы так и состарился, убежденный, что смог бы стать великим певцом, представься только случай, но произошло нечто неожиданное, перевернувшее его жизнь. Разразилась война, и всех молодых людей забрали в армию. После сурового начального обучения его послали на фронт, в негостеприимный край, скалистый и засушливый, приписали к роте и выдали оружие. Правительство из-за войны находилось в затруднительном положении, а потому ему вместо ружья выдали старый ржавый меч.

И первый же бой, в котором участвовала рота По, должен был решить исход войны. Две армии сошлись на широком плато. Тысячи людей с обеих сторон ждали сигнала к атаке. Когда нашего героя, вооруженного одним лишь мечом, поставили в первый ряд, он понял, что ему отводится роль пушечного мяса. Из рядов его армии раздался громкий крик, такой же послышался с противоположной стороны, и армии бросились друг на друга. Наш герой бежал, выставив перед собой меч, по его лицу струились слезы, потому что он не знал, ради чего сражается, и не хотел умирать.

Не успел По пробежать и сотни ярдов, как рядом с ним взорвалось пушечное ядро. Во все стороны полетела шрапнель, и осколком его ранило в голову. Он упал и, теряя сознание, решил, что умирает. Вокруг него целый день бушевало сражение, но он не умер. Ранение в голову оказалось пустяковым, и он просто находился в беспамятстве — таком глубоком, что не слышал шума сражения и криков умирающих солдат.

Молодой человек пришел в себя на следующий день — его разбудило карканье воронья. Голова кружилась и болела, но он был жив. Когда пелена спала с глаз, он оглянулся и увидел, что поле боя усеяно мертвыми телами. Случилось так, что две армии полностью уничтожили друг друга, выжил только По. Так, по крайней мере, он решил.

Первым его желанием было бежать подальше с поля боя. Зрелище, открывшееся ему, было ужасающим: искалеченные тела расклевывались стервятниками, дым от огней доносил запах горящей плоти, боевые животные — слоны и лошади — были изрублены на куски или разорваны на части артиллерийскими залпами. Поначалу По шел осторожно, обходя тела, но скоро побежал, наступая на останки павших.

На краю поля он увидел тропинку, ведущую вниз, и услышал чей-то зов. Он решил было, что зовет его какой-то призрак, — столько боли было в этом крике. Потом он увидел протянутую к нему руку, пальцы, пробившиеся сквозь груду мертвых тел. По нерешительно пошел туда. Это оказался вражеский солдат. Он был тяжело ранен и просил воды. Наш герой, исполнившись бесконечного сочувствия к умирающему, вытащил свою фляжку и приложил ее к губам вражеского солдата. Утолив свою жгучую жажду, тот попросил По убить его. «Прикончи меня, — сказал он. — Прошу тебя. Сделай это быстро своим мечом».

Молодой человек хотел помочь умирающему солдату, избавить его от страданий, но посчитал, что не сможет нанести удар милосердия. «Если ты отрубишь мне голову, — сказал вражеский солдат, — то я обещаю тебе крупную награду». — «Что же ты сможешь дать мне после смерти?» — спросил молодой человек. «Моя душа, когда меня не станет, будет опекать тебя и благополучно проводит до дома».

По отчаянно хотелось уйти, но оставить вражеского солдата в мучениях было бы величайшей жестокостью. В конце концов он поднял ржавый меч и, размахнувшись, чего ни разу не делал в бою, опустил его на шею умирающего. Голова откатилась от тела, но кровь не потекла. Вместо этого из тела заструился черный дымок. Он поднимался, как дым от огней на поле боя, но ветер не уносил его в сторону. Дым приобретал очертания человеческой фигуры.

Увидев, что делается, По пришел в ужас, бросил старый меч и побежал с поля боя. Добравшись до тропы, которая вела вниз с горного плато, он, не оглядываясь, понесся что было сил. Он бежал и пытался понять: повезло ли ему, что он выжил, или это его проклятие.

В ту ночь По нашел маленькую пещерку, где сумел развести костер. Он бежал чуть ли не весь день и выбился из сил. Прислонившись спиной к скале, дрожа, он пытался понять, в какую сторону пойти наутро, чтобы добраться до города.

Глаза его почти сомкнулись, но тут он заметил какое-то движение у стены пещеры. И застыл на месте, ибо то была тень, подбирающаяся все ближе и ближе к его собственной тени от пламени костра. Но хуже всего было то, что та, другая, не принадлежала никому и ничему. По хотел бежать, но обнаружил, что неспособен двигаться. Чужая тень обняла его собственную руками за шею. Молодой человек почувствовал, как ледяной ужас заполняет его тело. Дышать становилось все труднее. Когда он было решил, что страшный призрак убьет его, и уже пребывал между жизнью и смертью, некий голос прошептал ему в ухо: «Эта старая тень тебе не нужна. Она глупа и подражает тебе по-обезьяньи. Я, Шату, стану твоей новой тенью».

Молодой человек смог перевести дух. Он жадно хватал ртом воздух. Дыхание восстановилось, и тогда он услышал чудесную песню, доносившуюся отовсюду. Эта прекрасная мелодия вселила в него ощущение покоя. Он уснул и проспал глубоким сном до конца ночи.

Проснувшись на следующее утро, По счел удивительное появление чужой тени ночным кошмаром. Он чувствовал себя посвежевшим и продолжил свой путь домой. И только через несколько часов ходьбы он заметил, что солнце светит ему в спину, но тень его находится сбоку, а не спереди, где ей полагается быть. Он остановился как вкопанный и повернулся, чтобы получше разглядеть темное пятно на земле. Оно подлетело к хозяину и сказало ему на ухо: «Не волнуйся, ведь я с тобой».

По и его тень Шату прошли вместе много миль по дорогам и стали близкими друзьями. Если нашему герою нужны были деньги на еду, он отправлялся в трактир и спорил с попивающими винцо посетителями, что заставит свою тень делать необычные вещи. Многие клевали на легкую наживу и ставили деньги, ведь проигрыш казался невозможным. А потом тень По оставалась стоять, когда сам он ложился, или поворачивалась в профиль, когда сам он стоял анфас. Но даже когда молодой человек выигрывал пари, ему не желали верить. Не раз По приходилось спасаться бегством из какой-нибудь деревеньки — его преследовала взбешенная толпа, решившая, что в него вселился дьявол.

Преодолев немало трудностей, молодой человек добрался до своего родного города и узнал, что война закончилась, а победителем вышла его страна. Он решил вернуться в лавку и продавать зеркала, но Шату убедил его, что надо превратить их трактирные фокусы в настоящее представление.

Номер назвали «Закадычный друг». По стоял перед белым экраном, освещенный ярким фонарем, и обращался к публике со словами, что тень его очень непослушна, а недавно вообще решила всегда поступать по-своему. Первые жесты молодого человека в точности повторялись тенью, но потом она постепенно, понемногу начинала делать собственные движения. А в конце концов их действия становились абсолютно непохожими. Взрослых и детей восхищала мысль о том, что у тени может быть свой разум.

Наш герой стал знаменитостью, постоянно выступал со своим закадычным другом и заработал на этом целое состояние. По наконец-то добился своего — людские толпы восторгались им. Но в глубине его души зрело зернышко беспокойства — он не был удовлетворен своим положением. Он никогда не оставался один, поскольку если был свет, то с ним пребывал и Шату, но тем не менее По чувствовал себя очень одиноким, так как тень ревновала его и не хотела, чтобы он сближался с кем-то другим — настоящим человеком, а не тенью. Если кто-нибудь приходился ему по душе и По хотел завязать с ним дружбу, то тень начинала следить за этим человеком, пока не обнаруживала за ним какой-нибудь грех или безнравственный поступок. Шату с удовольствием сообщал По эти тайные, неприятные сведения, разрушая тем самым все надежды на дружбу.

Однажды вечером, после представления, молодая женщина по имени Ами подошла к По и попросила расписаться на ее программке. Он расписался и завязал с женщиной разговор. Они отправились пообедать вместе и обнаружили, что у них много общего. Ами вовсе не была неотразимой, но благодаря ее невинному обаянию По мгновенно влюбился. Он провожал девушку домой по темному городу — Шату присоединялся к ним только под уличными фонарями, — и она пела песню. Голос у Ами был воистину великолепным. По попросил ее спеть назавтра перед его выступлением. Несмотря на застенчивость Ами, По все же убедил ее, и та согласилась на его предложение.

На следующее утро, с восходом солнца, тень стала исходить желчью из-за того, что молодой человек столько времени провел с девушкой. Весь день темное существо шепотом приводила По доводы, почему Ами не годится для него. После ленча Шату отправился шпионить за девушкой, но обнаружил, что она со всеми доброжелательна, ко всем относится с любовью. Тем не менее он вернулся к молодому человеку и наговорил много лжи об Ами. Наш герой не стал слушать, и тень от ревности едва не сходила с ума.

В ту ночь Ами пела перед большой аудиторией и произвела такой фурор, что публика вызывала ее вновь и вновь. Девушка пела, а к тому времени, когда голос стал ей отказывать, начинать «Закадычного друга» было уже слишком поздно. Молодого человека это ничуть не взволновало, хотя Шату и нашептывал ему, что певичка их погубит. «Она настоящая, — сказал По, — а мы нет. И то, что публика предпочитает ее, вполне справедливо».

Позднее, после прогулки по ночному городу, двое влюбленных остановились под фонарем. По целовал девушку с золотым голосом и не заметил, что тень, которую он отбрасывал на стену, ухватила ее за горло. Поцелуй был долгим, невыносимо долгим. Слишком долгим — По вдруг почувствовал, как обмякло тело девушки в его руках. Он отпрянул от Ами и увидел, что она мертва.

ЦЕРКОВЬ СВЯТОГО РАСПЯТИЯ

— По набросился на свою тень и постарался отомстить за смерть Ами. Но как он мог это сделать? Шату смеялся, видя, как молодой человек разбивает в кровь кулаки о кирпичную стену. Какой-то прохожий увидел это неистовство, мертвую молодую женщину у ног По и закричал: «Убийство!» Нашему герою пришлось спасаться бегством, укрывшись во мраке ночи.

По не знал, где найти темное место, чтобы спрятаться от тени, — разве что в церковной исповедальне. Там он и сел в ожидании священника, который должен был появиться по другую сторону ширмы. Тот пришел утром и, благословив молодого человека, спросил, какие грехи он совершил. По все рассказал старику. Священник ответил: «Я не могу тебе помочь, ибо ты одержим злобным демоном. Ты должен подняться на гору Оссинто и встретить в пещере святую. Говорят, что она наделена чудотворной силой и может прогнать зло».

Весь этот день По провел в исповедальне. Как только спустилась ночь, он собрал котомку со съестным и до рассвета, — днем его непременно нашли бы и арестовали за убийство Ами, — бежал из города. Каждый раз, проходя по освещенному месту, он слышал, как Шату смеется над ним. Когда взошло солнце и По добрался до подножья горы, смех и оскорбления уже не прекращались.

Хотя молодой человек не выспался и оттого сильно устал, восхождение он начал сразу же. К полудню он стоял в снегу перед пещерой и звал святую. Женщина, чье сердце всегда было открыто мольбам о помощи, появилась у входа, окруженная сиянием. На ней был синий — небесного цвета — плащ. Над длинными светлыми волосами реял нимб.

Шату всячески поносил По, а тот тем временем рассказывал святой свою историю. Когда он закончил, святая сказала: «Неужели ты, мой бедный друг, не понимаешь, что раздвоился? Эта тень всего лишь плод твоего сознания. Я знаю, ты этого не хотел, но убил Ами именно ты. Ее убила твоя зависть к ее прекрасному голосу, к такому голосу, каким ты желал обладать с самого детства».

По пришел в ужас от этих слов. Ему было невыносимо знать, что он задушил Ами. Не сказав больше ничего, он подошел к краю пропасти и прыгнул вниз, навстречу смерти. Святая сильно опечалилась, потому что понимала — ей не удалось спасти его душу. Она уже собралась было вернуться в пещеру, но тут увидела, что тень По все еще стоит перед ней.

Шату подошел и длинными темными пальцами ухватил за горло тень святой. Женщина, почувствовав, что жизнь уходит из нее, призвала своего небесного спасителя, и тело ее наполнилось космической энергией. Она засветилась, как звезда, в попытке сжечь эту кровожадную темную сущность. Шату уже был на грани исчезновения, но он обратился к своему покровителю, и его всепроникающий мрак сгустился еще больше. Началась смертельная битва между светом и тьмой.

В последних лучах заходящего солнца Шату одержал победу, загасив пламя, которое и было святой. Когда спустилась ночь, ее мертвое тело рухнуло на землю. От священного огня уцелели только две малые искры. Они устремились в ночное небо, превратились в две сверкающие снежинки и упали на город.

На этом миссис Шарбук замолкла. Прошло несколько минут, прежде чем я понял, что сказка закончилась. Хотя миссис Шарбук не произнесла больше ни слова, я пожелал ей счастливого дня и вышел — на сей раз Уоткину не пришлось напоминать мне, что время истекло.

Мне стало не по себе, когда я вышел из загородного дома. Покидая жилище миссис Шарбук, я привык видеть людную, шумную улицу и громады зданий, закрывавших собой небо. Здесь же передо мной были дюны и заросли тростника, окутанные непроницаемой тишиной. Я потряс головой, пытаясь сориентироваться, потом направился по вымощенной камнем тропинке и начал взбираться на дюны. Двигаясь по песчаным холмам к пристани, я громко смеялся.

Все, что я мог себе представить, это какого-нибудь родителя, читающего своему дитяти перед сном «Закадычного друга» тем ласково-проникновенным тоном, каким взрослые иногда разговаривают с детьми. Я готов был съесть свою шляпу, если сказочка и в самом деле была в той книге. Вот и заметка на память — по возвращении в Нью-Йорк проверить, есть ли «Закадычный друг» в томе сказок, которым я завладел.

Если эта история известна ей не из книги, — более чем вероятный случай, — то откуда она ее взяла? И зачем рассказала мне? Конечно, тут были тревожные параллели с ее собственной изломанной жизнью, что же касается общей морали, то она так же расплывчата, как содержание снов. И я на время скомкал все свои соображения насчет этой истории и швырнул их на ветер — я не хотел, чтобы ее путаная символика затеняла тот образ, который я собирался создать. «Похвальная попытка заморочить мне голову, Лусьера, — сказал я чайке, кружившей надо мной в вышине. — Но эта твоя бредовая ерундистика не собьет меня с толку».

На следующее утро я проснулся до восхода и вышел из гостиницы с коробкой красок, мольбертом, тремя свернутыми холстами, планками, необходимыми для сооружения подрамника. Я не хотел, чтобы кто-то знал, куда я направляюсь, и потому решил идти пешком, а не нанимать экипаж. Мне повезло — даже дежурный вздремнул: он сидел, откинувшись на спинку стула, и похрапывал. Я направился к Монтаукской дороге, а по ней — на восток, как и говорил отец Лумис. Багаж мой был довольно громоздкий: одна коробка с красками, где лежало все необходимое, весила не менее тридцати фунтов, но в юности мне так часто приходилось таскать подобные тяжести, что теперь мое постаревшее тело вспомнило о прошлом и приспособилось.

Церковь Святого Распятия была невелика, но довольно привлекательна — с небольшой колоколенкой и высокими дверями. По стенам внутри размещались витражи, изображающие библейские сцены, а скамьи и алтарь были изготовлены из вишневого дерева. Как и говорил священник, двери не были заперты. Я вошел в сумрак помещения. Солнце уже начало восходить над горизонтом, и красочные сцены по правую сторону церкви засверкали в солнечных лучах. В полумгле ощущался аромат благовоний. Когда я был ребенком, мать водила меня на церковные службы, и я запомнил этот отчетливый запах тайны, ритуала и смерти. От религии меня отвратил не кто иной, как Саботт, говоривший: «В самой сути древнего понимания бога лежат основополагающие вопросы и ответы, но, искаженное современными догмами, оно ляжет на плечи художника тяжким грузом».

Я прошел к алтарю и позвал отца Лумиса. Несколько минут спустя он появился из двери справа от алтаря.

— Пьямбо, — улыбнулся он.

— Извините, что так рано, святой отец, но я вам уже говорил, что мне необходима конфиденциальность, а потому я ушел из гостиницы, пока не проснулись постояльцы.

— Ничего, сын мой. Я каждый день встаю вместе с солнцем. Идемте, я покажу вам мастерскую.

Старый каретный сарай за церковью был идеальным местом — большое пустое пространство, много света. С огоньком в камине ноябрьские температуры мне были не страшны, а они по ночам падали довольно низко. К счастью, в углу стояла кушетка, на которой можно было отдохнуть, и небольшой столик. Старик отвел меня к сложенной поленнице и сказал, что он к моим услугам в любое время. Он пригласил меня выпить с ним в церкви стаканчик вина вечером, когда я закончу работать, и ушел; я остался один.

Разведя огонь в камине, я немедленно принялся за работу — установил мольберт, развернул холст. На маленькой столешнице я начал готовить подрамник из планок, привезенных из Нью-Йорка. Эту работу я могу делать с закрытыми глазами. Хотя у меня в ящике и был небольшой угольник, удалось обойтись без него — углы и так получались идеально прямые. На готовый подрамник я уложил холст и обрезал лишнее бритвой. За считаные минуты я загнул края и прихватил их гвоздями, а потом забил клинышки по углам, чтобы рабочая поверхность оставалась туго натянутой. К девяти часам холст был загрунтован и уже высыхал на мольберте. Очень довольный своей работой и новой мастерской, я присел на кушетку и закурил.

Пока грунт сох, я стал набрасывать на бумаге фигуру миссис Шарбук. Я ясно видел ее, и угольный карандаш двигался по бумаге с легкостью текущей воды. Я быстро закончил рисунок. Когда набросок был готов, я принялся разглядывать его, и на это ушло больше времени, чем на саму работу. Теперь я понимал, что нужно какое-то время, чтобы представить себе этот образ полнее. Я надел пальто и шляпу, вышел из мастерской и по тропинке, петлявшей между деревьями, направился к заливу.

У кромки воды я увидел ствол дерева, давно выброшенный на берег и высушенный солнцем, и просидел на нем несколько часов, смотря в водную даль. Удивительно: меня теперь мало занимали и тайна миссис Шарбук, и загадочная роль Уоткина во всем этом деле; и даже постоянная угроза со стороны Морэ Шарбука перестала меня беспокоить. В присутствии величественной природы я сумел отбросить все лишнее и выделил главное в своей жизни. Я долго думал о Шенце и Саботте, а еще дольше — о Саманте. Теперь заказ стал для меня рутинным делом, которое следовало исполнить с обычной моей профессиональной хваткой. К черту деньги, к черту все мои художественные сомнения. Я понял, что не стоит поступаться днем сегодняшним ради весьма неопределенного будущего.

ЕЕ ЧАРУЮЩИЙ ОБРАЗ

Впервые за несколько недель я работал напряженно и с пониманием того, что делаю; отныне я подходил к портрету миссис Шарбук с чисто профессиональных позиций. С каждой бледной вспышкой цвета на холсте постепенно проявлялся ее чарующий образ — так, как он возник из дыма в моем сне о Саботте. Хотя я использовал те же приемы, что и при первой попытке, они казались мне новыми, на удивление свежими и живыми. От ногтей до зрачков — ничего приземленного. Каждая прядь волос передавалась с ощущением искренней радости и сознанием творимого совершенства.

Дни мои начинались рано — еще до восхода солнца. Каждое утро я уходил из гостиницы в ином направлении, чтобы сбить с толку любопытных, но потом всегда поворачивал в сторону церкви. Разведя огонь в камине, я закуривал сигарету и приступал к работе. Обычно отец Лумис заглядывал ко мне часов в десять — посмотреть, как идут дела. Он приносил кофе, и мы присаживались поболтать на полчасика. Он восхищался, видя, как день ото дня меняется картина, но его похвалы и соображения по этому поводу всегда были строго отмерены. Потом я работал еще несколько часов — до ленча, когда отправлялся на берег и съедал сэндвичи, приготовленные мне с вечера гостиничным поваром. А когда день заканчивался и солнце покидало небеса, я приходил в церковь и присаживался в ризнице с Лумисом — пропустить стаканчик вина.

Такое расписание идеально меня устраивало и не давало приходить тревожным мыслям. Во вторник, когда я вернулся в «Ла Гранж» к обеду, портье сообщил, что днем меня искали два джентльмена. Когда я попросил описать их, он сказал:

— Первый — он приходил утром — был слепой. Пожилой человек. Очень вежливый.

— Он не оставил никакой записки?

— Он сказал, что вернется, чтобы поговорить с вами.

— А второй? — спросил я, чувствуя, как холодок бежит у меня по спине.

— Второй — помоложе, возможно, ваших лет. С усами. Он, казалось, был очень раздосадован, когда я сказал, что не могу сообщить ему ни номера вашей комнаты, ни того, где вы находитесь.

— Слушайте меня внимательно. Если тот, что помоложе, вернется, не принимайте от него ничего. И своих товарищей предупредите. Он может быть опасен.

В ту ночь я спал неспокойно, зная, что Шарбук в городке, и опасаясь, как бы он вдруг не появился в моей комнате. И еще я недоумевал — что нужно от меня Уоткину и почему он не оставил мне записки. Мысли мои обратились к портрету, и я подумал, что должен принять меры к его сохранению на то время, пока меня нет в сарае.

На следующее утро я поднялся еще раньше обычного и вышел на холодный предрассветный воздух. Не могу описать своего облегчения, когда я добрался до сарая и нашел портрет в целости и сохранности.

Тем утром, за чашкой кофе, я спросил отца Лумиса, можно ли заносить портрет на ночь в церковь.

Он отнесся к моей просьбе с полной благосклонностью и сказал, что я могу оставлять портрет за алтарем. Тем вечером за стаканом вина он признался мне, что хотел бы расписать алтарь библейскими сценами: «Будет прекрасный задник для мессы». Мы поговорили о том, какой сюжет кажется самым подходящим. Он склонялся к истории об Ионе, но я сказал ему, что лучше выбрать сцену из Бытия, поскольку единственным доказательством существования Бога является его творение. Он покачал головой, назвал меня язычником и налил еще по стаканчику.

Когда я вечером вернулся в гостиницу, меня не огорчили ни записками, ни сообщениями о посетителях. Спал я крепко, не просыпаясь. Но когда наутро, затопив камин в мастерской, я пошел в церковь за портретом, его, к моему ужасу, там не оказалось.

— Лумис! — возопил я.

— Успокойтесь, Пьямбо, — услышал я голос за своей спиной.

Я повернулся и увидел священника — он стоял, одетый в свою сутану, и держал в руках картину.

— Что вы делаете, святой отец?

— Понимаете, сын мой, вчера ночью в мастерскую кто-то наведался. Я проснулся в третьем часу и услышал голос из каретного сарая. Я зарядил дробовик и пошел посмотреть, в чем дело. Свет был только от луны, но я увидел чью-то тень: человек мерил шагами вашу мастерскую. Не знаю, кем был этот пришелец, но его разбирал гнев, и он бранился, как черт. Я выстрелил в воздух, он скрылся среди деревьев. Я крикнул, что вызову полицию. Я понял, что он, вероятно, ищет картину, а потому, вернувшись в церковь, вытащил ее из-за алтаря и спрятал у себя под одеялом.

Дробовик, конечно же, лежал на другой стороне постели.