— Я почти забыл о ней, — сказал я, вспоминая те времена, когда писал картину. Передо мной мелькнул Саботт — стоит перед полотном, кивает и говорит: «Да, так и надо».

— Вдохновенная работа. Я посмотрел на нее и подумал а не вернуться ли к мифам. У меня в голове была история Зигфрида[45], я уже и раньше играл с этой идеей. Вот что я вам скажу: окажись у меня там деньги, я бы сам купил эту картину.

Теперь настала моя очередь смущенно поклониться. Я почувствовал прилив энергии, какого не помнил со времен молодости, когда каждый прием, каждое понятие, о которых я узнавал, открывали новый континент в мире моего воображения.

Прежде чем я успел ответить, между Райдером и мной нарисовалась фигура Силлса.

— Прошу прощения, джентльмены. Извините меня, но я должен срочно поговорить с тобой, Пьямбо.

Райдер кивнул и отвернулся с улыбкой. Я пребывал в недоумении — Джон положил руку мне на плечо и повел из галереи.

УСЕКНОВЕНИЕ ГЛАВЫ ИОАННА КРЕСТИТЕЛЯ

Рядом с галереей, покуривая сигары и разговаривая, стояла группа художников. Они кивнули нам и поздоровались. Мы дошли до поворота коридора и повернули налево. Силлс собрался было уже заговорить, но тут впереди появилась пара. Это были мужчина и молодая женщина, как и мы, они искали уединения. К моему удивлению, в мужчине я узнал Рида. Правда, молодая дама была кем угодно, только не миссис Рид. Я кивнул, но мой недавний клиент, проходя мимо, посмотрел сквозь меня, делая вид, что меня здесь нет. Мы пошли дальше к небольшой галерее в заднем конце здания, где я незадолго до того предавался воспоминаниям.

Когда мы оказались вдвоем, Силлс спросил меня, что я думаю о выставке.

— Здорово. И я был рад увидеть, как далеко ты ушел вперед.

— А ведь я мог и не попасть сюда сегодня. Сегодня днем на Фултон-стрит сгорел склад — сгорел дотла. Это был явный поджог. Район не мой, но людей им не хватало, и они хотели привлечь еще одного детектива. Пришлось мне попотеть, чтобы отмазаться от этого задания.

Я хотел спросить, был ли на этом складе нарисован белый круг, но заранее предвидел ответ.

— Ты хотел со мной увидеться в связи с происшествием, о котором мы беседовали на прошлой неделе у моего дома? — спросил я.

Он кивнул:

— Конечно, я тебе не должен об этом говорить, но что-то мне не нравится эта таинственность. Я думаю, они ошибаются, скрывая правду от публики. И поскольку я тебе уже рассказал о том, что мне известно, я решил и дальше тебя оповещать и таким образом выпускать из себя пар.

— Новые жертвы?

— Да, — сказал он; сделав это признание, он посмотрел на меня усталым и пристыженным взглядом, словно лично нес ответственность за все население города. — Еще двое после нашего разговора. В прошлое воскресенье не назвавшийся человек по телефону сообщил нам, где находится покойник. А другое тело было обнаружено в квартире жертвы неподалеку от твоего дома.

— И газеты так ничего пока и не пронюхали?

— Да нет, пронюхали, но мэр просил их попридержать информацию, пока мы не выясним еще что-нибудь. Они скрепя сердце согласились. Редакторы сказали, что если будет найдено еще хоть одно тело, то они напишут об этом на первой странице.

— А министерству здравоохранения стало известно что-нибудь о распространении этого паразита? О том, откуда он взялся?

Силлс отрицательно покачал головой.

— Сегодня я слышал, что они вроде бы нашли нечто общее во всех этих случаях, но больше ничего.

Я подумал, сказать ли ему, что именно я нашел женщину в воскресенье, но все же решил не делать этого. Голова моя, переполненная тайнами, готова была расколоться. Я не хотел заявлять свои права еще и на эту.

— Уверен, — сказал Джон, — скоро мы прочтем об этом в «Уорлде». Это наверняка какой-то невиданный паразит, только вот странно, что пока он поражал одних женщин. Я бы на твоем месте как-нибудь предупредил Саманту — пусть будет осторожнее, а в особенности пусть держится подальше от района порта.

Я не мог ему соврать:

— Я ее уже предупредил.

Я думал, он рассердится, но он только улыбнулся и сказал:

— Вот и хорошо.

Мы направились назад в главную галерею, и я спросил Силлса, договорился ли он с владельцем галереи, которого искал чуть раньше. Выяснилось, что пока ничего из этого не вышло. Коридоры опустели, и, когда мы приблизились к помещению выставки, меня поразила неестественная тишина. Ощущение возникло такое, будто все посетители собрались и ушли.

— Что-то уж больно тихо, — сказал Джон, открывая дверь и входя в галерею. — Видимо, судьи должны сейчас вынести решение.

Мы вошли, и нашим глазам предстала сцена, которая вполне могла стать иллюстрацией к какому-нибудь дешевому роману. Люди отступили к стенам залы, а в середине ее, рядом со столиком для шампанского, стояла миссис Рид, сжимая дрожащей рукой небольшой пистолет — возможно, дерринджер[46]. Пистолет был направлен на находящегося ярдах в двенадцати от нее мужа — тот стоял спиной к картине Эдварда «Усекновение главы Иоанна Крестителя».

Я бы удивился гораздо больше, но моя жизнь в последнее время была так полна всевозможными совпадениями, что я поразился скорее собственной непредусмотрительности. «Зачем я просил Эдварда подбавить крови?» — повторял я про себя.

Длилось все это, наверно, недолго, но мне показалось, что прошло несколько томительных минут, в течение которых все молча ждали звука выстрела. Рид был бледен, он сделал неловкий шажок вперед, прикрыв лицо одной рукой, а другой (это могло бы показаться забавным, если бы речь не шла о его жизни) — пах.

— На самом деле я люблю только тебя, — сказал он, однако его обычно располагающий голос прозвучал как заржавевший механизм, запущенный в последний раз.

И в этот момент Шенц беззаботно, словно переходя улицу, отделился от толпы и встал между миссис Рид и ее мужем.

— Мадам, было бы жаль израсходовать впустую эту пулю.

Он улыбнулся и пошел ей навстречу.

— Отойдите, — взвизгнула женщина, и лицо ее стало пунцовым.

Шенц продолжал надвигаться на нее.

— Мне кажется, ваши дети будут ждать вашего возвращения сегодня вечером, — сказал он. — Посмотрите-ка, что это? — Он сунул руку в карман и вытащил маленький кулек. — Я принес им конфеток.

Миссис Рид застонала, постояла в нерешительности еще секунду-другую, а потом ее рука с пистолетом упала. Шенц подошел и обнял ее одной рукой, а другой — отобрал пистолет. Она спрятала лицо у него на плече и зарыдала.

Джон тоже вступил в действие — подошел к Шенцу и взял у него пистолет. Толпа принялась аплодисментами приветствовать героизм моего друга, а репортеры, которых на выставке было немало, не теряя времени, набросились на Рида, словно стая коршунов. На выставке присутствовали многие его коллеги-бизнесмены, и рассказы их — людей, видевших все своими глазами, — вкупе с завтрашними газетными сообщениями должны были добить Рида окончательно. Силлс повел миссис Рид из галереи, намереваясь, судя по всему, доставить ее в полицейский участок. Проходя мимо меня, он сказал:

— Если мне дадут приз, сообщи.

Саманта тем временем налила Шенцу бокал шампанского. Некоторое время пришедшие пытались определить, надо ли после случившегося прерывать мероприятие, или же их настроение позволяет продолжать праздник. В такой неопределенности прошло с полминуты, потом послышался всеобщий вздох облегчения, словно все хором сказали: «Да ну его к черту!», и заказчики с художниками отклеились от стен, и разговор возобновился, точно кто-то включил электричество.

Увидев, как Шенц, улизнув от своих новых почитателей, пробирается к двери, я последовал за ним. Догонять его мне не пришлось — он сидел на ступеньках неподалеку от выхода и курил сигарету, пуская дым в холодный ночной воздух. Я сел рядом и тоже закурил.

— Да, дерринджер у нее и в самом деле был, только не для тебя, — покачал он головой.

— Это что, и вправду дерринджер? Да ты стал провидцем не хуже миссис Шарбук.

Он улыбнулся.

— Я думаю, она не стала стрелять из-за кулька конфет. Я его носил с собой уже две недели.

— Никому не нужная смелость.

— Я знаю. Это грех. Нужно было дать его пристрелить. Я этого себе никогда не прощу.

— Да брось ты. Не успели бы похоронить этого, как явился бы новый Рид. Таких типов теперь пруд пруди. И потом, ты, видимо, спас ее от тюрьмы или от чего похуже. Женщина, пристрелившая мужчину, далеко не благоденствует, в отличие от мужчин, убивающих женщин.

— Это верно.

— А что тебя заставило так поступить?

— Понимаешь, — сказал он, затягиваясь сигаретой, — я оглянулся и подумал про себя: «Кому из присутствующих меньше всего терять?» Я одержал эту победу без всякого труда.

— У тебя от опия ум за разум заходит.

— Нет, — произнес он, вглядываясь в темноту. — Я смотрел на этих молодых, красивых ребят и их блестящие картины. На признанных художников, которые прошли такой трудный путь. А я словно снеговик на солнце. Мой талант капает из меня и утекает ручейками, мое желание писать испаряется с каждым часом, сердце мое ничего не хочет.

— Ты должен заставить себя собраться и вернуть прежнюю свою форму.

— Это проще сказать, чем сделать.

— Ты сдаешься?

— Пока еще нет. Я должен помочь тебе вырвать миссис Шарбук из ее слепоты. А там посмотрим.

КОГТИ НАВАЖДЕНИЯ

После церемонии открытия мы с Самантой отправились ко мне. Хотя эпизод с Ридом был главным событием вечера, а разговор с Шенцем на ступеньках слегка вывел меня из равновесия, я, будучи неисправимым эгоистом, не мог думать ни о чем другом, как о похвале Райдера в адрес работы, относящейся еще к моей допортретной эпохе. Мне ужасно хотелось пересказать Саманте весь этот разговор, но ситуация пока что не позволяла. Саманта улыбнулась бы в ответ, сказав «Как здорово!», но я бы при этом выглядел как новичок, занятый одним собой. Не одной миссис Шарбук приходилось прятаться за ширмами.

Мы шли по тротуару и говорили совсем о другом — о бедной миссис Рид. Саманту положение этой женщины просто ужасало.

— Ведь ты никогда не вынудишь меня на такой поступок, а, Пьямбо?

— Иногда я удивляюсь, почему ты до сих пор этого не сделала?

— Это что еще значит? — Повернувшись, она стала внимательно разглядывать меня.

— Бог ты мой, я же не о распутстве говорю. Я хотел сказать, что временами я бываю страшным занудой.

— Ах, вот что… Ну, это я еще могу простить, но если я узнаю, что ты обманываешь меня с другой женщиной, то я не буду такой беспомощной, как миссис Рид. Я даже сосчитать не могу, сколько предложений — завуалированных и прямых — получила я за год. Я пресекаю любые авансы, потому что выбрала тебя.

— Рад это слышать.

— Здесь ты должен сказать, что и ты меня выбрал.

— Я полагаю, это и без того очевидно. Ты хочешь, чтобы я именно так сказал?

— Тебя это не убьет.

— Только не стреляй. Да, я выбрал тебя. Неужели ты в этом сомневалась?

— Тебя вроде так порадовали эти цветочки от миссис Шарбук вчера вечером.

— Да брось ты. Эта женщина не в своем уме.

— Да дело было даже не столько в цветах, сколько в выражении твоего лица. Ты словно хотел что-то скрыть.

— Я был удивлен, что она это сделала. Не могу поверить, что ты ревнуешь меня после того, как я написал столько женских портретов. Кстати, я написал миссис Рид, а от тебя и слова про нее не слышал.

— Этот заказ совсем другого рода. Он тебя полностью захватил.

— Заказ довольно необычный.

— Я же вижу — она имеет над тобой власть.

— Чепуха.

— Ты ее так и не видел? — спросила она.

— Я прихожу к ней домой и беседую с говорящей ширмой.

— Тогда почему же в твоем воображении и на твоем наброске она поразительно красива и к тому же голая?

Я остановился. Саманта сделала еще несколько шагов, а потом повернулась и посмотрела на меня.

— Не знаю. Может, она для меня как персонаж мифа, невидимая и все в таком роде. В классической живописи нагота — непременный атрибут античных богов и богинь.

— Богинь?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Вспомни картины Саботта.

Саманта на миг наклонила голову, словно перелистывая в памяти каталог его работ.

— Не припоминаю у него обнаженной натуры.

— Не может быть! — воскликнул я, но, перелистав свой воображаемый каталог, я понял, что она права. Я пошел дальше мне показалось, что, когда я стою, у меня глупый вид.

— Я тебе говорю, Пьямбо, эта женщина располагает тобой как хочет. И если ты не проявишь осторожности, то случится все, что должно случиться.

— Ничем она не располагает, — сказал я, тряхнув головой. — Кроме денег.

Воцарилось молчание — оно по-прежнему властвовало над нами, когда мы раздевались. Наконец, не в силах больше терпеть, я спросил:

— Что ты думаешь о поступке Шенца?

Саманта села на кровать и принялась снимать чулки.

— Он повел себя очень благородно. Но Шенц вдруг показался мне таким старым, будто за несколько последних месяцев постарел на целые годы.

Я был ей благодарен за то, что она приняла игру, готовая забыть предыдущий разговор.

— Боюсь, что опиум впился в него своими когтями. Шенц все больше и больше подпадает под его власть. Коварная штука.