Основное действие романа вполне можно ограничить в пространстве. Оно совершенно не обязано занимать всю галактику или целую планету – легко обойтись одним городом, одной улицей, а то и даже одной комнатой. За счет разнообразных отступлений, воспоминаний, ремарок, ретроспектив, предположений, размышлений героев этот пространственно-временной континуум способен расширяться бесконечно. Если, скажем, какая-то из линий действия происходит на единственной улице, то сопутствующие обстоятельства, влияющие на сюжет, на характеры и поступки героев, могут захватывать хоть весь космос. То же относится и к расширению времени действия – его обустраивают различные отступления, ретроспективы в прошлое и (особенно в фантастических романах) экскурсы в будущее.
Варианты развития ситуации, например.
Думаем, вы неоднократно встречались в тексте с эпизодами, когда герои каким-то образом узнают, предугадывают, провидят, просчитывают или предполагают возможные варианты развития – и они фактически работают как отдельные сюжетообразующие линии. В детективных романах этот прием сильно развит – когда просчитываются версии. Соответственно, сразу идет расширение и временнОго, и географического пространства текста; и привлекаются дополнительные персонажи, которые могли быть задействованы, скажем, в картине преступления.
Выходит, это распространенный прием не только в фантастике.
Кроме того, расширение может крыться в биографиях персонажей, за счет ретроспектив. Поскольку их предыстория (то, чем они занимались раньше, их взаимоотношения до начала непосредственного действия романа) сильно влияет на фактуру романа: прошлое героев зачастую весьма важно для того, что происходит сейчас. Но это далеко не все. Есть лирические отступления, пейзажные, этнографические, эстетические, культурные, философские и так далее. Роман – кроме полифонической структуры сюжета, о чем говорилось ранее – образует еще и полифоническую структуру текста. То есть, автор дает огромное количество эстетически организованной информации, которая создает ауру романа.
Мы однажды говорили о сюжете, как о скелете и мышцах. Сейчас речь идет о том, что скелет и мышцы еще не создают живого человека. Нужны и внутренние органы, и кожа, и жир. Вот это и есть расширение текстового пространства. Оно необходимо, если мы хотим, чтобы наш человек-роман не выглядел освежеванным уродцем с волосами, сгоревшими в пламени творческого катаклизма, с вырванными автором ногтями и выколотым левым глазом. Расширения формируют его целиком, с характерной прической, ироническим прищуром, морщинами на лице – и мы видим индивидуальность тела и души, характера и фигуры. Теперь это не манекен и не чудовище Франкенштейна.
С таким и общаться интересно.
Кстати, усложненная фактура повествования – это то, чего не любят фанатики «экшена». Герой должен действовать. Он обязан быстрейшим способом дойти из пункта А в пункт Б, замочив по дороге легион врагов. Иначе обида: почему здесь у вас пейзаж, а здесь какие-то дурацкие воспоминания героя, не имеющие отношения к врагу, заслужившему добрый удар топора?!
Недавно вышла рецензия Василия Владимирского на роман Владимира Аренева «Магус». И там рецензент в конце говорит, что, видимо, Аренев принадлежит к харьковской школе (автор «Магуса» вообще-то киевлянин, но это ладно). Почему? – потому что в книге много всякого рода отступлений и подробностей. И есть в рецензии такая фраза – цитируем не дословно, по памяти, но мысль следующая: когда читатель ждет в финале, убьют героя или нет, нельзя же все прерывать и начинать говорить о чем-то совсем другом: дать пейзаж, философское отступление и прочее.
Отвечаем: можно! И зачастую даже нужно. Потому что это роман. А хочешь, чтобы лобовое действие не прерывалось – читай рассказы. Там другие законы.
Вот что об усложненной фактуре повествования говорил Ги де Мопассан: «Глубокий скрытый смысл событий на основе наблюдений и размышлений за происходящим в мире». Обратите внимание: за происходящим в мире. Роман – это еще и мир, а не только приключающийся герой. Герой – могучий инструмент для раскрытия мира. Только не следует понимать МИР РОМАНА, как придуманный автором "новый мир" – были, значит, эльфы, а стали цвельфы или эльфы в скафандрах, живущие на изобретенном мною Плато Скелетов.
Мир – это огромная совокупность событий, а не конструктор «ЛЕГО» для маленьких Самоделкиных.
5. Роман – реализованный принцип "многоязычия"
Более десяти лет назад в "Размышлениях о «Дон-Кихоте» я обнаружил главное назначение современного романа в описании атмосферы. Вот основное отличие этого жанра от других эпических форм: эпопеи, сказки, приключенческой повести, мелодрамы, романа "с продолжением", где излагается определенное действие, следующее известному маршруту и руслу. В противовес конкретному действию, стремящемуся к скорейшему финалу, атмосфера означает нечто расплывчатое, спокойное. Действие затягивает нас драматическим вихрем, атмосфера, наоборот, только приглашает к созерцанию. В живописи атмосферу, где "ничего не происходит", передает пейзаж в отличие от исторического полотна, где изображен подвиг, событие в чистой форме. Не случайно именно в связи с пейзажем возникла техника plein air, другими словами, атмосферы.
Хотя мы знаем, что Евгений
Издавна чтенье разлюбил,
Однако ж несколько творений
Он из опалы исключил:
Певца Гяура и Жуана,
Да с ним еще два-три романа,
В которых отразился век,
И современный человек
Изображен довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.
Что мы имеем в виду под реализованным принципом многоязычия?
Нет, отнюдь не литературный язык, которым написан текст.
По Бахтину, монологическая точка зрения на мир – это отдельный
Каждый такой язык – монолог. Отдельная точка зрения на мир. Пользуясь этим языком, я-автор отражаю точку зрения поколения, среды, социума и так далее. Так вот, роман строится ДИАЛОГОМ.
Роман не пишется одним социальным языком. В нем отражаются и сталкиваются несколько таких языков – целый набор в одном флаконе. Если вы внимательно посмотрите, то найдете в любом классическом романе несколько монологических языков. У Пушкина герои Евгений и Татьяна – это не просто два персонажа. Это два разных мира. Он давно чтенье разлюбил, она без романа заснуть не может. Это разные языки, которыми они изъясняются, разные принципы поведения, разные взгляды на жизнь, и Пушкин это обобщает на уровне поколений, слоев социума.
Многоязычие – принцип романа. Его закон. Многоязычие еще и показывает владение автора своим ремеслом, владение набором инструментов, позволяющим демонстрировать и обобщать. Когда мы читаем похождения космического авантюриста, и вот он все похождается и похождается, летает и летает, пьет и пьет (в город они входят – пьют, из города выходят – пьют, и в космолете пьют, и на планете лакают…) – мы видим, что автор не знает, чем заполнить пустоты, кроме как налить главному герою.
В данном случае автор не дотягивает даже до монологической точки зрения на мир. А о ДИАЛОГЕ и речи быть не может. Вспомните любой известный роман. «Идиот» Достоевского? – отлично! Вы и без наших комментариев сразу увидите, что там есть диалог как минимум пяти таких языков. «Поднятая целина» Шолохова? – пожалуйста! Макар Нагульнов с одной стороны и Островнов с другой. Кроме того, что это персонажи, это и социальные образы, обобщающие целые пласты изменений в обществе.
Когда в романе звучит многоязычие – это говорит о таланте автора, о его кругозоре, как это ни банально звучит, о его опытности, о философской подоплеке – если он способен переходить от языка к языку. Роман – коктейль. Пожалуй, мы еще добавим, что каждый из этих языков представляет ни мало ни много способ осмысления мира. И разные способы осмысления мира в столкновении характеризуют роман как жанр.
В этот «язык» входит не только манера речи героев, представителей той или иной социальной, возрастной, культурной среды, не только литературный язык писателя, который, кстати, тоже может меняться, но и фактически идейная составляющая. Идеи, противостоящие друг другу или не противостоящие, философские и действенные, разрушительные и созидательные – кроме того, что разнятся сами идеи, они излагаются совершенно разным языком: рубленые фразы, сложные построения и пр. В зависимости от решаемых в данный момент задач разнится язык как персонажей, так и автора, описывающего происходящее.
Это и есть многоязычность романа.
6. Роман – это автор романа, как полноценное действующее лицо и полноценная часть всех перечисленных компонентов
Романист, взгляни на врата флорентийского баптистерия работы Лоренцо Гиберти! В череде небольших, заключенных в рамку рельефов здесь пред тобой – все Творение: люди, звери, плоды, дома… Бескрайняя радость – вот что испытывал скульптор, создавая одну за другой эти формы. Подлинный романист – это рассказчик, без устали выдумывающий людей и события, слова и страсти, творец, без остатка изливающий всего себя в раскаленную форму романа; это личинка, которая ткет свой волшебный кокон и, позабыв о покинутом мире, неустанно отделывает собственное жилище, плотно законопачивая все щели, пропускающие свет и воздух реального.
Или, романист – это попросту тот, кто заинтересован в воображаемом мире больше, чем в каком-либо ином.
Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт,
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом.
Шестой тезис важен не только потому, что если не будет автора, то и роман никто не напишет. Иногда, к сожалению, бывает так – вроде бы и автор есть, и роман есть, а на самом деле ни автора, ни романа и в помине нет.
Потому что автора нет в романе – а есть ли он снаружи, никого не интересует.
Итак, автор сам является героем своего романа. Это один из главных, если не главный сюжетообразующий герой – не только потому, что сюжет им придуман и записан. Авторская позиция, эстетические взгляды, мировоззрение, жизненный опыт, все, что писатель хотел сказать в романе – включая призыв: «Люди, дайте денег!» – является плотью от плоти, кровью от крови романа, фактически одной из его сущностей.
Способов решения этой задачи множество. Наиболее явный случай – когда повествование ведется от первого лица, отождествляемого с автором. Да, "первое лицо" очень сильно проникается авторским «я». Хотя, в принципе, автор должен присутствовать в любом из персонажей, дабы вдохнуть в них душу. А душу-то вдыхать больше неоткуда, кроме как из самого себя. Если вы в героя не вложите кусочек себя, то никакой иной души в нем не будет – получится ходячий труп. Если вам неинтересен ваш герой, ваш сюжет, ваш роман, то вряд ли вы заинтересуете и читателя.
И денег тоже не получите.
Хотя бывают исключения – это мы насчет денег.
Но повествование от первого лица – далеко не единственный способ. Можно вести повествование от третьего, или даже от второго лица. В любом из этих вариантов все равно присутствует автор. Кроме того, в романе вполне уместны и приветствуются прямые высказывания от автора – именно не от персонажа, а от автора. Портреты и характеристики героев, авторские отступления и т. д. Разумеется, тут неуместно нудное морализаторство – в конце концов мы все пишем художественную литературу, а не нравоучительные агитки.
Но, тем не менее, автор может и, мы так думаем, что и должен высказывать свою позицию – не тупо и в лоб, но по крайней мере вкладывать ее в роман: что-то же вы хотели сказать, когда садились его писать! Просто рассказать занимательную историю – тоже неплохо, но это, извините, не роман. Это может быть рассказ, повесть, но роман – это все-таки нечто большее.
Настоящий роман изобилует косвенными высказываниями, вложенными в уста персонажа автором, иносказаниями, аллюзиями, ассоциативными цепочками. Все, о чем мы говорили, расширенное поле романа – набор отступлений и размышлений: философских, лирических, психологических и так далее – во всем этом тоже напрямую присутствует автор.
Именно используя расширенное поле романа, автор доносит до читателя свою позицию, проявляет свою личность. «Раскрашивая» текст, делая его объемным, зримым, позволяя ощутить фактуру, многомерность, полифонию. Это комплексы аллюзий, реминисценций, каких-то параллелей, скрытых цитат, которыми писатель наполняет текст. Все это относится к расширенному пространству романа с одной стороны – и к личности автора, присутствующего в тексте, как герой произведения, с другой. Иначе кто же насытит текст романа вторыми, третьими и прочими планами – кроме автора?
Казалось бы: если собрался сыгранный оркестр, профессиональные музыканты – у меня яркие персонажи, я продумал их психологию, взаимоотношения, я в достаточной мере владею стилем, и я все это написал – зачем такому слаженному оркестру дирижер? Они и так неплохо сыграют! Однако, когда играет симфонический оркестр (все профессионалы, все прекрасные музыканты с мировыми именами, лауреаты кучи конкурсов) – дирижер, тем не менее, всегда присутствует. Наверное, ему все же не просто так деньги платят? Наверное, он зачем-то нужен?
На афишах пишут: «Оркестр под управлением Караяна».
Дирижер – ПЕРВЫЙ!
Но даже если не брать Караяна… Впрочем, почему нет?! Ревновать всегда надо к Копернику, а не к Кузькину, у которого – возвращаясь к книгам – тираж на две тысячи больше. Опытной театральной труппе, где все и роли знают, и играть умеют, нужен режиссер. А роману необходим автор – как личность, зримо или незримо присутствующая в созданном им самим мире.
Ведь автор текста – это не только расширенное пространство романа, не только авторская позиция. Автор – это еще и язык, которым написан роман. Язык романа в целом, и те разнообразные языковые структуры, о которых мы говорили выше – и вообще все языковое пространство романа. Это то, чем автор дышит, чем он владеет, это его основной инструмент и выразительное средство. Кроме родного языка, у автора нет никакого иного инструмента, которым он способен работать. Все методы и приемы являются лишь производными от языка, существуют в его рамках.
В том, как писатель владеет данным инструментом, насколько умело и к месту он его использует – именно в этом автор в первую очередь и проявляется в своем тексте. Можно, к примеру, неплохо владеть одним наработанным стилем, как боксер – коронной «двойкой», но не уметь варьировать его в зависимости от меняющихся задач.
И если в романе нет живой, мудрой, интересной и осязаемой личности автора, выраженной через героев, сюжет, язык, через авторскую позицию и расширенное пространство текста – роман получается мертвым, плоским и пресным.
CODA
На заре жанровой эволюции различие между хорошими и плохими романами было невелико. Поскольку еще ничего не было сказано, и в тех и в других речь шла лишь о самом необходимом. Теперь, в великую пору упадка, это различие увеличилось. Тем самым появилась прекрасная, хотя и трудно осуществимая возможность создать шедевр. Только незрелый ум способен считать, что эпоха упадка – время во всех отношениях неблагоприятное. Напротив, подлинные шедевры были плодами упадка, когда накопленный опыт до крайности обострял творческие способности. Упадок жанра, как и упадок расы, гибелен лишь для людей и произведений среднего типа.
Ей рано нравились романы;
Они ей заменяли все;
Она влюблялася в обманы
И Ричардсона и Руссо.
Отец ее был добрый малый,
В прошедшем веке запоздалый;
Но в книгах не видал вреда;
Он, не читая никогда,
Их почитал пустой игрушкой…
Подводя итоги, возвращаемся в нашу альма-матер – фантастику. Реальных романов на сегодняшний момент пишется мало. Мы бы сказали – ничтожно мало. Возможно, массовым читателем романы востребованы не очень сильно. Возможно, писатели не слишком хотят (не могут? не умеют?) создавать подлинные романы. В изобилии пишутся эпопеи – и называются романами. Пишутся приключенческие повести – и называются романами. Пишутся сериалы – и тоже почему-то называются романами.
Скоро романами станут именоваться рассказы.
И какой же мы получили немереный кайф, стоя под Харьковским университетом с Мариной Дяченко, когда Марина сказала: "Мы написали роман!" (речь о новом романе Дяченко "Vita Nostra", который по всем пунктам роман). Вы бы видели это счастье талантливого и умелого писателя: сказано ВСЕ. Никаких продолжений не будет. И есть все необходимое: микрокосм-макрокосм, богатая фактура, расширение пространства текста, полифоническая композиция, многоязычие…
Сейчас в номинациях конвентов по категории романов царят повести-переростки. Или части сериала, которые и по отдельности числятся романами, и в непонятном будущем должны якобы сложиться в большущий роман. Так ведь вслух сказал автор этих частей! – в интервью или на форуме. Он, понимаешь, уже три года назад это сказал, а мы все складываем, складываем, и оно ни фига не складывается. Прочитаешь все это подряд – ну, допустим, эпопея. Так ведь у эпопеи другие законы. Да и финал такого расчлененного «романа» даже не открытый – его просто нет. И не успеешь оглянуться, как персонажи из вроде бы законченного «романа», неся в зубах обрывки идей, начинают вылезать в других повестях и рассказах автора…
А почему?
А потому что автор НЕДОГОВОРИЛ. С мастерством проблемки, и теперь он любимого героя сует в любую бочку затычкой: я и тут договорю, и тут, и еще напомню, и у книжного киоска постою, хватая прохожих за штаны…
Именно таким бестолковым образом и делаются попытки доработать скудную полифонию, вытащить убогий ряд сюжетообразующих героев, расширить крохотное текстовое пространство, избавиться от монологичности – дописать «роман» новыми рассказами, кусками, частями, пришивая их к монстру Франкенштейна.
И впрямь – век упадка романа. Может быть, именно поэтому мы все время ждем романов. Когда они редко-редко появляются – боже, какое счастье! Мы с огромным удовольствием сейчас перечитываем фантастические романы девяностых годов прошлого века. «Колодезь» и «Многорукий бог Далайна» Логинова. «Ола» и «Дезертир» Валентинова. «Эфиоп» Штерна. Дяченко – «Армагед-дом», «Долина совести». «Шайтан-звезда» Трускиновской…
Ч все ждем, когда же лять не хотим – ходим так по полкам и перечитываем. естно говоря, мы из принципа перестали читать романы, когда нам говорят: «Знаешь, я еще лет за пять допишу его в трех-четырех-пяти томах – типа ты его почитай пока, выскажи свое просвещенное мнение, а потом это будет РОМАН!». Мы не умеем кушать один обед в течении пяти лет. Становимся голодными и злыми. Допишите, прочтем целиком и тогда будем вместе радоваться, если получится роман.
Разумеется, этот выпад можно вернуть и нам. "Черный Баламут" издавался в трех томах последовательно. "Одиссей, сын Лаэрта" – в двух томах. «Ойкумена» – трехтомник, также выходящий в свет последовательно. Но это тексты, либо уже написанные целиком на момент выхода, либо практически написанные и требующие малой доработки (потому и выходили эти двух-трехтомники примерно в течение года). Опять же, аргумент "сам дурак", в сущности, ничего не отменяет. Выйдет потом книга в одном толстенном фолианте, и сразу становится видно: роман или рядом пробегало.
Если не знать заранее, сколько частей (отдельно изданных томов) планируется в твоем «романе», как он будет читаться подряд, а не с перерывами из-за времени издания, где будет кульминация всего текста и чем душа успокоится – ничего не выйдет. Заодно можно столкнуться с технической проблемой: по большому счету, дописав последнюю строчку, надо бы сократить в первом томе восемьдесят две страницы, а вот этот кусок действия оттуда перебросить сюда – но поздно! ИЗДАНО! Разве что запятые удастся заново расставить для нового переиздания. Так что, если вы пишете роман, вы должны в стратегическом отношении знать его от начала до конца, еще не написав последней фразы и не позвонив издателю.
С нами можно спорить, можно не соглашаться, можно работать по каким-то другим принципам – да ради бога, никаких проблем. Мы ведь не агитируем всех срочно бросаться писать исключительно романы. В принципе, роман не является чем-то лучшим, нежели повесть или эпопея. Все жанры имеют совершенно одинаковое право на существование. Мало ли, насколько у человека хватило размаха, мыслей, идей – и как он это организует на бумаге! Но проблема романа в том, что это жанр медленный, так сказать, дегустационный.
Его нельзя «хлопнуть» одним глотком.
Нет, можно, конечно – но тогда в рамках от «круто вставило!» до «ни фига не понял!».
Роман рассчитан на чтение и перечитывание. В увлечении сюжетом, действенным событийным рядом мы пролетаем мимо очень важных моментов. Подоплека событий, расширенное пространство текста – с первого раза это ловится только частично. А оно самое дорогое – вкусовые оттенки, послевкусия, нюансы, ароматы… Вот и приходится перечитать еще раз, чтобы оценить в полной мере.
Были мы этим летом в Лувре. Смотрим: висит «Мона Лиза». Видели сотни репродукций и никогда не могли понять: она что, и впрямь улыбается? А тут вдруг встали напротив оригинала и видим: улыбается! Ясно улыбается – лукаво, с вызовом… Очень характерная улыбка. И чем дольше смотришь, тем она больше тебе улыбается.
Так вот, роман улыбнется вам не сразу. Надо ехать за тридевять земель и вглядываться – тогда дождетесь.
Поделиться книгой: