— Выноси. — Зай ткнул мне кювету в руки. Я стоял, покачиваясь. Зай угрожающе поднял трость и зашел мне за спину. Я сделал несколько неверных шагов. Казалось, что иду по льду, и до сих пор не понимаю, как я не упал. Вылил кювету в дырку в углу комнаты, частично попав и на ботинки.

— Одевайся. — Зай сунул мне куртку и рубашку. Я долго пытался попасть в рукава, наконец мне это удалось. Ни о каком застегивании речи, разумеется, не было. Зай подтолкнул меня к двери.

— Меня видишь? — спросил он. Я кивнул. Видел я как бы сквозь пелену, но все же зрение восстановилось. — А ну скажи «Во славу Цхарна!»

— Во славу Цхарна, — послушно повторил я. И так и не понял, было ли это проверкой моих речевых способностей или же каким-то ритуалом.

Я вышел в коридор. Тут Зай меня бросил и стал удаляться по коридору. Я прислонился к стене. Постоять хотя бы спокойно… а можно и посидеть. Я стал сползать вниз. И тогда ко мне подошли ребята.

Таро взял меня за плечи — я тут же бессовестно навалился на него, Арни стал застегивать куртку.

— Сколько? — спросил он, глядя мне в лицо с бесконечным сочувствием.

— Семь, — прошептал я.

— Вот сволочь! — сказал Таро искренне. Он подхватил меня под правое плечо, Арни под левое. Я почти висел посередине. Так мы двинулись к выходу.

— Погодите… ребята… отдохнуть бы немного, — попросил я. Мы постояли, потом Таро сказал тихо, словно извиняясь.

— Надо идти, Ланc. Соберись немножко еще. Дойдем, и будешь лежать. Надо дойти. Потом хуже будет.

Так мы дошли, с остановками и передышками, до нашей комнаты. Здесь ребята сняли с меня куртку, штаны, ботинки, уложили в постель, накрыли двумя одеялами. Арни обмыл мне лицо, перепачканное рвотой и кровью из прокушенной губы. Мне дали напиться.

— У меня еще хлеб оставался, — заметил Таро. — Поешь немного, а то ведь ужин насмарку.

— Да ладно, — сказал я. Голод не ощущался как-то. Мне было хорошо — не надо больше двигаться, боль прошла, тепло, чисто. Все свои рядом. Таро все же достал кусок хлеба, заветную баночку варенья (подарок Лиллы). Стал кормить меня с рук. Таро было хорошо известно, что после качалки малейшее движение вызывает боль.

— За что это тебя? — спросил наконец Арни. — За сенку?

— Да.

— А почему так сильно-то?

— Да понимаешь… Я сказал, что один был. А он хотел, ну сам понимаешь.

Арни коротко, прерывисто вздохнул. Посмотрел на Таро. Потом они оба посмотрели на меня. Но я тут же вспомнил о более неприятных вещах.

— Это все ерунда, парни. Мелочи жизни. Тут кое-что похуже наклевывается.

И я рассказал им все начистоту. Весь разговор с Заем и Лобусом передал. И про «квиринского агента» упомянул. И про то, что теперь меня, вероятно, арестуют и посадят.

— Может быть, у него здесь жучки поставлены, — добавил я. — Так что осторожнее.

— Если поставлены, то скорее всего, уже давно, — сказал Таро. Голос у него был какой-то подавленный, тихий. — Эх, Ланс… Ладно, завтра посмотрим. Утро вечера мудренее.

Обычно наутро после качалки человек чувствует себя лучше. По крайней мере, лучше, чем вечером.

Так оно и было. Правда, я не пошел на зарядку и пролежал почти до самого завтрака — ребята меня как-то отболтали у воспитателя. Но потом я нашел в себе силы встать, одеться (Арни почистил мои перепачканные рвотой ботинки), добрести до столовой. Даже есть не очень-то хотелось, а порцию опять урезали. Точно — подвоз скоро. Да еще и комиссия… Когда комиссия приедет, будет и масло в каше, и печенье к чаю, и мясо в супе. Это уж как водится.

Над входом в цех висел свежевыпеченный плакат «Производительность труда — наш главный удар в борьбе с религиозными фундаменталистами» (это значит– с бешиорцами. Их только недавно так стали называть). Арни похвастался:

— Целый час вчера писал.

Мы переоделись в халаты. Я с тревогой анализировал свои ощущения. Смогу ли продержаться до вечера? Это вопрос. Впрочем, на армейских сборах наш сержант-профессионал, помнится, говорил: бежать можешь, пока не упадешь. Упадешь — понесут. Если стоишь на ногах — значит, можешь и бежать. Вот если я упаду у стола, ну тогда меня унесут, и я отдохну. А если не упаду, значит, буду терпеть. Голова уже начала ныть, и вдоль позвоночника то и дело дергали прострелы. И еще головокружение и слабость. Как я, интересно, собирать-то буду в таком состоянии? Ведь точно детали не туда натыкаю. Лобусу план нужно выполнять, а какой из меня сегодня работник? Лучше бы в карцер посадили… хотя еще неизвестно, что лучше.

Таро обернулся ко мне.

— Ты как, Ланс? Ничего?

— Да куда я денусь…

— А то, может, поговорим с начцеха?

Я скривился.

— Ну ты же знаешь, что они скажут. Ладно, поработаю.

Вот почему бы не сделать нам сидячие места? Неужели мы бы меньше наработали? Нет, стол делают на такой высоте, что работать можно только стоя. Так-то мы привыкли, хотя ноги все равно к концу смены гудят. А сегодня мне особенно хреново… И мысль эта все время крутится: ну почему нас не посадить? Кому это нужно — чтобы мы стояли обязательно? Неужели трудно десяток стульев найти для сборщиков?

Самое худшее — то, что зрение все же иногда частично выпадает. Не то, что я ничего не вижу — но вижу как бы сквозь пелену. Руки работают автоматически. Но в некоторых местах на сборке нужен обязательный контроль зрения — в такие дырочки попадать приходится, да еще по-разному расположенные, что руками не найдешь.

И мигрень жуткая разыгралась. В прошлый раз такого не было. Это, наверное, из-за того, что Зай мне еще и на затылок положил пластину. И теперь даже не столько голова болит, сколько тошнит. Раза два я бегал в туалет, наконец, меня вырвало остатками завтрака, и после этого стало немного легче. Даже головная боль слегка стихла.

Смотришь и выставляешь точно по шкале грузик. Чтобы он ровнехонько посередине был. И вообще, сборка детекторов — занятие интересное, она требует и сообразительности (каждая деталь — как новая задача), и квалификации приличной. Приходится семьдесят восемь деталей соединять, да еще так, чтобы все были подогнаны, выбирать нужные из груды. На конвейер это никак не пустить, все должно быть на одном столе собрано. Это с конвейера поступают мне на стол полузаготовки, а я уже складываю свои готовые детекторы в корзину. Полуготовый прибор касается дна корзины — и мне на счет поступает новая единица. Норма — сто пятьдесят единиц за смену. Обычно мы, все-таки передовики, как ни крути, делаем по двести-двести тридцать.

Пять минут на прибор. Руки должны летать, как крылышки колибри — быстро-быстро. И соображать нужно быстро. Прикидывать. Вставлять. А у меня в глазах двоится, и время от времени я останавливаюсь, пережидаю прострелы в спине, опершись на стол, смаргиваю, проглатываю комок. Наконец, прибор готов, я бережно кладу его в корзину. И тут же рядом с собранным прибором ложится еще один — бледная, тонкая рука Арни быстро исчезает, пока не заметил кто-нибудь. Арни работает справа от меня, на соседнем столе. Таро — через ряд. Через некоторое время он тоже проскальзывает, пригнувшись, ко мне, и кладет в мою корзину три готовых прибора. Потом спрашивает:

— Ну как, Ланc? Держишься?

— Держусь. Спасибо.

Он слегка обнял меня за плечи и исчез. Ничего… так, может быть, я и план сегодня выполню.

После обеда работать стало легче. Время от времени ребята подкидывали мне свои единицы. Так что шел я неплохо — почти полнормы сделал к обеду. Потом мигрень практически прошла. После обеда меня уже не тошнило. Только простреливало иногда, но к этому я уже привык. Постою, пережду, и дальше.

Вначале даже весело было. Вспомнил, что ведь только вчера на стройке пахал. А сегодня, как белый человек, в чистом сухом цеху. И работа все-таки интересная, интеллектуальная. На нее кого попало не поставят.

Но к вечеру я стал уставать. И это была не нормальная человеческая усталость. Боль возвращалась все чаще. Уже и резкие движения рук — положить прибор в корзину — отдавались ломотой в позвоночнике. Это похоже на радикулит, когда поясницу простреливает. Только это по всему позвоночнику. И дыхание перехватывает.

И что еще хуже — я стал вспоминать вчерашнюю беседу с Заем. Настроение резко испортилось.

Чего я работаю, стараюсь, пытаюсь еще план выполнить? Ведь все равно ничего хорошего впереди. Ну, скажет кто-нибудь, как Лобус вчера (отличный, все-таки, мужик!): хорошо работал, план выполнял. Разве это мне поможет?

Чего же ради я стараюсь? Чего ради стараемся мы все? Ради Родины? Как-то это слишком абстрактно. Родина и без меня не загнется. Ради того, чтобы нас бешиорцы не завоевали? Ну да, конечно… но почему-то мне лично не верится, что они нас завоюют. Войны всегда идут на границах. А мы где-то далеко. По-настоящему, все мы работаем ради Общины. Потому что стыдно не работать ради Общины. Ради всех. «Все тебя кормят, а ты, паразит». Один человек ничего не значит. Только как часть Общины. Это всем известно. Как муравей. Цхарн сказал, что муравьи должны послужить великим примером людскому сообществу. Один муравей — ничто, а вместе они строят удивительные сооружения. Так же и мы. «Кто ты? — Никто», «Кто вы? — Мы сила».

Но если Община меня предала? Ведь это неправда, не брал я документов. Меня оклеветали. Я не понравился Зай-заю, и меня оклеветали. И теперь мне сломают судьбу, а я все так же тружусь, и не могу остановиться — как муравей. А они все будут стоять и рукоплескать. Или молча наблюдать, как меня ломают. Только двое из них пожалеют меня. Но они ничего сделать не смогут.

Выходит, что только ради этих двоих и стоит жить. Но им не нужно, чтобы я выполнял план.

Раздался гонг, но я даже не обрадовался. Пошел к выходу, медленно переставляя гудящие ноги.

— Завтра экстренное собрание седьмого общежития! — крикнул кто-то. — Всем присутствовать обязательно.

А, это Кабутопс, наш записной активист. И стукач, между прочим. Правая рука Зай-зая.

Кабу прошел мимо нас. Остановился, руки в карманы. Поглядел в мою сторону.

— Явка двести восемнадцатого обязательна под контролем администрации. То же самое касается двести двадцатого и двадцать первого.

— Придем-придем, — пообещал Таро. — Не переживай.

— А что такое экстренное случилось? — поинтересовался Арни.

— Будем разбирать ваш вопрос, — холодно ответил Кабу.

Великий Цхарн! Я ведь только сейчас заметил — мы переодеваемся в полном одиночестве. И тишина необычная какая-то. Никто не орет: «Ты, козлиный хвост, я тебе сейчас мыло за шиворот натолкаю!», или «Кто скоммуниздил мои ботинки?», никаких дружеских потасовок, ни гогота, ни обсуждений вчерашнего фильма… Так, тихонько шепчутся по углам. А вокруг нас — будто мертвая зона. Никто даже свою одежду рядом с нашей не повесил. Ну и дела…

И не мой вопрос будут разбирать, а НАШ!

Нет… вчера я этого не понял, но поступил все-таки правильно. Зай-зай не только на меня нацелился, на ребят тоже. Я бы вчера ему признался, что мы были втроем, и все улики, можно сказать, готовы.

А теперь — хрен ему! Пусть меня одного сажает.

Правда, подумал я, натягивая ботинки, в тюрьме тоже еще неизвестно какие методы. Там тоже наверняка качалка есть. А сколько я смогу вытерпеть? Пятнадцать раз? Сорок?

«Пока держишься на ногах — можешь бежать». Можешь терпеть.

И от этой мысли меня даже затошнило снова. Не мог я больше терпеть. Даже подумать не мог про качалку. Я бы скорее согласился на сдирание кожи заживо, чем на повторение вчерашнего. Не говорю, что это лучше — но кожу с меня еще не сдирали, а эта боль была уже знакома.

Нас учат терпеть, не специально, конечно, но вообще — с детства учат. Все терпеть. Наказания, работу тяжелую, голод, холод. Все можно вытерпеть. Какое значение имеют твои личные страдания? Кто ты такой? Ты — никто. Община — все. Ради общины можно все вытерпеть. И это правильно. Ведь если, к примеру, нападут бешиорцы, они тоже с нами церемониться не будут.

Но сейчас я чувствовал, что предел моих сил уже близок. Я просто сломлен. Я не могу больше. А может быть — просто умереть? Это же, в общем, не сложно. Перевоплощусь опять в кого-нибудь, по учению Цхарна. Вообще-то самоубийство — это ужасно, может быть, самоубийцы и не перевоплощаются. Но все, что угодно, все лучше, чем мое теперешнее состояние.

Лечь бы и уснуть…

— Ландзо! — Таро обнял меня за плечи. — Ты чего?

Я понял, что стою, ткнувшись макушкой в стену и тупо глядя вниз.

И мне сразу легче стало от этого прикосновения. Я не один. Пока не один я. А там — видно будет.

На ужин дали по куску хлеба и по кружке овощного бульона, в котором изредка попадались кусочки картофеля, моркови. Мне попался вареный лук. Я его выловил, разложил на хлебе, и так съел, припивая бульоном.

В столовой вокруг нас тоже было пусто. И мы не разговаривали. Ели молча каждый свою порцию. Даже чаю сегодня не дали — и на этом экономят. Но все же приятно согревала мысль о том, что вот сейчас можно будет вернуться в комнату, выкурить косячок… Все-таки дивная вещь этот сенсар. Не зря нам его дают с восемнадцати лет. И как только девчонки без него живут? Девчонкам курить запрещено. Понятно, они будущие матери. Стране нужны здоровые дети.

Я вспомнил о своих мечтах — жениться на Пати. Переехать в семейное общежитие. И хорошо бы, ребята тоже женились и жили поблизости. Каким все это теперь казалось наивным…

Тут выжить бы, хоть как-нибудь.

В комнате мы повалились на койки. Таро достал из заначки сенсар, раздал нам косячки.

— Шабаш! — сказал он и лег. К потолку потянулся синеватый дымок, и вместе с дымком развеивались мрачные, тяжелые думы. Становилось как-то спокойнее, проще. Ну и ладно… ну и посадят. Что это значит по сравнению с Делом Цхарна, с Мировой Общиной?

Ведь я практически ничего не значу. Неужели из-за такой ерунды, как моя боль или смерть, должно рухнуть все наше производство, все государство? Нет. Машина должна идти. «Возница не отвечает за червей, раздавленных колесами повозки». Это я — червяк. Но меня это нисколько не смущает. Ну да, я червяк. Так мне и надо. Колесница раздавит меня. Так получилось. Из-за чего тут расстраиваться? Я улыбался. Хорошо! Я готов хоть сам броситься под колесницу. Пусть только Цхарн прикажет! Я полузакрыл глаза и вдруг увидел Цхарна — такого великого, прекрасного, могучего… он покровительственно улыбался мне. Он улыбался! О Цхарн! О Великий! Учитель! Прикажи — и я сейчас же погибну за тебя.

«Где живет Цхарн? — На заснеженных вершинах, в недоступной выси».

О, как это прекрасно! И пусть я даже никогда не увижу этих вершин… наверное, я недостоин. Но у меня есть надежда — ведь я перевоплощусь снова, и тогда наверстаю то, чего не успел в этой жизн. Исправлю свои ошибки… Ошибка — то, что я не выдал ребят. Но почему ошибка? Ведь они и в самом деле не виноваты, как и я. О, Цхарн поймет меня! Он поймет, что на самом деле я совершил подвиг!

Если у меня, конечно, хватит сил и дальше держаться.

С этой мыслью, спокойной и величавой, как течение Сураны, я заснул.

Проснулся я около девяти. Ребята на столе играли в карты и тихо разговаривали. Мне не хотелось двигаться, не хотелось ничего говорить.

Сенсар оказал свое действие, отчаяния больше не было. Я по-прежнему был готов служить Цхарну. Но мысли все-таки текли невеселые.

Я вдруг стал вспоминать всю свою жизнь. Все надежды, которые теперь, по слову старвоса, должны были рухнуть. Все, что мне было дорого. А что мне дорого? Ну, Цхарн, Родина — это понятно. А вот лично мне? Мне самому?

Родителей я почти не помнил. Как и все, я рос в яслях, потом в ранней школе, родители забирали меня домой на выходной — десятину (то есть раз в десять дней). До года я жил с родителями, но этого я, разумеется, не помнил. Смутно вспоминалась квартира в семейном общежитии. Детский уголок, один на пять семей. Какой-то мальчик — брат? Или приятель-сосед? Темноватый коридор, запах сырости с лестницы, помойное ведро в углу. Отец вспоминался как огромный, опасный мужчина, помнился его уничтожающий гнев и ручищи, которые отшлепали меня как-то, когда я полез на крышу через черный ход. Мама? Почти ничего. Что-то блеклое, раздраженное, уставшее. Любили они меня? Да, наверное. Должны были любить. Но я не помнил ни одного мгновения любви. Не знаю, почему — память не сохранила.

Я даже не знаю, есть ли у меня братья и сестры. Один брат, вроде был. Мы с ним учились вместе в ранней школе. Потом он умер, но и в этом я не уверен твердо.

С шести лет я пошел в интернат. И родители перестали меня забирать. Или забирали первое время? Не помню. Так было почти у всех. В шесть лет человек уже взрослый, самостоятельный. У родителей своя жизнь, ребенок мешает… родительские инстинкты, цепляние за подросшее дитя считаются позорными. И мне никто не мешал встать на дорогу Служения Цхарну и общине.

Где-то в этом возрасте у меня появился Арни. Он был слабенький больной мальчишка, рахитик, ходил с трудом. Кашлял все время и иногда задыхался, ему делали уколы, увозили в больницу. Бронхиальная астма. Он не должен был выжить — слабые не выживают. И так-то непонятно, как его оставили в живых после рождения — наверное, тогда он еще подавал некоторые надежды. Однажды я увидел, как Арни плакал в подушку. Над ним все смеялись, кидались камнями, подкладывали лягушек в кровать. Я спросил — ты чего? К маме хочу, ответил Арни. И я вдруг понял, какую власть он мне дает над собой. К маме хочу — это же смеху подобно! Это позор, какого свет не видывал! Я могу его сейчас так засмеять… а могу рассказать другим, и даже воспитателю, а наш тогдашний воспитатель вполне мог бы «поднять вопрос» на собрании о безобразном поведении некоторых маменькиных сынков. Но у меня это все только мелькнуло в голове. И я вдруг неожиданно для себя погладил Арни по волосам.

Я отдавал ему часть своей порции, редкие кусочки мяса, весной заставлял жевать зелень. Я несколько раз подрался из-за него с ребятами, и Арни оставили в покое. А он… то, что он мне дал, оценить невозможно. Он научил меня думать. С ним мы могли спорить ночи напролет, мечтать, мы рассуждали о самых высоких материях, о Цхарне, о Боге (если он есть), о Вселенной, о других мирах. Он читал мне обрывки стихов, которые слышал где-то в детстве, и я впервые понял, что такое красота. Арни выжил. Да еще, мало того, оказался лучшим учеником в группе.

С восьми лет, как все, мы начали работать на производстве. Два часа в день, потом четыре. Нас приняли в юные цхарниты. А потом нас стало трое — появился Таро. Вроде бы и до него мы не жили одни. Сначала в огромной спальне на сто мальчишек. Потом в четверке, наши соседи то и дело менялись. Работали раньше тоже в разных цехах. Но что-то незримое объединяло нас с Арни, потом — нас троих. Не общественная работа, не производство, не школа — а просто что-то совсем другое. Наверное, нехорошее. Неправильное. «У общинника личные симпатии не должны заслонять Дела». У нас, судя по всему, заслоняли.

Ладно, вот умру, и в загробном мире пойму, правильно это или нет.