— Продолжайте наблюдения!

— Есть! — послышался ответ.

Решетов положил трубку на рычаг и глубоко задумался.

Длительное время Северинова ничем себя не выдавала. На работе держалась как обычно, подозрительных знакомств не заводила. Ни настороженность Нади Степанковской, о которой доложил полковнику Крылов, ни даже встреча с «Туристом» не давали возможности заглянуть в карты врага.

Такого изворотливого шпиона необходимо перехитрить, поймать с поличным и прижать к стене неопровержимыми фактами. Тогда только можно будет заставить его заговорить. А рассказать Северинова могла очень многое…

И вот, после столь долгой и упорной маскировки, шпионка сделала открытый шаг. По-видимому, игра стоила свеч. Уж если она решилась на откровенную встречу с сообщником, значит на кон была поставлена крупная ставка. Несомненно, это связано с окончанием строительства опытного самолета Степанковского.

Что же она намеревается предпринять? Дело осложнялось еще и тем, что Северинова поселилась у Матвеевых.

Решетов знал, что это произошло после встречи Нового года. Чем это объясняется? Надо срочно выяснить.

Полковник подошел к окну. Светлая полоска разрезала пасмурное небо: начинало светать. Он уже надел пальто, чтобы заглянуть на часок домой, но тут зазвонил телефон. Из отдела пропусков доложили, что к нему просится некая гражданка Панюшкина. Хотя ей объяснили, что так рано начальник не принимает, она все же просит пропустить ее.

Решетов распорядился немедленно выписать пропуск и проводить Панюшкину к нему. Он снял пальто и зашагал по кабинету. Панюшкина — теща Матвеева. Он никогда ее не видел. Что ее привело сюда да еще в столь ранний час?

ГЛАВА XVI

— Доброе утро! — Вера Андреевна обвела растерянным взглядом кабинет.

— Здравствуйте. Присаживайтесь, пожалуйста, — Решетов пододвинул женщине стул.

Даже и менее наблюдательному человеку, чем полковник, бросалась в глаза взволнованность посетительницы.

— Простите, что врываюсь к вам ни свет ни заря, — стараясь подавить волнение, заговорила Вера Андреевна. — Может быть, напрасно все это, но… я не могла не прийти к вам…

Решетов налил в стакан воды и подал Панюшкиной.

Вера Андреевна отпила глоток. Рука ее дрожала так, что вода пролилась. Женщина еще больше растерялась.

— Успокойтесь, пожалуйста, — мягко произнес полковник.

С минуту Панюшкина молчала, как бы собираясь с мыслями.

— Я бы хотела быть краткой, — наконец заговорила она, — и не занимать долго вашего времени. Но если не расскажу подробно, вам не все будет ясно. И тогда… может быть допущена страшная ошибка. А мне необходима уверенность, что ошибки ни с моей стороны, ни с вашей не будет. Поэтому прошу вас внимательно меня выслушать. Идет речь о государственном деле, о личном счастье или страшном горе…

— Времени у меня достаточно. Пожалуйста, не думайте обо мне и говорите обо всем подробно, — успокоил ее Решетов.

— Придется начать с далекого прошлого… Мне было восемнадцать лет, когда отец умер; матери я лишилась еще раньше. Вообще я была плохо приспособлена к жизни. К тому же в нашем небольшом уездном городке работу найти было невозможно. Не видя никакого выхода я, по настоянию тетки, вышла замуж за молодого офицера Белгородова.

Он был из известной в городе состоятельной дворянской семьи. Через год у нас родилась дочь. Ребенок был единственным моим утешением в семье Белгородовых…

Когда революция докатилась и до нашего городка, привычные устои пошатнулись. Смена властей заставила родителей мужа часто менять место жительства. Я оставалась на месте; было трудно переезжать с маленьким ребенком, а родители мужа были рады, что я оставалась сторожить их добро.

Однажды в нашей квартире поселился комиссар Панюшкин. По вечерам к нему приходили молодые рабочие. Слушая их речи о новой жизни, о борьбе за это будущее, я захотела быть вместе с ними. Это желание стало решимостью, когда я поняла, что полюбила Панюшкина… Мы решили не расставаться. Предстояли трудности дорог, опасности боев. И я временно оставила маленькую дочь у своей тети, а сама ушла на фронт…

Изредка навещала дочь. Ребенок рос нормально. Тетка в ней души не чаяла, и я была за нее спокойна.

Но вот однажды, под Новый год, я приехала навестить мое дитя и узнала, что Белгородов увез дочь неизвестно куда.

Вера Андреевна достала платок и вытерла навернувшиеся слезы.

Решетов деликатно молчал.

Кое-как справившись с волнением, она продолжала:

— Дочь исчезла бесследно. Ходили слухи, что Белгородов увез ее за границу… Мой муж, Панюшкин, всячески старался облегчить мои страдания. Когда у нас родилась дочь, боль утраты постепенно притупилась. Но забыть первого ребенка я не могла. И вот, можете представить себе, после стольких лет неизвестности она нашлась… Да, да, …нашлась, — проводя рукой по лицу, продолжала Вера Андреевна. — Невероятно, но это так!

Волнение Панюшкиной невольно передалось полковнику.

— Вы твердо уверены, что это ваша дочь, товарищ Панюшкина? — старательно подбирая слова, осторожно заговорил Решетов. — Ведь прошло столько лет…

— Что вы! — поспешно возразила Вера Андреевна. — Какая мать не узнает своего ребенка, как бы длительна ни была разлука. Она так похожа на меня. Есть и еще одно неопровержимое доказательство… Словом, у меня нет сомнений, что это моя дочь.

Она тяжело перевела дыхание.

— При каких же обстоятельствах произошла ваша встреча?

— Впервые я встретилась с нею, как это ни странно, в ночь под Новый год. Она пришла к нам со своим женихом Степанковским. Вы, вероятно, знаете его. Она произвела на меня самое приятное впечатление. Меня очень потянуло к ней. Даже непонятно это было вначале. И еще бросалось в глаза ее поразительное сходство с Ольгой — моей младшей дочерью. А потом… потом я обнаружила родимое пятнышко на виске…

Вера Андреевна замолчала, машинально смахнула не перестававшие бежать слезы. Потом спохватилась, что бесцельно вертит в руках пресс-папье, и отодвинула его.

— Все эти годы, — подняла она на полковника покрасневшие глаза, — меня преследовали видения ужасной участи моей девочки… Вам, наверно, понятно горе матери. И вдруг такое счастье! Не могу и приблизительно передать вам, что испытала я. — Вера Андреевна вопросительно посмотрела на Решетова. — Простите, я отвлекаю вас подробностями, интересными только матери…

— Нет, нет, товарищ Панюшкина. Наоборот, все это глубоко интересно для меня. Продолжайте, пожалуйста.

— Так о чем я? Ах, да. Моя дочь нашлась. С тех пор я жила, как в счастливом сне. Но вот вчера ночью произошло нечто ужасное. Примерно около двенадцати часов мне почудилось какой-то необычный шум. Я поднялась, чтобы проведать дочь. Против обыкновения дверь ее комнаты оказалась запертой. На мои зов никто не откликнулся. Это встревожило и напугало меня. Я бросилась к двери, заставленной шкафом. Обычно мы ею не пользовались. Когда я включила свет, в комнате дочери не было. Меня охватил страх. Куда девалась Лидия? Ведь она при мне легла в постель. Что заставило ее выйти из дому в такой поздний час? Ответа на эти вопросы я не находила…

Но я забыла вам сказать, что открывая дверь, я опрокинула стул. На полу лежала сумочка Лидии. Рядом валялась ее любимая брошь, выпавшая, очевидно, из сумочки. Я подняла ее и хотела положить на место, но мое внимание привлек шнурочек с наконечником, вмонтированный в брошь. Удивила тяжесть броши и непонятная выпуклость на ее тыльной стороне. Для чего служит эта брошь?

Я вернулась к себе. Меня мучили эти мысли и в то же время я старалась убедить себя, что все это — плод моего больного воображения… В большом волнении стала ждать возвращения дочери. Время тянулось нескончаемо долго. Наконец замок тихо щелкнул, послышались приглушенные шаги. Я решила попытаться вызвать дочь на откровенность и отправилась к ней. Дверь была уже открытой.

Лидия вскочила и зажгла свет. У кровати стояли ее ботинки, с которых еще не успел стаять снег.

— Ах, это ты, мама? А я так сладко спала, что но слышала, как ты вошла, — сказала она и зевнула.

У меня упало сердце от этих слов. Слабая надежда, что ее уход вызван какой-то безобидной причиной, развеялась как дым. Я поняла, что дочь замкнулась и ни о чем говорить со мной не будет. Не желая настораживать ее, я объяснила, что просто хотела перед сном взглянуть на нее, убедиться, что все благополучно. Она без смущения сказала:

«Ну что ты беспокоишься зря, дорогая? Я не маленькая. Иди, мамочка, спать…»

Остаток ночи прошел в тяжелом раздумье. Опьяненная своим счастьем, я раньше как-то не придавала особого значения тому, что моя дочь воспитывалась неизвестными мне людьми, неведомо кто окружал ее… Что чуждо и что близко ее сердцу? Каковы ее идеалы? Об этом я ничего не знала…

А как спокойно она лгала, глядя мне в глаза. В ту ночь я вынесла такую муку, какой не испытала за всю жизнь. К утру пришла к твердому убеждению, что обязана, не откладывая ни на минуту, идти к вам и рассказать обо всем… Я прошу вас проверить, откуда прибыла моя дочь, что она делала все эти годы и… кто она сейчас.

Голос ее охрип от волнения. Она посмотрела в глаза Решетову.

— Прошу вас, не считайтесь со мной. В случае, если она была с отцом за границей и… завербована… Я не имею права решать этот вопрос. Но если она — враг, то что значит перед этим моя личная материнская боль?..

Вдруг лицо Веры Андреевны перекосилось от душевной боли. Вся подавшись вперед, она дрожащей рукой схватила руку Решетова.

— Может быть вы знаете о ней что-нибудь? Скажите. Я чувствую, что знаете…

Нервное напряжение достигло предела и, уже не стесняясь Решетова, Вера Андреевна разрыдалась.

Взволнованный полковник молчал. Сколько горя перенесла эта женщина! А теперь он должен обрушить на нее еще новую муку. Но вместе с тем он чувство-нал, что не может не сказать ей всей правды. Ему было ясно, что перед ним человек, который от неизвестности будет страдать еще больше.

— Скажите, пожалуйста, а брошь, что вы нашли… Где эта брошь? — осторожно заговорил Решетов, когда Вера Андреевна несколько справилась с волнением.

— Я захватила ее с собой. А потом… потом решила показать вам.

Панюшкина открыла сумочку, достала бумажный сверток, развернула и положила на стол брошь.

— Вы правильно сделали, Вера Андреевна. Решетов долго и внимательно разглядывал украшение.

— Да… так и есть… — вслух рассуждал он. — Интересно… — и снова стал тщательно осматривать брошь. — Да, Вера Андреевна, — обратился полковник к Панюшкиной, — это микрофотоаппарат. Им пользуются исключительно в шпионских целях…

Вера Андреевна пошатнулась, лицо ее покрылось меловой бледностью. Полковник бросился, чтобы поддержать ее. Но, к его удивлению, Панюшкина отстранила его руку.

— Что я должна сейчас делать? — твердо спросила она. И видя, что Решетов молчит, продолжала:

— Я ведь просила вас не считаться со мной. У меня хватит сил выполнить свой долг до конца. Говорите, что мне делать?

— Товарищ Панюшкина, теперь самое главное — ни в коем случае не менять своего отношения к дочери. Все должно оставаться по-прежнему… И, пожалуйста, положите незаметно брошь в сумочку Севериновой…

— Я сделаю все, что от меня потребуется. Благодарю вас за то, что уделили мне столько вашего дорогого времени…

— Это вам большое спасибо, Вера Андреевна, за чистоту вашей души. Желаю вам мужества, — Решетов почтительно пожал руку Панюшкиной.

Вера Андреевна повернулась и нетвердой походкой вышла из кабинета.

ГЛАВА XVII

После новогодней ночи Майю не покидало чувство вины перед Матвеевыми, особенно перед Верой Андреевной. Как она могла даже в мыслях таить такое страшное обвинение по отношению к члену их семьи?

Майя решила временно воздержаться от посещения Матвеевых. Она очень страдала от этого. И когда позвонила Вера Андреевна, Майя так обрадовалась, что в первую минуту не находила слов.

Вера Андреевна сказала, что сразу же после работы будет ждать Майю у себя. Ее голос — обычно спокойный, ласковый — звучал теперь как-то неуверенно. Майя хотела было отказаться, но Вера Андреевна еще раз повторила свою просьбу и повесила трубку.

Свежевыпавший обильный снег одел улицы в праздничный наряд. Но Майя не замечала ничего. Ее беспокоила и смущала предстоящая встреча. Как она посмотрит в добрые, любящие глаза Веры Андреевны?

На углу переулка Грибоедова она столкнулась с молодым человеком в коричневом пальто и такого же цвета шляпе. Он чуть не сбил ее с ног и машинально обхватил за плечи. От неожиданности Майя страшно смутилась и покраснела, а молодой человек в не меньшем смущении развел руками и снял шляпу:

— Извините, ради бога, меня, медведя!.. — И невольно, залюбовался ее раскрасневшимся лицом. Майя сделала несколько шагов и оглянулась. Молодой человек стоял на прежнем месте. Он улыбнулся и дружески помахал ей рукой.

Майя поспешно прошла в калитку дома Матвеевых.

* _* *

Донесение лейтенанта Костричкина и разговор с Панюшкиной лишний раз подтвердили правильность выводов Решетова. Развязка приближалась. Враг начал действовать. Этого и следовало ожидать: час тому назад с заводского аэродрома поднялся первый в мире воздушный корабль с атомным двигателем.

Были предприняты все меры, чтобы парализовать действия врага и поймать его с поличным.

Однако возможны неожиданности, к которым следовало быть готовым.

Строительство опытного самолета строго охранялось. Перед отправлением в рейс была предпринята самая тщательная проверка. И хотя ничего подозрительного не обнаружилось, бдительность ни на минуту не ослабевала. И не зря. С борта самолета Вергизов радировал, что в момент отлета студент Кораллов вручил инженеру Степанковскому какую-то шкатулку от «невесты». Вергизову стоило немало труда убедить Степанковского не открывать ее в самолете. Опасаясь, что шкатулка и в неоткрытом виде может причинить беду, Вергизов настоял, чтобы самолет приземлился на ближайшем аэродроме.

Сдав шкатулку в местный Комитет госбезопасности, Вергизов решил продолжать рейс. Степанковский вынужден был смириться с тем, что шкатулка была изъята.

Пока сведения о содержимом шкатулки еще не поступали. Но Решетов и Вергизов не заблуждались на этот счет. Там несомненно находилась сильная взрывчатка, при помощи которой враг рассчитывал уничтожить самолет вместе со всеми, кто находился на его борту.

* _* *

Два часа спустя после того, как была получена телеграмма от Вергизова, младший лейтенант Корнилов сообщил Решетову, что «Турист» совершил покушение на Олега Кораллова.

Кораллов прямо с заводского аэродрома поспешил в ресторан, но Лидии там не застал и возвращался в город. Он шел напрямик, через пустырь, что лежал между рестораном и автобусной остановкой. Тут его и настиг «Турист». Рукояткой пистолета он ударил жертву между лопаток. Олег стал медленно опускаться на олени. «Турист» снова замахнулся, но заметил бегущего со всех ног Корнилова и бросился наутек. С быстротой, которую трудно было предположить в человеке его возраста, добежал до остановки и на ходу вскочил в отъезжавший автобус. Когда Корнилов достиг остановки, автобус был уже далеко. Никакой машины поблизости не оказалось, улица была пустынной. Тогда Корнилов позвонил в Комитет. В погоню за «Туристом» тотчас же была выслана оперативная группа.

Кораллова в бессознательном состоянии доставили в больницу.

ГЛАВА XVIII

Тяжелой глыбой придавило Веру Андреевну свалившееся на нее горе. В тысячный раз возвращалась она к сказанному Решетовым, и каждый раз точно острый нож поворачивался в сердце. Состояние подавленности углублялось еще и тем, что она ни с кем не могла поделиться своим горем. Вера Андреевна знала, что чуткая Ольга заметит состояние матери и обеспокоится, и старалась избегать встреч с ней. Огромных усилий стоило ей быть по-прежнему ласковой с Лидией.

Лидия ни в чем не изменилась. Только после проводов Степанковского немного нервничала. Ольга высказывала предположение, что сестра тревожится за жениха.

«Если б это было правдой», — думала с тоской мать. Но как она хорошо знала обратное! Выказываемая Лидией любовь к матери, к Ольге, Валентину — все это было ложью. Вера Андреевна ничем не выдавала своего страдания.

И вдруг ее измученный мозг огнем обожгла мысль: а что если Лидия раскаялась? Ощутив любовь матери, будучи любимой и полюбив сама, она, возможно, решила порвать с прошлым и начать новую, честную жизнь. Не погубила ли она, Вера Андреевна, свое дитя тем, что обратилась в Комитет? Кто знает, не отлучалась ли Лидия в ту ночь только затем, чтобы навсегда порвать с прошлым?

Вера Андреевна с трудом удерживала себя от того, чтобы поговорить с Лидией по душам.

Нет, она во что бы то ни стало должна проверить, кем теперь является ее дочь. Да, надо скрепить сердце и терпеливо ждать. Уже недолго осталось. Работники Комитета должны прийти с минуты на минуту.

Однако день близился к концу, а никто не являлся! Чего они ждут? Чего медлят? Может быть, еще не все проверено? Может, они ждут от Лидии каких-нибудь действий?

Будучи не в силах больше оставаться наедине со своими тяжелыми думами, Вера Андреевна позвонила Майе. С ней легче будет скоротать время.

Шел уже двенадцатый час, когда Вера Андреевна заставила Майю лечь в постель, а сама, ссылаясь на бессонницу, включила настольную лампу и раскрыла «Бурю» Эренбурга.

В комнате было тихо. Но тщетно старалась Вера Андреевна углубиться в чтение. Боль ни на мгновение не оставляла душу. Казалось, что время остановило свой бег.

Но вот за дверью послышался какой-то шорох, приглушенные шаги, потом все затихло. Вера Андреевна взглянула на спящую Майю, быстро выключила настольную лампу и замерла у двери. Тишину нарушили только гулкие удары собственного сердца. Она уже собралась выйти из комнаты, когда обостренный слух уловил те же приглушенные шаги и скрип двери. Трясущимися от волнения руками Вера Андреевна нащупала ручку, беззвучно отворила дверь и на цыпочках вышла в коридор. Из комнаты Лидии сквозь замочную скважину пробивался слабый свет. «Вероятно, карманный фонарь, подумала мать. Что же делать? Разбудить Володю? Нет, ему долго придется все объяснять. Дверь, ведущая в столовую, была приоткрыта. Значит, Лидия ходила туда. А столовая сообщается со спальней Матвеевых. Не взяла ли Лидия из портфеля Володи документы, относящиеся к работам завода?»

Вера Андреевна рывком распахнула дверь комнаты Лидии, включила свет и замерла пораженная увиденным. С зажженным фонариком в одной руке и раскрытым портфелем Матвеева в другой у стола стояла Лидия. Лицо ее было перекошено от злобы.

— Что?.. Что ты делаешь? — вскрикнула Вера Андреевна. В следующую минуту она была сбита с ног навалившейся на нее Лидией. Как сквозь туман в раме двери Вера Андреевна увидела перепуганное лицо Майи, Мгновенно Майя бросилась к Лидии, Почти одновременно раздался звон разлетевшегося вдребезги стекла — и в окно ввалился незнакомый человек.