Во главе нового государства оказались кызылбаши, из числа которых назначались военачальники, наместники в провинциях, сановники при дворе шаха. Если не считать кочевников с принадлежавшими им родовыми землями, вся земля, как это было и раньше, считалась государственной и делилась на ряд категорий: дивани (казенные), хассе (домены шахской родни и самого шаха), вакуфы. Число мульков было невелико. А количество союргалов с иммунитетными правами стало сильно сокращаться в пользу тиулей, т.е. ненаследственных условных пожалований типа икта с правом пользования четко определенной суммой взимавшихся с крестьян налогов (не исключено, что здесь сыграл свою роль пример турецкого тимара).

Размер налога-хараджа был при Исмаиле снижен до 1/6 урожая, хотя затем он стал больше. Были уменьшены налоги с городского населения. Впрочем, все эти реформы не способствовали серьезному укреплению центральной власти, которая больше держалась на авторитете самого Исмаила (1502–1524). При его преемниках она стала слабеть, следствием чего было усиление самовластия и даже произвола на местах. В начале 70-х годов XVI в. это вызвало ряд народных восстаний, подавление которых стоило немалых усилий. Шахская власть пришла в упадок, что заметно сказалось после смерти шаха Тахмаспа в 1576 г.: среди двенадцати его сыновей и поддерживавших их различных кочевых племен начались длительные и кровопролитные войны, в ходе которых претенденты на шахский престол превратились в марионеток стоявших за ними соперников.

Слабостью Ирана воспользовались турки. В 80-х годах XVI в. они завладели Ширваном и Азербайджаном, захватили и разграбили Тебриз, который в то время был процветающим 300-тысячным городом. На востоке воинственный узбекский хан Бухары отнял у Ирана часть Хорасана и афганских земель с Гератом. На остальные афганские земли претендовали властители Индии из новой династии Великих Моголов. К этому важно добавить, что войны, междоусобицы, захваты и разорение городов вызвали экономический кризис. Караванные пути и водно-торговые артерии, в частности Волго-Каспийский путь, были перекрыты вражескими войсками и практически не функционировали. Под тяжестью все возраставших поборов восставали и бежали крестьяне. В этих условиях и был провозглашен очередным шахом 17-летний Аббас, от имени которого намеревались управлять Ираном стоявшие за ним кызылбашские ханы. Однако ситуация вскоре приняла совершенно иной оборот.

Аббас I оказался хитрым, умным и властным правителем. Он не только быстро избавился от опеки своих покровителей, но и энергично взял рычаги власти в свои руки. Подавив восстания, положив конец междоусобицам, Аббас обратился к решению нелегких международных проблем. В 1587–1588 гг. он одержал важную победу над узбеками в сражениях близ Герата и в Хорасане. Затем в 1590 г. он пошел на заключение невыгодного мира с турками, который развязал ему руки для решительных реформ. Целью этих реформ было укрепление центральной власти. Собственно, только при Аббасе и именно благодаря его усилиям сефевидский Иран достиг внутренней стабильности, что позволило ему просуществовать при более слабых преемниках великого шаха еще свыше столетия.

Как и в османской Турции, главной проблемой для Ирана была армия. Составленное в основном из кочевников племенное ополчение, равно как и кызылбашская конница, уже не были достаточно боеспособны и, главное, легко становились игрушкой в руках сепаратистов при междоусобных схватках. Имея в виду явную склонность кызылбашских ханов к феодальным раздорам, Аббас поставил первой своей целью ослабить именно их. Он создал 12-тысячный корпус стрелков-мушкетеров и 12-тысячный корпус артиллеристов, что вместе с корпусом гвардейцев-гулямов, в основном из кавказцев, составило ядро его регулярной армии. Достигнув этого Аббас резко сократил воинство кызылбашей (до 30 тыс.) и соответственно уменьшил число кызылбашских эмиров (со 114 до 35 за годы своей власти). Все это укрепило позиции шаха. Аббас провел также финансовые реформы: были введены новые монеты и отрегулированы налоги. Некоторые районы Центрального Ирана, и в частности столица Исфаган, были на несколько лет вообще освобождены от налогов. В других районах харадж был сокращен до первоначальной 1/6 части урожая. Снизились налоги и с кочевников.

Несколько изменилась при Аббасе и система земледелия. Резко расширился фонд казенных земель дивани. Союргал практически везде был заменен тиулем с ограниченными правами владельцев пользоваться лишь строго оговоренной суммой налоговых поступлений. Был увеличен фонд шахских земель (хассе), продолжали процветать вакуфы. Сохранялись и мульки, владельцы которых платили в казну минимальный налог – 10%. Крестьянская община несла ответственность за выплату всех налоговых сборов, чему способствовал принцип круговой поруки. Крестьяне, кроме всего, выполняли еще и повинности перед государством. Немусульмане платили подушную подать джизию.

При Аббасе расцвели ремесла и торговля в богатейших городах, налоговый сбор с которых определялся правительством. Существовали казенные шахские ремесленные мастерские с большим количеством лучших мастеров, работавших преимущественно по найму. Внешняя торговля и международные торговые пути находились под особым покровительством властей: мостились дороги, строились караван-сараи. Торговля шелком стала государственной монополией, а центром ее (шелк стал основой иранского экспорта) был 600-тысячный Исфаган.

Реформировал Аббас и систему административного управления. Структура власти при нем в некоторых отношениях напоминала османскую, но была существенно солиднее. Всесильным главой был шаханшах, по воле которого любой из его подданных мог быть в любую минуту подвергнут наказанию, вплоть до казни. От имени шаха правил меджлис из семи сановников-министров во главе с великим вазиром, который, в отличие от его османского коллеги, был более гражданским, нежели военным лицом. Все министры имели ведомства-диваны с соответствующими канцеляриями и штатами. Территория страны была поделена на две основные зоны – земли дивана и земли хассе, т.е. шахские. Во главе областей дивана стояли губернаторы-беглербеги, а округами в каждой области руководили хакимы. В областях земель хассе, куда кроме шахских были включены также и вакуфные и мульковые, руководителями были сановники-вазиры. Шиитское духовенство тоже имело два соответствующих штата судей-кади и богословов, обслуживавших земли дивана и земли хассе. В целом административный аппарат сефёвидского Ирана при Аббасе был едва ли не наиболее сложным и громоздким из всех, что создала исламская государственность. Но он оказался достаточно эффективен для управления Ираном. В стране существовали и окраинные автономные территории – Картли, Кахетия, Луристан, Курдистан, Арабистан, – где была собственная традиционная система управления. И вся эта сложная бюрократическая машина при Аббасе находилась в руках не недавних кочевников-кызылбашей, но имевших восходящие к Ахеменидам традиции администрации персов.

Реформы, способствовавшие резкому усилению власти шаханшаха, послужили основой для активной внешней политики. Аббас I вел успешные войны с Турцией, заставив ее возвратить отданные ей в 1590 г. земли. Он отвоевал у Великих Моголов Кандагар, изгнал португальцев из очень важного для международной торговли острова-порта Хормоз в Персидском заливе, вел переговоры с европейскими державами и покровительствовал английской Ост-Индской компании. При Аббасе начались посольские связи Ирана с Россией (1588). Можно считать, что именно на рубеже XVI–XVII вв. сефевидский Иран благодаря реформам и политике Аббаса I достиг зенита своего внешнеполитического влияния и внутриполитического могущества. После смерти Аббаса его преемники жили некоторое время за счет этого могущества. Но не очень долго.

Сефевидский Иран после Аббаса. Надир-шах

Ослабление центральной власти при преемниках Аббаса привело к экономическому упадку страны и, как следствие этого, к росту налогового бремени. Усиление налогообложения в деревне вело к бегству крестьян с земли. В 1710 г. шаханшах Султан Хусейн издал даже специальный ферман о прикреплении крестьян к их земле. Ухудшилось также и положение городов, пришла в упадок торговля, включая и внешнюю, что в немалой степени было связано с ослаблением имперской системы в целом. На рубеже XVII–XVIII вв. в стране произошло несколько восстаний сельского и городского населения, а преследование мусульман-суннитов и ухудшение статуса христиан способствовали восстаниям на национальных окраинах – среди армян, курдов, афганцев и др. Особо значительный размах получило движение афганцев, захвативших на некоторое время в 1722 г. значительную часть Ирана, включая столицу Исфаган.

Внутренние распри в Иране в немалой мере облегчили задачу его внешних противников, России и Турции. Русские в 1722–1723 гг. заняли Дербент и Баку, а турки – Восточное Закавказье, почти весь Азербайджан и немалую часть Западного Ирана. Только объединение иранцев в Мазендаране вокруг шаха Тахмаспа II помогло изгнать турок и афганцев. При этом основную роль в победе над врагами сыграл талантливый полководец Тахмаспа Надир-хан из тюркского племени афшар. В 1729 г. Надир взял Исфаган и восстановил Тахмаспа на престоле Сефевидов. Успехи в войнах последующих лет, приведшие к восстановлению власти Сефевидов над почти всей прежней территорией империи, укрепили престиж Надира, который вскоре низложил Тахмаспа и добился в 1736 г. провозглашения себя шахом Ирана.

Став шахом, Надир (1736–1747) продолжал активную внешнюю политику. Он не только вернул все прежние земли империи, но и провел ряд успешных походов, позволивших присоединить к Ирану часть Грузии, Армении и Дагестана, весь Азербайджан, Афганистан, Белуджистан. Бухарское и Хивинское ханства признали себя вассалами Надира. Однако наибольшего успеха он добился в результате похода 1739 г. на Индию. Разгромив войско Великих Моголов и разграбив Дели, Надир вывез в свою столицу Мешхед неслыханные сокровища – на 500 млн. рупий драгоценных камней, которые он оставил себе, и еще на 200 млн. рупий прочей добычи, доставшейся его войску.

Эти награбленные сокровища позволили Надиру на некоторое время сократить налоговые ставки с иранского населения и удовлетворить аппетиты войска, в котором большую долю составляли по-прежнему воинственные кочевые племена. Надир построил заводы для литья пушек и ядер к ним. Он принял меры для восстановления разрушенных городов, плотин, для возвращения крестьян и горожан в их родные места. Политика веротерпимости (сам Надир-шах был суннитом и потому стремился наладить мир между суннитами и шиитами; он покровительствовал также и христианам, иудеям, даже сектам зороастрийцев) помогала шаху смягчить внутренние противоречия, но она вызвала недовольство шиитского большинства.

В области земельных отношений, как и в административной политике, Надир-шах стремился к усилению роли государства и центральной власти. При нем снова возросла доля государственных земель за счет сокращения владений кызылбашской знати, частично и вакуфов. Все эти меры в целом были разумны и в принципе вполне могли надолго обеспечить стабильность власти правителя, имевшего популярность в народе. Однако ситуация складывалась иначе. Начать с того, что сам шах с возрастом становился мелочным и подозрительным. Его жестокость, вздорность, непоследовательность с каждым годом все больше озлобляли его окружение и вызывали недовольство населения. Военные неудачи в последние годы жизни Надира привели к тому, что шах резко увеличил налоговые ставки, бесцеремонно взимая налоги и с тех, кому были дарованы льготы, и за те годы, которые прежде были объявлены льготными (когда налоговые ставки были официально сокращены, о чем только что шла речь). Восстания и возмущения народа топились в крови. Популярность правителя быстро сходила на нет. Искали удобного случая поднять мятеж и недовольные шахом кызылбашские эмиры, и ханы кочевых племен, часть которых поддерживала притязания на престол самозванцев, выдававших себя за уцелевших потомков Сефевидов. Проявляло недовольство ущемленное в своих привилегиях шиитское духовенство. Дело кончилось тем, что в наиболее напряженный для Надир-шаха момент, когда заподозривший заговор правитель был готов умертвить всю свою родню из числа афшарских ханов, эти последние опередили его, убив шаха в его собственном шатре.

После смерти шаха Иран снова оказался в состоянии глубокого политического кризиса и фактически распался на части. В Хорасане правил внук Надира Шахрух. Ханства Северного Азербайджана, Армения, а также Грузия стали фактически независимыми. Часть Северного Ирана захватили вожди племени каджаров, Южный – вожди племени зендов. Восточный Иран снова оказался в руках афганцев.

В 1758 г. зендский Карим-хан сумел одолеть каджаров и азербайджанцев и объединить в своих руках значительную часть Ирана. Правда, он не объявил себя шахом, ограничившись титулом векеля (регента), но достаточно успешно управлял страной два десятилетия. Карим-хан провел несколько существенных реформ, направленных на ограничение произвола местных властей, восстановление ремесел и городов, регулирование налогообложения. Одновременно с этим он стремился ограничить связи Ирана с западными странами – видимо, пример могольской Индии был для него в этом смысле серьезным предупреждением. Немалое место во внешней политике Керим-хана играли взаимоотношения с Россией, в основном торгово-дипломатические, а также с Турцией, с которой он вел войны за Басру.

Смерть Керим-хана зендского в 1779 г. снова поставила Иран на грань кризиса. Начались феодальные междоусобицы ханов, борьба за власть в стане самих зендов. В разгар этой борьбы из заточения бежал пленник Керим-хана каджарский Ага Мухаммед-хан, который вслед за тем в жестокой борьбе за власть в вотчине каджаров Астрабаде сумел одолеть соперников и провозгласить себя в Тегеране новым шаханшахом Ирана.

Афганцы и империя Дуррани

Пока на основной территории Ирана шла борьба между ханами за наследие Надир-шаха, восточная его часть, как упоминалось, оказалась под властью афганцев.

На протяжении веков территория Афганистана находилась под властью различных государств – Ахеменидского, Бактрийского, Кушанского, Сасанидского. Затем она стала частью халифата, потом территорией эмиратов – Газневидского, Гуридского. На рубеже XIV– ХV вв. вошла в состав державы Тимура, дашм была цикирс-на Великими Моголами. Различным по этническому составу было и население, причем на протяжении веков одни племена сменяли другие и, в свою очередь, служили основой для последующих этнических напластований. Собственно афганские (пуштунские) племена начали складываться и расселяться на этой земле в XI–XIV вв., а в XVI– XVII вв. их, по некоторым данным, здесь насчитывалось уже около 400, условно объединяемых в четыре большие группы.

Хотя в долинах афганцы занимались земледелием, большинство их были воинственными кочевниками, охотно использовавшимися в качестве наемного войска влиятельными правителями соседних государств, в частности Ирана и Индии. Именно афганцы, как, впрочем, и тюрки, были основой того войска, с помощью которого завоевали Северную Индию на рубеже XII–XIII вв. военачальники Гуридов, объявившие себя затем султанами в Дели. Афганцы же были немалой частью войска Бабура, завоевавшего Индию в начале XVI в. и основавшего династию Великих Моголов. Неприхотливые и воинственные, афганцы считались хорошими солдатами – не случайно их охотно брали в свои войска и иранские шаханшахи.

Патриархально-племенная внутренняя структура афганцев способствовала формированию у них, особенно под влиянием внешних контактов, протогосударственных образований во главе с вождями-ханами. Это наиболее отчетливо прослеживается на примере таких племен, как абдали и гильзаи, где должность вождя-хана уже в XVII–XVIII вв. передавалась по наследству, тогда как в других племенах в то время она была выборной, в полном соответствии с традиционным для такого рода структур принципом меритократии. Существовали племенные советы старейшин. Эти советы-сходки, джирги, служили для решения всех внутренних дел племени, включая подлежавшие суду споры. Большую роль в жизни афганских племен играло мусульманское духовенство, особенно наследственные группы «святых людей» из числа потомков пророка сейидов, имевших немалые привилегии, включая особое право на земли (нечто вроде вакуфов). Все остальные земли обычно подлежали спорадическим переделам.

Первые собственно афганские ханства на племенной основе стали играть заметную политическую роль с XVI–XVII вв. – Хаттакское близ Пешавара, Гератское, Гильзайское со столицей в Кандагаре. С середины XVII в. племена абдали (Герат) и гильзаев (Кандагар) оказались под властью сефевидского Ирана. Афганские воинственные племена во главе с их ханами сыграли заметную роль в междоусобных войнах в Иране в начале XVIII в., когда гильзаи во главе с Мир Вайсом не только провозгласили Кандагар центром независимого государства, но и двинулись на Иран, где сын Мир Вайса Мир Махмуд вступил в Исфаган и провозгласил себя в 1722 г. шаханшахом. Вплоть до 1729 г., когда Надир восстановил на троне Сефевидов шаха Тахмаспа, афганские предводители, сменяя друг друга в междоусобных схватках, находились в Исфагане. За это время независимости добились и абдали, создавшие свое государство в Герате. Впрочем, конец независимому Герату быстро положили воины Надира в том же 1729 г. А в 1738 г. Надир занял и Кандагар. В конечном счете весь Афганистан был включен в державу Надир-шаха.

С распадом империи после смерти Надир-шаха вождь племени абдали Ахмад-хан, руководивший военным отрядом афганцев в войске шаха, прибыл в Кандагар и на состоявшейся в 1747 г. джирге был избран шахом Афганистана. Вскоре все племена страны признали Ахмад-шаха своим правителем, а племя абдали, переименованное в дуррани («жемчужное»), заняло ключевые позиции в новом государстве. Государство Дуррани, как оно стало теперь именоваться, за годы правления Ахмад-шаха (1747–1773) сильно расширило свои владения, присоединив к себе Кашмир, Синд, Белуджистан, Хорасан, Балх и некоторые другие территории, налог с которых в основном и пополнял казну шаха. Престиж власти и влияние личности шаха в регионе были велики. На протяжении ряда лет Ахмад вел довольно успешные войны с Индией. А когда армия китайского императора Цяньлуна захватила Восточный Туркестан, все местное центральноазиатское и среднеазиатское мусульманское население строило свои расчеты на освобождение от власти Китая именно на вмешательстве Ахмад-шаха. И хотя Ахмад, вначале действительно предполагавший вмешаться, позже отказался от этого намерения и даже послал посольство в Пекин, сам упомянутый факт весьма показателен.

После смерти Ахмад-шаха Дурранийская держава стала слабеть и понемногу распадаться. Начались племенные смуты и феодальные распри, результатом чего было появление в начале XIX в. на месте бывшего единого государства нескольких ханств (Гератское, Кабульское, Кандагарское, Пешаварское и др.). Правда, вскоре после этого эмир Дост-Мухаммед вновь начал борьбу за объединение Афганистана и после победы в первой англо-афганской войне на рубеже 30–40-х годов, казалось, сумел достичь цели. Однако объединение оказалось не слишком прочным: вторая англо-афганская война 1878–1880 гг. застопорила все действия в этом направлении. Афганистан, пусть и не сломленный, но раздробленный, на долгие годы оказался под фактическим протекторатом Британской империи. Только в конце XIX в. эмиру Абдуррахману удалось создать централизованное государство, которое в 1919 г. было объявлено Амманулой-ханом независимым.

Иран под властью первых каджарских шахов

Провозгласивший себя в 1796 г. новым шахом Ирана Ага Мухаммед-хан был беспощадным тираном, стремившимся восстановить единство Ирана в основном методами грубого насилия. Жестокость шаха и общая атмосфера подозрительности даже в среде его ближайшего окружения сыграли, видимо, немалую роль в том, что уже летом 1797 г. шах был убит в результате заговора придворных. Началась борьба за власть, из которой победителем вышел наследник престола, утвердившийся на каджарском троне в 1801 г. под именем Фатх Али-шаха (1801–1834).

Фатх Али немало сделал для стабилизации обстановки в стране и усиления централизованной власти. Земельные отношения при нем были восстановлены на прежней традиционной основе: преобладали государственные формы землевладения с тиулями и союргалами в качестве условных владений, существовали вакуфные земли и – в небольшом количестве – мульковые. Большая часть земель находилась в пользовании кочевников, но это были, как правило, неудобные для земледелия территории. Кочевники и полукочевники составляли примерно треть населения страны, остальные были земледельцами, обязанными выплачивать в казну (или ее представителю, владельцу служебного надела) ренту-налог и исполнять различные государственные повинности, включая строительство крепостей, дорог и каналов, содержание проезжающих чиновников и т.п. В городах снова стали развиваться ремесла и торговля, причем многие товары шли на экспорт. Правда, внешняя торговля более не была государственной монополией. Зато в ней с начала XIX в. все большую роль играли иностранцы, прежде всего европейские колонизаторы.

Политическая структура каджарского Ирана немногим отличалась от прежней. Возглавляли правительство министры во главе с первым вазиром, садр-азамом. На местах власть была у правителей областей (их было около 30) и нескольких важных провинций (обычно их было 4), каждая из которых имела свой аппарат администрации. Правителями наиболее значительных провинций и областей назначались влиятельные ханы, в первую очередь сыновья и родственники шаха. Так, во главе Азербайджана традиционно был наследник престола. Определенная сумма налогового сбора с каждой провинции и области должна была поступать в казну шаха, хотя в реальности это происходило не всегда. Нередко правители областей, имевшие немалую автономию, прибегали к помощи посредников-откупщиков для сбора налогов.

Важным отличием шиитского Ирана от суннитских мусульманских государств было существование в его структуре наряду с шариатным судом, где заправляли в качестве судей-кади шиитские улемы и муджтахиды, еще и суда урф, в котором делами заправляли сами правители областей или их чиновники. Следует заметить также, что в шиитской административной структуре вообще не было того предельного слияния религии и политики, которое было характерно для суннитов. Шиитское духовенство, чье влияние всегда было огромным, обычно держалось несколько в стороне от администрации и контролировало ее, вмешивалось в ее дела как бы извне, даже несколько сверху, от имени святого скрытого имама Махди, чьего пришествия не уставали ждать шииты и кому, что само собой разумелось, должна была принадлежать подлинная власть в стране (шах в этой системе взглядов – лишь временный заместитель скрытого имама, что не могло не сказываться на сакральной легитимности его статуса).

Фатх Али вел немало войн прежде всего с Россией и Турцией. В этих войнах, несмотря на умелое дипломатическое лавирование шаха и явную его склонность опираться на помощь извне, включая Англию и Францию, он чаще терпел поражения, особенно от русских войск, именно за годы его правления присоединивших к России Грузию, Армению, Северный Азербайджан. Ирано-турецкая война 1821–1823 гг. была для шаха более удачной, но мирный договор с Турцией фактически свел на нет все успехи в этой войне. Шах пошел на невыгодный для Ирана договор в расчете взять реванш у России, но не преуспел в своих намерениях. По Туркманчайскому договору 1828 г. Россия не только закрепила за собой завоеванные территории, но и добилась ряда существенных преимуществ и привилегий в торговле, а также огромной контрибуции и исключительного права использования военных кораблей на Каспийском море. К слову, именно эти жесткие условия мира вызвали в Иране мощную антирусскую волну, жертвой которой стал в 1829 г. посол России в Тегеране писатель А.С. Грибоедов.

Стремясь противостоять России и Турции, шах, как упоминалось, апеллировал за помощью то к Франции, то к Англии, причем обе державы охотно откликались на его призывы и поочередно направляли в Иран военные миссии, целью которых было реорганизовать иранское войско и превратить его в боеспособную, на уровне XIX в., регулярную армию. Кое-каких положительных результатов в этом направлении объединенные усилия миссий и шаха достигли, что сказалось в дни ирано-турецкой войны 1821–1823 гг. Но противостоять России новая иранская армия все-таки не смогла.

30–40-е годы XIX в. прошли под знаком все более энергичного проникновения колониальных держав в Иран, занимавший, с точки зрения европейцев, очень выгодные ключевые позиции в мировой торговле: через Персидский залив издревле шли международные торговые пути. Вслед за Россией ряд прав и привилегий, а также закрепляющих их неравноправных договоров добились Англия, Франция, затем также иные европейские страны и США. Эти договоры сыграли немалую роль в постепенном проникновении иностранного капитала в Иран, в заметном увеличении экспорта туда европейских товаров, изделий машинной промышленности, невысокие цены на которые наносили ущерб иранской торговле и способствовали разорению иранских ремесленников. В стране быстрыми темпами росли товарно-денежные обороты, причем этот рост больнее всего ударял по крестьянам, налоги с которых все увеличивались. Назревал серьезный кризис, требовавший, как то было и в османской Турции, не менее серьезных реформ. Но правительство не торопилось с реформами. И это объективно способствовало тому, что выход из кризиса многие, прежде всего разорявшиеся крестьяне, видели во вмешательстве высших сил. В частности, в Иране напряженно ожидали пришествия скрытого имама, Махди. Он должен был появиться. И он появился.

Глава 6

Средневековая Индия до ислама

Средневековая политическая структура Индии не знала таких империй, как Маурийская или Кушанская, во всяком случае до ее исламизации. Характерным для нее со времен Гуптов (IV–VI вв.) было не столько даже членение на арийский север и дравидский юг (речь идет о господствующих этнолингвистических группах), сколько почти постоянная неустойчивость политической власти как на севере, так и на юге. Эта неустойчивость находила свое отражение в кратковременности и откровенной слабости династий и государств, в сосуществовании и постоянной междоусобной борьбе нескольких одинаково слабых политических образований; едва ли не каждое из них при случае легко членилось на фактически автономные районы и княжества, в свою очередь ожесточенно боровшиеся между собой за власть. Можно сказать, что это была типичная для феодальной раздробленности картина. Что же касается структуры общества, то она в средневековой Индии в принципе осталась той же, что и прежде: абсолютно доминировало государство, опиравшееся на власть-собственность и редистрибуцию ренты-налога. Правда, степень централизации упомянутой редистрибуции во многом зависела от политической ситуации, хотя это никак не меняет того, что речь идет именно о централизованной редистрибуции, пусть даже в масштабах небольшого княжества.

Политическая история Индии в VI–XII вв.

На севере страны после Гуптов в конце VI в. наибольшим влиянием пользовалось государство Гауда с центром в Бенгалии. Расширившись за счет завоеваний в Ориссе и Магадхе, это государство при энергичном правителе Шашанке пыталось подчинить себе всю долину Ганга, но, столкнувшись с сопротивлением со стороны государства Стханешвара в районе Джамны, вынуждено было отступить, хотя и не сразу. Когда к власти в Стханешвара пришел Харша, он подчинил себе всю северную часть Индии.

Государство Харши просуществовало недолго – примерно столько же, сколько управлял им сам Харша (606–646), сумевший укрепить свою власть, особенно в подчинявшихся непосредственно ему областях-наместничествах (существовали еще и вассально-автономные княжества). Харша имел неплохую по тем временам армию, щедро покровительствовал буддизму (при нем был отстроен знаменитый монастырь-университет в Наланде) и пытался даже установить связи с далеким Китаем. Однако эфемерность его государства наглядно видна из зафиксированного в китайских хрониках эпизода. В 647 г., уже после смерти Харши, в его столицу прибыл китайский посол Ван Сюань-цэ. Враждебно встреченный, этот далекий чужеземец трезво оценил обстановку, собрал в пригималайских районах небольшое войско из тибетцев, непальцев и, присоединив к нему своих спутников-китайцев, сумел не только разбить армию преемника Харши, но и увез последнего в Китай в качестве пленника. После этого государство Харши распалось[26]. Начался длительный период раздробленности и междоусобиц, осложненный весьма радикальными изменениями в политической ситуации в Северной Индии.

Дело в том, что еще на рубеже V–VI вв. в Северо-западную Индию волна за волной стали прибывать кочевые и полукочевые племена белых гуннов (эфталитов) и гурджаров (влияние Великого переселения народов), нашествие которых привело в свое время к распаду державы Гуптов. Осев на значительной территории – в Синде, Раджастане, Гуджарате, Мальве, – эти воинственные племена в ходе сложного процесса метисации с местным населением и энергичной аккультурации образовали новую этнополитическую общность, касту раджпутов. На протяжении VII–VIII вв. раджпутские князья в Гуджарате (название от гурджаров) не только укрепили свои позиции и создали хорошо организованное войско, но и сумели отразить нашествие арабов, вынужденных ограничиться лишь завоеванием Синда в 712 г. Добившееся этих успехов гуджаратское государство Пратихаров объединило вокруг себя практически все раджпутские земли (Раджпутана, Мальва), затем сумело подчинить район Доаба (междуречье Ганга и Джамны), центральные земли Северной Индии, колыбель ее цивилизации. В борьбе за Доаб Пратихары вели непрестанные войны с другим крупным североиндийским государством – княжеством Палов. На протяжении VIII–IX вв. Доаб не раз переходил из рук в руки, пока государство Палов с центром в Бихаре и Бенгалии не вынуждено было уступить.

Рубеж Х–XI вв. был отмечен новой волной вторжения мусульман. Махмуд Газневид совершил успешный поход на раджпутское государство Пратихаров, разграбил большую часть Северной Индии и увез с собой немалые ценности. Результатом этого нашествия были присоединение к Газневидскому султанату части долины Инда и распад державы Пратихаров на мелкие раджпутские княжества, наиболее значительные из которых вели, как и заметно ослабевавшее государство Палов, войны с усиливавшимися в это время государствами Южной Индии.

Постепенно индианизировавшийся юг Индии, особенно густо покрытый джунглями Декан с его многочисленными племенами, вначале заметно отставал в своем развитии от севера. Однако в первые века нашей эры здесь уже возникло немало самостоятельных государственных образований, часть которых быстрыми темпами укреплялась и разрасталась. Сложившиеся еще в III–IV вв. государства Паллавов и Пандиев не только вели борьбу между собой, но и успешно противостояли Гуптам, затем Харше. Возникшее в VII в. в южной части Махараштры княжество Чалукьев начало энергично теснить Паллавов и расти за счет этого государства. Именно Чалукьи отразили попытку Харши завоевать Декан. Но главная забота усилившихся правителей Паллавов и Чалукьев, как и государств Северной Индии, сводилась к тому, чтобы удержать в повиновении мятежных князей, стремившихся при каждом удобном случае отстоять свою независимость. Это, естественно, обусловливало слабость и нестабильность государств.

В середине VIII в. один из таких мятежных княжеских родов – Раштракуты – сумел свергнуть правителей государства Чалукьев, а спустя столетие с небольшим князь из Чалукьев восстановил эту династию, хотя и ненадолго. В свою очередь тамильское княжество Чолов в конце IX в. разгромило государство Паллавов и захватило их земли, а в 910 г. та же судьба постигла государство Пандиев. В результате возникло государство Чолов, объединившее под своей властью почти весь Тамилнад. Усилившиеся Чолы вели активную борьбу с Раштракутами, а после успешных войн с северо-индийскими Палами (походы на Бенгалию и даже в Бирму) государство Чолов стало сильнейшим на юге Индии. Под его господством оказались даже Цейлон и Мальдивы, а в зависимости от него – Чалукьи и индонезийское государство Шривиджайя, куда Чолы направили свой сильный военный флот. В начале XII в. Чолы практически контролировали всю Южную Индию, частично даже потеснили раджпутов в Северной Индии, в Гуджарате. Однако уже к концу того же века держава Чолов распалась. В Тамилиаде восстановили свою власть князья из дома Пандиев. Добились независимости некоторые княжества государства Чалукьев. В Южной Индии вновь разгорелась ожесточенная междоусобная борьба, что в немалой степени облегчило задачу мусульманских завоевателей, вторгшихся на рубеже XII–XIII вв. в Северную Индию, где раджпутские князья не смогли организовать им сопротивление.

Внутренняя структура

Формы хозяйственных и иных отношений и роль государства в описываемое время оставались в Северной и Южной Индии в принципе теми же, что были и прежде, например в эпоху Маурьев, если даже не раньше. Но с веками сложились и определенные новые закономерности, связанные прежде всего с тем, что длительные периоды децентрализации и краткие эпохи централизации вынуждали индийское общество быть готовым к структурной перестройке и в том, и в другом случае. Практически это значило, что в каждом из государств обычно непротиворечиво сосуществовали две различные зоны политической администрации и соответственно две формы управления.

Первая из них являла собой многочисленные автономные и полуавтономные образования типа княжеств, где радже или махарадже по традиции принадлежала вся или почти вся полнота власти. В этих преимущественно небольших княжествах раджа выступал в качестве высшего правителя своих подданных, субъекта власти-собственности в княжестве, главного редистрибутора: от него в конечном счете зависело, как распорядиться той рентой-налогом, тем избыточным продуктом, который взимался с населения и за счет которого существовали верхи княжества. Чаще всего часть дохода шла в казну раджи, а другая – его воинам-вассалам, получавшим от него служебные ненаследственные наделы, а точнее, право взимать с местного населения определенной территории фиксированное количество налога в свою пользу. Сам раджа всегда был наследственным правителем, а его вассалы, как правило, – только условными владельцами пожалованного им дохода, так что право наследования для них сводилось к праву передавать свою службу, должность наследнику. Что же касается связей княжества с внешним миром и, в частности, с тем государством, в состав которого княжество было включено (если это вообще имело место), то эти связи чаще всего ограничивались небольшой символической данью и обязательством пополнять армию своими воинами. Во всем остальном, вплоть до организации администрации, суда и т.п., княжества пользовались обычно системой иммунитетов, что делало их практически почти независимыми государствами в государстве.

Вторая зона находилась под непосредственной властью центра. Она обычно делилась на области-наместничества, губернаторами которых чаще всего назначались родственники правителя государства, его сыновья, включая наследника, функционально власть наместника-губернатора была близка к положению раджи: будучи членом правящего дома, знатным аристократом типа того же раджи, он почти монопольно ведал и налогами и судом, и войском во вверенном ему районе. Иными словами, объем его власти был почти равен тому, что имел и раджа. Но, в отличие от князя, губернатор был лишь назначаемым и сменяемым чиновником, ответственным перед центром, где возглавлявшийся правителем административно-бюрократический аппарат определял его права и полномочия. А в качестве субъекта власти-собственности и верховного редистрибутора в этой зоне, включавшей все области-наместничества, выступал сам правитель, чаще всего тоже сосредоточивавший в своих руках всю полноту военной, гражданской и судебной власти.

Казалось бы, две разные зоны с различными формами политической администрации и редистрибуции. Однако, если присмотреться к этой разнице внимательней, окажется, что она невелика и сводится более к количественному моменту, чем к качественному. Действительно, сходство здесь не только функциональное, но до известной степени также и сущностное, а административно-политическая слабость системы власти в целом не только не препятствовала, но даже способствовала быстрой и безболезненной перестройке каждой из зон в том случае, если для этого складывались благоприятные условия. Так, вчерашнее княжество, усилившись и расширившись за счет соседей, легко трансформировалось в более крупное государство, в котором вновь завоеванные территории частично (если это были княжества) сохраняли прежнюю автономию. Остальные же земли, где не было устойчивой традиции наследственной княжеской власти, равно как и земли самого трансформировавшегося в большое государство вчерашнего княжества, оказывались под управлением центра, превращались в области и наместничества. И наоборот, слабо централизованные и лишенные крепких административных традиций государства при неблагоприятных для них условиях распадались на части, причем в результате этого не только княжества с устойчивой наследственной властью раджи, но и многие наместничества превращались в самостоятельные политические образования типа княжеств с наследственной властью вчерашнего губернатора-наместника из знатной, вчера еще правящей фамилии.

Легкость и безболезненность трансформации такого рода обусловливались также тем, что бюрократическая традиция Индии – в отличие, скажем, от китайской – не знала эффективной системы централизации. Это видно хотя бы из того, что более мелкие административные единицы в каждом из наместничеств целиком зависели от губернатора: он их создавал, он же назначал туда ответственных перед ним чиновников. Иногда функции такого рода средних административных звеньев выполняли представители брахманских каст на своего рода общественных началах: есть сведения, что это могли быть администраторы храмов или советы брахманских аграхар (коллектив брахманов, которому жаловались определенные земли). Это, естественно, вело к тому, что при изменении политической ситуации вчерашние чиновники области, ответственные перед губернатором, легко оказывались в положении вассалов, зависевших от князя. Опять-таки и вассалы вчерашнего князя в новой обстановке становились чиновниками возникшего на основе удачливого княжества более крупного государства.

Рассматривая ситуацию именно с этой точки зрения, легко убедиться в том, что, несмотря на кажущийся вполне феодальным по характеру антураж с князьями и вассалами, на деле перед нами не феодалы в привычном (европейском) значении этого слова, т.е. не субъекты феодальной собственности. Правители и главы полуавтономных и тем более автономных княжеств (а только они, правители и раджи, были наследственными владетелями) – это скорее субъекты власти-собственности и верховные редистрибуторы различного масштаба. Все же остальные, включая и губернаторов областей-наместничеств, не говоря уже о воинах-вассалах или чиновниках-служащих, и по статусу, и по способу существования (право на долю налогового сбора с того или иного участка земли, на выплату из казны) были государственными служащими без права передавать свой статус и доход по наследству.

Конечно, случались и исключения. В частности, полунаследственный статус имели, видимо, воины-раджпуты, вассалы раджпутских князей. Здесь решающую роль играли, как следует полагать, не столько статус, сколько принадлежность к касте – касте воинов, наследственных служащих. Но тут необходимо обратить специальное внимание на всю систему каст и крестьянской общины, ибо то и другое были факторами, существенно корректировавшими всю внутреннюю структуру традиционного индийского общества.

Общинно-кастовая система

Восходящая к древнеиндийским варнам и освященная индуизмом система каст издревле была основой социальной структуры Индии. Принадлежность к той или иной касте была связана с рождением человека и детерминировала его статус на всю его жизнь. Временами жизнь вносила поправки в жесткую схему: выходившие из среды шудр правители государств и княжеств приобретали статус кшатрия. Этот же статус обретали и те иноземцы, кто, наподобие раджпутов, оставался прежде всего воином и тем самым выполнял функции древних кшатриев. Вообще варново-кастовый статус кшатриев, более других обусловленный политическими и потому весьма динамичными факторами, был в этом смысле достаточно гибким. Гораздо более жестким был наследственный статус брахманов: его очень трудно было утратить, даже когда брахман переставал быть жрецом и занимался иными, гораздо более мирскими делами, но еще труднее, практически невозможно было обрести, заново. Что же касается вайшьев и шудр, то разница между ними в иерархии статусов с древности все уменьшалась и практически была теперь уже невелика, а вот грань несколько изменилась: к вайшьям стали преимущественно принадлежать касты торговцев и ремесленников, а к шудрам – земледельцы. Сильно возросла доля внекастовых изгоев, неприкасаемых (хариджан, как их стали называть позже), выполнявших наиболее тяжелые и грязные работы.

Варново-кастовая система в целом именно благодаря своей жесткой иерархичности составляла костяк социальной структуры Индии; уникальная по форме, она не только оказалась эффективной альтернативой слабой политической администрации (а может быть, и наоборот: ее уникальность вызвала к жизни и обусловила слабость государственной администрации – для чего нужна сильная административная система, если нет ее низового звена, если низы живут по законам саморегулирующихся кастовых принципов и общинных норм?), но и успешно компенсировала эту слабость, хотя такого рода компенсация, как о том уже шла речь, никак не способствовала политической стабильности государств в Индии. Впрочем, общество в целом от этой нестабильности не страдало – этим традиционная Индия выгодно отличалась и от исламских государств, и от дальневосточных, где кризис государства неизменно отражался на благосостоянии общества.

Дело в том, что варново-кастовая система при любых политических пертурбациях весьма успешно сохраняла незыблемый статус-кво в нижних этажах общества. Конечно, обществу не было безразлично, идут войны или нет; от них индийские низы, как и везде, немало страдали. И речь не о том, что общество благоденствовало, когда государства вели друг с другом вооруженную борьбу за власть. Имеется в виду нечто иное: эта борьба не вела к кризису в социальной структуре и не совпадала с чем-то в этом роде. А верхушечная политическая борьба за власть заметно не отражалась на основной массе индийцев. И здесь играла свою важную роль не только варново-кастовая система, но и традиционная индийская община, построенная на основе этой же системы.

Общинная форма организации земледельцев универсальна. Спецификой же Индии был не сам факт существования там общины, пусть даже и крепкой, а то место, какое эта община благодаря существованию варново-кастовой системы заняла в социальной и экономической структуре общества. В определенном смысле можно сказать, что структура индийской общины и ее внутренние связи были нерушимым микрокосмом индийского общества, которое, в свою очередь, как макрокосм копировало эту структуру. К чему же сводилась эта ячейка?

Традиционная индийская община в ее средневековой модификации являла собой, особенно на юге, сложное социальное образование. Территориально оно обычно включало в себя несколько соседних деревень, иногда целый округ, организационно объединенные в нечто единое целое. В каждой из деревень были свой староста, часто и общинный совет (панчаят), а представители каждой деревни, старосты и члены панчаята, входили в общинный совет всей большой общины. На севере страны, где общины были более мелкими, они могли состоять из одного крупного села и прилегающих к нему нескольких соседних небольших деревень и иметь одного старосту и один общинный совет. Возглавлявшаяся советом, избранным нередко из числа земледельцев одной, доминирующей в данной местности касты, община представляла собой некий саморегулирующийся механизм или, точнее, социальный организм, практически почти не нуждающийся в контактах с внешним миром. Внутренняя жизнь общины, строго регулировавшаяся нормами общинного распорядка и кастовых взаимосвязей, подчинялась все тому же принципу джаджмани, изученному специалистами сравнительно недавно на примере уже достаточно поздней индийской общины, но явно уходящему корнями в глубь веков. Суть его сводилась к жестко обязательному реципрокному обмену, к строго и четко отрегулированному веками порядку во взаимообмене продуктами и услугами, необходимыми каждому в замкнутых рамках общины – в обязательном соответствии с нормами варново-кастовой иерархии.

Доминировали в общине полноправные ее члены, земледельцы-общинники, владевшие общинными наделами и имевшие наследственное право на них. Наделы могли быть и бывали разные. Каждая семья, большая или малая, вела хозяйство индивидуально на своем участке, который можно было иногда даже отчуждать, хотя и под контролем общины. Не все землевладельцы в общине сами обрабатывали свои участки. Наиболее зажиточные семьи, чаще всего брахманские, использовали труд малоземельных соседей, давая им в аренду свою землю. Использовался для этого также и труд неполноправных членов общины, батраков-наемников (кармакары) и т.п. Излишне говорить, что бедные и неполноправные, арендаторы и тем более батраки чаще всего принадлежали к низшим кастам. Больше того, вся кастовая система обязательного реципрокного взаимообмена (джаджмани) сводилась прежде всего к тому, чтобы освятить и узаконить социальное и имущественное неравенство в общине, как и в обществе в целом. Представители высших каст имели, согласно сложившимся нормам, неоспоримое право пользоваться буквально за гроши услугами выходцев из низших каст и тем более неприкасаемых, к которым следовало при этом еще и относиться с презрением. И что характерно: такое право никем и никогда не подвергалось и тени сомнения. Так нужно, это норма жизни, закон жизни. Это твоя судьба, такова твоя карма – с таким сознанием жили и кастовые верхи общины, и кастовые и внекастовые низы ее.

На практике принцип джаджмани означал, что каждый член общины – будь он земледельцем, батраком, богатым брахманом, ремесленником, презираемым убойщиком скота или мусорщиком, прачкой и т.п. – словом, каждый на своем месте и в строгом соответствии со своим кастовым положением должен был не только четко знать свое место, права и обязанности, но и неукоснительно выполнять все то, что вправе ожидать от него другие. Собственно, именно это делало общину саморегулирующейся и жизнеспособной, почти не зависящей от контактов с внешним миром. При этом принцип джаджмани вовсе не означал, что каждый, пользующийся трудом, продуктами и услугами других, сам за это эквивалентно расплачивается – тем более именно с теми, кто ему что-либо дал или сделал. Чаще всего дело обстояло как раз наоборот: каждый исполнял свои обязанности, обслуживая всех остальных, давая другим то, что он должен был дать, и получая при этом необходимые для его жизни (в соответствии с обусловленным кастой качеством его жизни) продукты и услуги. Вне системы джаджмани в общине были только частноправовые сделки типа аренды или найма батрака. Все остальное было туго завязано этой традиционной системой взаимообязательств в строгом соответствии с кастовыми обязанностями и положением каждого из тех, кто жил в общине.

Руководил всей сложной системой внутренних связей общинный совет, который разбирал также и жалобы, вершил суд, выносил приговоры, т.е. был одновременно и руководящим органом корпорации (общины), и органом власти на местах. Немалую роль в совете играл староста, престиж которого был высок, да и доход обычно тоже. Для внешнего мира, и в частности для административно-политической и фискальной системы государства, именно староста был и представителем общины, и агентом власти на местах, ответственным за выплату налогов и порядок.

Своего рода вариантом общинно-кастовой системы была и организация индийских городов. В городах касты играли, пожалуй, еще большую роль, чем в общинной деревне – по крайней мере в том плане, что общины здесь обычно были однокастовыми, т.е. целиком совпадали с кастами, будь то цех представителей какого-либо ремесла или гильдия торговцев. Все ремесленники и торговцы, все трудовое население города строго членилось на касты (касты ткачей, оружейников, красильщиков, торговцев растительным маслом, фруктами и т.п.), причем представители родственных или связанных друг с другом каст я профессий нередко соединялись в более крупные специализированные корпорации-шрени, также возглавлявшиеся советами и руководителями, ответственными перед властями. Индийское ремесло – ткацкое, ювелирное и др. – славилось на весь мир. Торговые связи соединяли индийские города с многими странами. И во всех этих связях огромной, решающей была роль каст и корпораций городских ремесленников и торговцев, решавших все вопросы и регулировавших всю жизнь их членов, от нормирования и качества продукции до судебных разбирательств и пожертвований в пользу храмов.

Государство и община в Индии

В специфическом варново-кастово-общинном обществе средневековой Индии необычно складывались и отношения между производителями и государством. Быть может, эта необычность не слишком велика, но, по сравнению, например, с элементарной простотой в этом плане в исламских странах, она была все же заметной и уже поэтому заслуживает специального внимания.

Начнем с того, что в структурно слабых индийских государствах не было четкого юридического определения права государства или государя на всю землю, как то было в странах ислама или в Китае, т.е. права только центра распоряжаться ресурсами страны. Это и неудивительно: существование многих государственных образований, с калейдоскопической скоростью сменявших друг друга и озабоченных лишь тем, чтобы удержать власть, но не уделявших внимания ни теоретической разработке практики администрации, ни вообще идеологической доктрине, которая освящала бы в первую очередь именно государство как систему, логично соответствовало отсутствию такого рода формального права. Но значит ли это, что государство в Индии принципиально было чем-то иным, нежели на Ближнем и Дальнем Востоке?

Частично об этом уже шла речь в первой части работы. Стоит, однако, еще раз заметить, что, несмотря на всю несомненную специфику индийского государства и соответствующую этому еще большую специфику индийского общинно-кастового общества, государство здесь в принципе было таким же, что и в остальных странах неевропейского мира. Во-первых, имеющий власть всегда обладал неписаным правом распоряжаться подчиненной ему территорией на правах собственника (институт власти-собственности). Практически это означало, что правители индийских государств, как и владетельные наследственные князья, были субъектами власти-собственности, совпадавшей с суверенитетом. Материальным выражением этого были рента-налог и различные повинности с подданных. Во-вторых, имеющие наследственную власть правители и князья были верховными субъектами централизованной редистрибуции: доходы казны они использовали по своему усмотрению как на собственные нужды, так и на содержание воинов и чиновников, на поддержание храмов и обслуживавших их жрецов-брахманов. Другими словами, государства в Индии были такими же, что и в других странах Востока, а причастные к власти исполняли те же функции господствующего класса.

Теперь несколько слов о норме эксплуатации в Индии. Эта норма была сравнительно низкой, может быть, наиболее низкой по сравнению с другими обществами развитой цивилизации. Прежде всего была достаточно низка ставка налога: общины платили государству традиционную 1/6 урожая, соответственными были и пошлины с городского населения, ремесленников и торговцев. Если сравнить эту ставку с китайской (обычно десятая часть урожая) и с исламской (десятина-ушр для мусульман), то все покажется совсем иным: окажется, что индийцы платили в казну больше. Но стоит взглянуть на всю проблему более внимательно.

В Китае и на мусульманском Ближнем Востоке не было такой социальной стабильности, как в Индии. Там земледельцы не избегали участия в войнах, а любые военные и политические катаклизмы неизбежно отражались на них. Конечно, и индийцев, случалось, грабили завоеватели, тот же Тамерлан. Тем не менее, войны в Индии происходили обычно как бы на ином уровне, на уровне стремящихся к власти правителей и их воинов-профессионалов. Общины в ходе этих войн были чем-то нейтральным, добычей для победителя. И их 1/6 урожая была именно такого рода добычей. Больше они ничем никому обязаны не были. В то же время в мусульманских странах, как правило, дело одной только десятиной для налогоплательщиков никогда не ограничивалось. Десятину платили лишь владельцы мульков – и это было их привилегией. Остальные так или иначе обычно платили больше, особенно немусульмане. Примерно так же обстояло дело и в Китае, где тяжелые повинности и многочисленные поборы резко увеличивали формально небольшой объем налога. Еще важный фактор – алчность сборщиков налога, различного рода посредников, что неизбежно влекло за собой возрастание объема поборов с крестьян и на Ближнем Востоке с его откупщиками-мультазимами, и в Китае с его разветвленным бюрократическим аппаратом администрации.

Если поставить вопрос, почему же в Индии власть имущие не выжимали из общины такой же максимум, который стремились всегда иметь от своих подданных правители мусульманского Востока и Китая, то ответ окажется на удивление прост: шестой части урожая и соответствующих пошлин и налогов с ремесленников и торговцев в Индии вполне хватало. И не только хватало для престижного потребления власть имущих, для содержания их чиновников и воинов, но также и для многочисленных храмов. Больше того. Оставались излишки, которые накапливались в форме баснословных сокровищ – тех самых, что из века в век вывозили из богатой, сказочно богатой Индии удачливые завоеватели, будь то иранский Надир, афганский Ахмад-шах или в более позднее время английские колонизаторы, для которых Индия справедливо считалась жемчужиной британской короны. Веками вывозили – и еще немало оставалось. Откуда все это бралось?

Если иметь в виду внутренние ресурсы, то Индия в этом смысле мало чем отличается от других стран Востока. Пожалуй, секрет здесь в ином – опять-таки в специфике Индии, о чем и идет речь. Неразвитая индийская бюрократическая машина была неизмеримо слабее и соответственно стоила намного дешевле, нежели в Китае, даже в мусульманских странах. Кроме того, строгие нормы кастовой иерархии всегда ограничивали аппетиты и потенции честолюбцев и даже удачливых военачальников и жестко расставляли все по своим местам, включая и уровень потребления, особенно престижного: каждый получал в основном то, на что имел право, даже если ему удавалось захватить силой гораздо больше. Уровень же потребления для основной массы населения Индии всегда был достаточно низким: одежда минимальна, питание в основном вегетарианское, жилища просты до предела. Частично это объясняется климатом, географической зоной обитания, частично – традиционными религиозными нормами и запретами. Но факт остается фактом: взимая с общины сравнительно мало, причастные к власти верхи были сказочно богаты.

И еще один существенный момент. Налоги государству община платила в целом, причем внутри общины свою долю вносили все те, кто считался полноправным членом общины и производил продукты сельского хозяйства. Возможно, что доля богатых при этом была соответственно большей. Другими словами, налоги платили имущие, как в городе, так и в деревне. И это немаловажно иметь в виду, когда идет речь о связях типа «казна – община» и о достаточно сложных, неоднозначных взаимоотношениях государства с приносившими ему немалую часть дохода частными собственниками. Иное дело – традиционные взаимоотношения внутри общины, о которых уже шла речь. Здесь имущие из высших каст явно выступали в функции религиозно-санкционированных верхов, живших за счет труда низших, обездоленных, неприкасаемых, причем к неравенству традиционно-кастовому, освященному принципом реципрокного взаимообмена (джаджмани), в общине нередко добавлялось и вполне обычное для всех обществ, знакомых с частной собственностью, неравенство между имущими и работающими на них неимущими (аренда, найм и т.п.).

Резюмируя, можно еще раз сказать, что взаимоотношения между государством и общиной в доисламской Индии в принципе были такими же, что и на остальном Востоке. Однако основанная на кастовых нормах специфика индийского общества довела эти отношения до уровня автоматизма, что объективно вело к ослаблению государства как политико-административной структуры и соответственному укреплению общины как элемента общества. Как и в других странах Востока, в Индии государство тоже довлело над обществом, но автономия и принципы саморегулирования в индийском обществе были столь велики, что давление государства сверху слабо ощущалось внизу. У государства почти не было забот об управлении народом (общинами), но именно это и делало индийское государство тем, чем оно было.

Глава 7

Индия под властью мусульманских правителей

Распад государства Пратихаров на рубеже Х–XI вв. совпал по времени с усилением натиска тюрок-мусульман, укрепившихся в это время в Средней Азии, а затем в Афганистане и Иране, на Северную Индию. Начало этим набегам положил газневидский эмир Махмуд, который в первой четверти XI в. чуть ли не ежегодно совершал зимние набеги на Индию и с награбленным добром из сокровищниц князей и храмов возвращался к себе в Газни. Вторжение сельджуков в восточные районы Арабского халифата привело, в частности, и к столкновению их с газневидскими эмирами, в результате чего их активность по отношению к Индии надолго прекратилась, пока в 70-х годах XII в. власть в Газни не перешла к Гуридам. Один из них, Мухаммед Гури, вскоре овладел Пенджабом и затем, разгромив союзное войско раджпутских князей, приступил к захвату долины Джамны и Ганга. Его военачальник из рабов-гулямов Кутб ад-дин Айбек в 1206 г. объявил себя султаном индийских владений Гуридов, сделав столицей город Дели. Так было положено начало существованию Делийского султаната.

Делийский султанат (1206–1526)

Айбек и его преемники, значительная часть которых тоже принадлежала к числу гулямов, правили вплоть до 1290 г. (династия гулямов). За это время тюрки-мусульмане упрочили свою власть в султанате. Исламские воины получили условные владения в форме икта, а во главе администрации были поставлены наиболее грамотные и опытные в этом деле мусульмане из числа хорасанцев, главным образом персы. Значительную часть индийских земель получили в форме вакуфов мусульманские духовники и мечети. Индийские князья должны были подчиниться мусульманам, признать себя их вассалами и выплачивать им дань, а формы условного владения в княжествах тоже стали трансформироваться под воздействием исламских принципов землепользования: вчерашние раджпутские воины в индийских княжествах, как и в землях султаната, превращались в иктадаров, обязанных служить вместе со своими князьями и военачальниками новым правителям.

Династия гулямов в 1290 г. сменилась другой. Ала ад-дин Хилджи (1296–1316) из тюркского племени хилджи сумел нанести решительное поражение монголам, которые на протяжении нескольких десятилетий стремились приникнуть в Индию, но так и не преуспели в этом. Покончив с угрозой монгольского нашествия, Ала ад-дин совершил ряд успешных походов на Декан и даже в Южную Индию, присоединив завоеванные им земли к султанату. По некоторым данным, эти походы принесли султану в качестве трофеев 20 тыс. лошадей, 312 слонов, 2750 фунтов золота и большое количество драгоценных камней.

Дабы укрепить центральную власть в созданной им империи, Ала ад-дин предпринял ряд важных реформ, суть которых сводилась к конфискации максимально возможного количества земель в фонд казны и к попытке перевода армии, воинов-иктадаров, на натуральное и денежное довольствие из казны. Для этого цены на продукты питания, прежде всего зерно, были строго регламентированы. Торговцы были обязаны придерживаться этих цен под страхом суровых наказаний. А когда, несмотря на запреты, цены на рынках все же начинали расти, чиновники были обязаны выбрасывать на рынок зерно из казенных амбаров, куда оно загодя свозилось со всей Индии, для чего земельно-зерновой налог с общин был повышен до 1/2 урожая. Все эти меры могли, однако, дать лишь временный результат, но зато они вызвали недовольство и сопротивление со стороны различных слоев населения и вскоре после смерти Ала ад-дина были отменены.

В 1320 г. к власти в султанате пришел очередной выходец из гулямов, основавший династию Туглаков, правившую страной до 1414 г. Мухаммед Туглак (1325–1351) сумел на некоторое время восстановить распавшуюся было после смерти Ала ад-дина империю, но очень ненадолго. Еще при его жизни она вновь распалась, на сей раз окончательно: сначала от султаната отпала Бенгалия (1339), а затем по частям и весь Декан. С трудом сохранялся контроль над Гуджаратом с его важными торговыми портами, но в 80-х годах XIV в. отпал от султаната и он, да еще вместе с Мальвой. Окончательный удар по распавшейся империи был нанесен Тимуром, разграбившим в 1398 г. Дели и вырезавшим значительную часть его жителей (многие другие были вывезены им в Самарканд).

Султаны династий Сайидов и Лоди, правившие Северной Индией в 1414–1526 гг., временами укрепляли свою власть и энергично преследовали противников, совершая даже походы на соседей, по большей части неудачные. Но в целом султанат переживал кризис, период упадка. Одна за другой откалывались от него окраины, порой крупные провинции, пока в 1526 г. последний из султанов не был разбит Бабуром, основавшим в Индии империю Великих Моголов.

Политическая история Делийского султаната по-своему весьма поучительна. В принципе основанная на исламе структура была объективно более сильной и внутренне жизнеспособной, чем существовавшие до нее государственные образования древней и средневековой империи, включая и такие, как маурийская. Как уже не раз об этом шла речь, мусульманская структура всегда и везде сильна прежде всего неразрывной слитностью в ней религиозного и политического начал, тогда как индийская именно в этом пункте была слабой: религия в Индии как бы подчеркнуто ставила себя вне политики, демонстрировала безразличие к власти.

Казалось бы, появление в Индии исламских государств и ислама как религии должно было резко изменить привычную для этой страны политическую ситуацию. В известной степени так оно и было. Но слабость исламской государственности в Индии заключалась в том, что пассивное сопротивление традиционного индийского общества, которое исламские завоеватели всеми силами старались, но так и не сумели преодолеть, подрывало новую структуру изнутри, сильно ослабляя ее в те самые критические моменты ее существования, когда ей особенно необходима была поддержка снизу, изнутри, когда она нуждалась в столь привычном для нее единстве перед лицом грозного врага или мощного соперника. Чтобы продемонстрировать этот феномен более обстоятельно, обратимся к анализу тех факторов и общественных сил, которые в совокупности определяли собой упомянутую сложную ситуацию.

Внутренняя структура султаната

Сила и жизнеспособность исламских обществ и государств базировалась как на религиозно-политической слитности, так и на эффективности централизованной администрации, опиравшейся на строго декларированную государственную собственность на землю. Конечно, генеральный принцип власти-собственности с централизованной редистрибуцией в качестве структурообразующей основы был в той или иной форме свойствен всем неевропейским традиционным структурам. Но в исламской его модификации – как, впрочем, и в китайской, с чем речь ниже, – этот принцип обнаруживал себя гораздо более явственно и четко, чем в доисламской Индии. Именно это проявило себя уже в первые десятилетия существования султаната.

Все его земли были официально объявлены собственностью государства, причем значительная часть их – выморочные, принадлежавшие уничтоженным противникам и некоторые иные – стала принадлежать непосредственно казне. Это были земли категории хасс или халисэ, рента-налог с которых шла непосредственно в казну и использовалась по усмотрению администрации центра. Другая, тоже значительная часть государственных земель раздавалась воинам, чиновникам, духовным лицам и некоторым другим. Это были преимущественно служебные наделы типа икта, дававшиеся в условное держание. Иктадары или мукта, получавшие эти земли, были прежде всего мусульманами, из которых состояло наемное войско султанов, хотя отчасти, как упоминалось, в их числе были и служившие султанам них вассалам-князьям раджпуты. Икта не были наследственными владениями, так что юридически государство имело право отобрать их, заменив иной формой жалованья, что и пытался сделать Ала ад-дин. Однако, как правило, икта оставался по наследству сыну или зятю состарившегося иктадара, в чем было заинтересовано государство. Эта практика создавала определенные трудности, ибо время от времени рождала иллюзию наследственной собственности на икта, с чем приходилось сталкиваться и бороться султанам. Но такого рода сложности были хорошо известны во многих исламских государствах.

В принципе, если не считать претензий государства на верховную собственность, такие формы условного должностного землепользования были распространены и в доисламской Индии. В тех княжествах, которые продолжали находиться под властью раджей, признавших суверенитет мусульманских султанов, но сохранивших свою религию (а кое-кто из раджей принимал ислам, что заметно облегчало их положение и повышало статус), оставались старые формы землепользования, тем более что они сущностно не отличались от новых. Вассалы князя, владевшие условными служебными наделами, получали примерно то же, что и прежде, разве что именовались теперь чаще иктадарами.

Небольшая часть общего земельного фонда в султанате, как и в других исламских обществах, находилась на особых правах. Это были наследственные владения мусульманских духовных лиц (инамы), учреждений (вакуфы) или небольшие частные владения типа мульков. Все они имели либо налоговый иммунитет, либо льготы.

Основной формой землепользования в султанате осталось общинное. Но в соответствии с общим более жестким контролем староста общины почти официально стал кем-то вроде чиновника, ответственного за налоги и порядок и имевшего за это право на освобожденный от налога общинный надел. Община осталась в основном индийско-индуистской, хотя в некоторых районах страны, особенно на севере (территории современных Пакистана и Бангладеш), появилось и немало крестьянских деревень с мусульманским населением, которые в структурном плане заметно отличались от традиционных индуистских прежде всего из-за отсутствия кастовых связей или резкого изменения их характера. Зато другой стала норма налогообложения. Налоги, исчислявшиеся в султанате по привычному мусульманскому стандарту, состояли теперь из хараджа и подушной подати для немусульман джизии, причем в целом они стали значительно более тяжелыми, чем прежде. В отличие от доисламской 1/6 части дохода теперь крестьяне нередко платили 1/4, даже 1/3 часть, а временами, как при Ала ад-дине, и половину.

Важно также учесть, что льготная для мусульман экономическая политика и налоговая ставка способствовали переходу в ислам местного населения. Однако сила индуистско-кастового общества оказалась настолько большой, что решительных перемен в пользу ислама как религии в занятой мусульманскими правителями Индии не произошло. Индия в основном осталась индийско-индуистской, а проблема соперничества и взаимодействия индуизма и ислама стала со времен султаната весьма острой, причем позже, в годы правления Великих Моголов, она еще более обострилась.

Поиски плодотворного синтеза обеих религий, которые вели к появлению теорий типа бхакти (преданность единому Богу, неиндуистскому и немусульманскому) и к возникновению этноконфессиональных общностей типа сикхов, в целом оказались неудачными и к решению проблемы не привели. Более того, несмотря на определенное стирание острых углов за счет вынужденного сосуществования индуизма и ислама, враждебность между обеими религиозными доктринами или, по крайней мере, определенная несовместимость не только их самих, но и стоящих за ними жизненных стандартов, норм поведения и систем ценностных ориентаций продолжали существовать, а подчас и возрастать. И это тоже вносило свой весомый вклад в ослабление привычно сильной исламской государственности в Индии.

Политико-административная организация султаната была типично исламской. Высшая власть и последнее слово всегда принадлежали самому правителю. Его ближайшим помощником и главой исполнительной власти был великий вазир, руководивший работой ряда ведомств, прежде всего военного и финансового. Судебный аппарат был, как обычно, в руках мусульманского духовенства, хотя в делах, касавшихся индусов, принималось в расчет и обычное индуистское право. Султанат был разделен на наместничества, во главе которых стояли губернаторы-вали, назначавшиеся обычно из числа родни или ближайших приближенных султана. Наместники отвечали за сбор налогов и сохранение порядка, имели в своем распоряжении наемное войско, содержавшееся за счет местных налогов (икта), и вообще бывали достаточно самостоятельны. Иногда, как в случае с Бенгалией, эта самостоятельность граничила с автономией, а порой и вела к политической независимости.

Каждое наместничество делилось на округа во главе с чиновниками, подчинявшимися центру. В функции этих чиновников входил контроль за правильным соблюдением всей налогово-финансовой политики на местах. Весь аппарат власти, как и почти вся армия, состоял из мусульман. Много мусульман было и в городах, где немалое количество ремесленников и торговцев, особенно из числа представителей низших каст, приняли ислам и где всегда жило множество мусульманских купцов из других стран. Стоит лишний раз напомнить, что мусульмане были освобождены от подушной подати джизии и имели право на льготные пошлины при торговых сделках, что было весьма существенным для городских жителей, особенно торговцев. Впрочем, исламизация значительной части городского населения не изменила привычных форм ремесленно-торговой жизни индийского города, в которой тон по-прежнему задавала каста.

Города мусульманской Индии и прежде всего Дели успешно развивались, даже расцветали, особенно после прекращения спорадических набегов. Частично этому способствовало расширение торговых связей с миром ислама, отчасти – пышное строительство, на которою султаны не жалели денег. Играли свою роль и государственное регулирование, жесткая рука властей, обеспечивавших регулярное функционирование различного рода общественных служб, вплоть до зерновых амбаров, бань, городской охраны. В системе государственных ведомств находились и крупнейшие предприятия казенного ремесла, мастерские-кархана, где были собраны многие тысячи лучших мастеров, работавших по найму и производивших продукцию для потребления двора и верхов. Сюда входили ткачи, ювелиры и мастера иных специальностей, в том числе строители высокого класса.

Казалось бы, в сумме все было неплохо продумано и достаточно эффективно, что собственно, и создавало для султаната прочную опору, способствовало длительному и непрерывному, несмотря на сменявших друг друга в результате дворцовых переворотов правителей и смену династий, существованию самого султаната на протяжении трех с лишним веков. Это выгодно отличало султанат от предшествовавших ему государственных образований доисламской Индии. И все-таки внутренне султанат в Индии не был столь прочным, как там, где мусульманское государство опиралось целиком на мусульманское население. Отсутствие такой базы не могло не сказаться. В идейно-институциональном плане в стране создались две налегающие одна на другую социально-культурные общности: индийский индуистский фундамент и исламская надстройка, возведенная на этом фундаменте. Несовместимость одного с другим сказывалась постоянно. И хотя в силу пассивной толерантности традиционной индийской основы на уровне общины и касты эта несовместимость не была реальной угрозой для существования исламской надстройки, все-таки отсутствие надежного и своего фундамента эту надстройку не могло не ослаблять, что, в свою очередь, сказывалось на исторических судьбах Индии в целом. В частности, это проявлялось в такие критические моменты, когда от султаната с легкостью отпадали его части, причем некоторые из них, особенно на юге, возвращались к привычным до-исламским формам существования.

Государства Южной Индии в XV–XVI вв.

Еще в середине XIV в., сразу же после того, как Мухаммед Туглак покинул завоеванную им Южную Индию, в центре Декана мятежные эмиры подняли восстание против него и провозгласили своим правителем-султаном некоего Бахмана, ставшего основателем династии Бахманидов, распространившей свою власть на большую часть Декана. Как и Делийский султанат, государство Бахманидов было мусульманским, а основные политические раздоры в нем сводились к острой борьбе между первой волной исламских завоевателей («деканцев») и новыми пришельцами с севера, занявшими наиболее влиятельные посты. Государственная администрация, формы землепользования и взимания ренты-налога были здесь теми же, что и на севере, т.е. складывались по северному стандарту.

Принявшие титул шаха правители государства Бахманидов вели ожесточенные войны с расположенным к югу от них индусским государством Виджаянагар, но эти войны больших результатов не дали. Во второй половине XV в. внутриполитическая борьба между деканцами и пришлыми (афаки) усилилась, причем она обострялась еще и тем немаловажным обстоятельством, что деканцы были в основном суннитами, тогда как афаки – шиитами. И хотя внутренние распри суннитов и шиитов не слишком сильно отражались на благополучии государства (стоит напомнить, что посетивший это государство в 1469–1472 гг. тверской купец Афанасий Никитин оставил восхищенное описание его), они в конце XV в. все же привели к его распаду на части. Возникло пять самостоятельных княжеств – Биджапур, Берар, Бидар, Голконда и Ахмаднагар, крупнейшим из которых был Биджапур. Вместе с Гуджаратом, делийский наместник которого в XV в. тоже провозгласил себя независимым султаном с шахским титулом, Биджапур на рубеже XV–XVI вв. вел войны с усилившимися на территории Индии и пытавшимися расширить свои владения и сферу своего влияния – как политического, так и в торговых делах – португальцами, захватившими, в частности, биджапурский остров Гоа.

Государство Виджаянагар возникло практически почти одновременно с Бахмани. Завоевав и присоединив к себе ряд независимых княжеств, Виджаянагар уже на рубеже XV–XVI вв. превратился в крупное индуистское государство, равного которому на юге Индии еще не бывало. И хотя власть самого правителя-махараджи здесь была не слишком устойчива, так что в результате дворцовых переворотов одна династия порой сменяла другую, в целом централизованная администрация, многое заимствовавшая у своих северных мусульманских соседей и усилившаяся структурно за этот счет, оказалась значительно более прочной, нежели то бывало прежде. Крепость административного аппарата видна уже в организации власти. Первый министр махапрадхан был практически вариантом великого вазира. При нем существовал совет из глав ведомств и представителей князей, а также некоторых слоев населения, включая торговцев. Наместники-губернаторы не были всесильными владыками в своих областях; напротив, они подчинялись центру и обычно сменялись каждые два-три года. В обязанности их входило прежде всего строго следить за соблюдением порядка в финансовых делах (сбор налогов, поступление дани от вассальных князей). В округах, на которые делились наместничества, теми же полномочиями обладали чиновники, тоже в конечном счете ответственные перед центром.

Весьма сложными, хотя в целом опять-таки напоминавшими исламские, были и формы землевладения. Если не считать полуавтономные княжества, где в основном, видимо, сохранялись традиционные формы вассальных связей (хотя и они могли кое-где трансформироваться под влиянием норм ислама), земли страны в основном были государственными и находились либо в непосредственном ведении казны, либо в условном владении воинов. Условные наделы военных, амарам – нечто вроде исламского икта. Разница, однако, была в том, что военачальники-амаранаяки не только были обязаны содержать за счет доходов с пожалованных им земель отряд воинов, но и имели большие полномочия в деле взимания налогов, т.е. сами определяли норму налогообложения, подсчитывали и распределяли доходы, только часть которых – обычно не более 1/3 – шла в казну. Амарам не был наследственным владением, но на практике он нередко оставался в наследство новым поколениям амаранаяков. Поэтому амаранаяки чувствовали себя в своих владениях достаточно уверенно, чем выгодно отличались от иктадаров. И хотя амаранаяки не были владельцами земель в полном смысле этого слова (владения все-таки оставались служебными и условными), степень их контроля над доходами с их земель была столь значительной, что они порой могли позволить себе и злоупотребления, в частности, содержать меньшее количество воинов, чем то полагалось по норме. Иногда амаранаяки отдавали от своего имени небольшие наделы своим подчиненным, жившим за счет дохода с этих участков.

Некоторые категории государственной земли дарились от имени правителей индуистским храмам и особенно часто – коллективам брахманов, что было типичной индийской традицией. Коллективы, о которых идет речь, становились владельцами общинных земель и чаще всего жили в общинах, еще их земли обрабатывали для них на правах наследственных арендаторов члены общины из числа более низких каст. Статус наследственного арендатора (пайякари) приводил со временем к некоторой правовой неполноправности. Вообще же традиционная 1/6 доля урожая осталась в прошлом и в индуистском Виджаянагаре, где новая норма налогообложения практически не уступала той, что была на севере, в исламских султанатах. Именно за счет увеличения поборов с общин и усиления эксплуатации труда пайякари содержался возросший и расширившийся административный аппарат; за этот же счет существовала и почти миллионная армия махараджи, которая, собственно, и позволяла правителям вести успешные войны.

Соперничая с мусульманскими государствами Декана, Виджаянагар порой прибегал к помощи и посредничеству португальцев. Дело в том, что в Индии, как и в Китае, не было условий для разведения и выращивания лошадей – их обычно закупали, привозя издалека. В Индию они поступали в основном из Аравии и Ирана, причем этой-то торговлей как раз и ведали на рубеже XV–XVI вв. преимущественно португальцы. Махараджи Виджаянагара ценой немалых уступок добились от португальцев монопольного права покупать привозных лошадей, что заметно усилило их армию, где конница была основной боевой силой. Наиболее успешным в политическом плане было правление махараджи Кришна Дева Райи (1509–1529), который, заручившись поддержкой португальцев, вел успешные войны с Биджапуром, а также добился расцвета ремесла и торговли в городах, превратив Виджаянагар в крупнейшее и богатейшее из индийских государств того времени. Однако вскоре после того, как в битве при Таликота в 1565 г. армия Виджаянагара была разгромлена соединенными силами нескольких северных султанатов, начался постепенный упадок могущества этой державы. К началу XVII в. она превратилась уже в небольшое княжество, которое затем было поделено между Биджапуром и Голкондой.