Ori-music

Ori-music-1

17 мая 2006 года, Санкт-Петербург

Эмо – прежде всего музыка, и не рассказать поподробнее про людей, которые эту музыку делают, было бы странно. Я приехал в Петербург, чтобы познакомиться с музыкантами «Оригами» – на сегодня, пожалуй, одной из самых известных российских эмо-групп. Мы сидим в кафе на набережной канала Грибоедова с Максимом – лидером и вокалистом. Он – в черных узких джинсах, в пиджаке, волосы – естественного темно-русого цвета. Разговариваем про ближайший концерт «Оригами» – послезавтра, в клубе «Порт», на разогреве у французской рэп-кор/нью-металл-команды Pleymo.

–Там провалили рекламу организаторы, – говорит Максим. – За две недели до концерта сообщают: афиши поступили в печать. Я говорю про это Паше – это человек, который привозит все группы, всем этим занимается. И он мне звонит – да, ты прав, Максим, их еще не напечатали, и вообще тут дурдом. Ну посмотрим, что будет, я не знаю… Многие даже не знают про этот концерт. На нашем форуме видел вопросы типа: «Pleymo, а кто это такие?»

Я спрашиваю:

–А можно вообще говорить, что в России есть своя эмо-сцена?

–Пожалуй, можно. Проходят ведь концерты крупные, эмо-фесты – в Москве, в Питере, в других городах. С другой стороны, не все группы, которые там играют, считаютсебя эмо. Есть люди которые любят вешать ярлычки, и пятьдесят процентов тебе скажут – да эта группа ни хера не эмо.

Подходит официантка, мы заказываем чайник зеленого чая.

Максим продолжает:

–Но все-таки что-то такое есть. Пусть оно грубоватое, туповатое… Но оно есть – потому что об этом говорят, об этом пишут… Правда, очень много вешают стереотипов, что эмо – это челка, это – вены порезал, это – розовые штаны или черные. И самое гадкое, что в массе своей так оно и есть… Для людей, которые смотрят со стороны.

Я спрашиваю про аудиторию группы.

–Аудитория довольно молодая, начиная с двенадцати лет. И до восемнадцати, наверное… Ну, в Москве и Питере зрители, бывает, смотрятся странно. Когда видишь этих детей, которые все с бледными лицами, у всех черные, как смола, волосы, розовые бантики… При этом есть те, кто их, из-за столь странного вида, очень не любит. Потому что они – как клоны. А с другой стороны – это же культура такая. Они выделяются из общей массы… Многие говорят, что это даже не культура. Это – мода. Культура – это то, что имеет свои корни. А у нас в Питере это все появилось как мода. А как ему еще иначе появиться? Потом отсеется процентов семьдесят, кому надоест, и останется тридцать процентов, которые будут продолжать – как готы, рэпперы, металлисты…

Следующий мой вопрос – про эмо-имидж.

–У нас был момент, когда в группе все были с челками, потом постриглись, – рассказывает Максим. – Ну, мне самому нравится надевать узкие джинсы, галстучек, рубашечку на концерт. Это все идет от культуры панк-рока, когда они там все с галстучками – «Green Day». И вот смесь с какой-то истерикой, плюс то, как мы двигаемся по сцене… Это не старая альтернатива, когда все стояли на месте, качали только ногами. Тут какая-то хаотика на сцене – крутят гитары вокруг себя, бегают... Когда такое со сцены валит, и при этом еще стараешься попадать качественно, то это и есть эмо-культура…

–И все-таки, «Оригами» – это эмо-группа или нет? Многие не хотят называть себя эмо, хоть их и считают…

–Вообще, эмо для каждого свое, потому что, может, для кого-то и Кобзон – эмо. Если взять слово «эмоции»… Или, например, группа «Алиса» – тоже ведь эмоционально выступает. Другое дело, что все равно есть какие-то каноны. У нас есть две награды «Лучшая эмо-группа года». Московский портал нам вручил статуэтку… И в Питере тоже нам позвонили: «Приезжайте за наградой». – «За какой наградой?» – «Вы же лучшая эмо-группа года». В итоге нам дали совочек обычный для грядок, и там фломастером было написано: «Лучшая эмо-группа года». Глупо отрицать, что мы – эмо-группа, потому что мы получаем призы как лучшая эмо-группа и у нас на сайте сидит полторы тысячи эмо-кидов, как они себя называют. Мне наплевать на все эти терки – эмо, не эмо. Я прихожу на репетицию и играю песню, которая мне в кайф… А вообще, некоторые группы стесняются, не хотят, чтобы их называли эмо. На афишах пишут эмо-кор/нью-металл/альтернатива. И есть группы реально позерские. Я не буду никого называть… Но когда они выходят на сцену, по ним видно, что они насмотрелись клипов. У них все неестественно – все эти движения, взмахи головой. Видно, что все наигранно. Я такое не люблю, хоть иногда и выглядит реально красиво…

Мы говорим про то, что всякая альтернативная музыка сейчас гораздо популярнее, чем несколько лет назад, и у групп, которые такую музыку играют, очень немалая аудитория.

–Группа «Психея» – я вообще считаю, что они продавили нишу, – говорит Максим. – Приехали из своего Кургана и сделали то, что многим группам было не под силу. Тем же «Кирпичам» например. Я их очень уважаю, «Кирпичи», но это люди, которые начали делать деньги. Вот мы с ними скоро будем играть, и мне звонит организатор. Вот, мы продали двести билетов, и все двести спросили билет на «Оригами». «Кирпичи» никто не назвал, хоть они и на афише крупным шрифтом, и они получают почти весь гонорар, мы там почти бесплатно играем. Времена все равно меняются… Сейчас альтернативные группы делают концерты в «Юбилейном». Они их делают не для того, чтобы заработать, а для того, чтобы щелкнуть по носу всяких этих старых рокеров, которые смотрят на нас и думают – вот дебилы. В то же время эти дебилы собирают сейчас побольше зрителей, чем старые рокеры.

Я спрашиваю, можно ли зарабатывать на жизнь только музыкой, если играешь что-то альтернативное.

–Сейчас скорее всего можно бросить работу на фиг и зарабатывать музыкой деньги. – Максим останавливается, отпивает чаю из чашки. – Я не знаю, как раньше было. Раньше, наверное, было тяжело. А сейчас, если ты делаешь тур на два или три месяца, то ты можешь вернуться с хорошими деньгами. Потому что сейчас, например, группа «Джейн Эйр» едет в какой-то город, и из-за них отменяют концерт группы «Ногу свело», потому что на них там куплено всего сто билетов…

–Значит, ты готов прямо сейчас все бросить, чтобы заниматься только музыкой?

–Момент очень спорный. Для себя я знаю, что еще не готов. Потому что тур на два или три месяца – это все. Ты полностью рвешь свою жизнь с городом. А у меня здесь девушка, которую я очень люблю… Ясен пень, что девушка скажет: я тебя буду ждать. Но она ведь врубает, что я еду на три месяца, и далеко не в командировку – чинить какой-то газопровод, – а еду на концерты, где будут фанатки, где будут постоянные пьянки… Тут очень все сложно. А вообще сейчас уже много есть групп этой, нашей, волны, которые занимаются только музыкой. Их вряд ли можно назвать профессиональными музыкантами… Они, наверное, по-прежнему любители, но они – всё, бросили работу. И при каком-то подходе мы тоже, наверное, можем все бросить, заняться только музыкой, репетировать в Питере, уезжать, приезжать, потому что в каждом городе мы собираем зал. На моей памяти был только один провальный концерт, когда я видел, что организаторы попали на деньги. Мы приехали – а людей нет. Нас там как королей встретили – это в Нижнем Новгороде было. Это был наш первый выезд вообще куда-либо. И мы такие понтовые приезжаем – а там пятьдесят человек…

Максим подзывает официантку, заказывает еще один чайник зеленого чая. Беседа возвращается к тому, как совместить музыку и «нормальную» работу.

–В принципе, у нас сейчас такая ситуация, когда все сложней и сложней становится, – говорит Максим. – Мы все взрослеем, и с одной стороны понимаешь, что надо как-то к карьере двигаться, на работе устраиваться, потому что жизнь сейчас дорогая вообще. А с другой стороны, понимаешь, что у тебя все меньше времени. Ну, взял там один отгул, два, съездил, сыграл концерт. А на работе начинают «бычить» на тебя – ты музыкант там или кто? У нас в группе я – инженер, есть еще маркетолог и второй маркетолог, в издательстве работает парнишка. Одна половина готова все это бросить, а другая половина рассуждает типа так: ну, если вы все бросите, то я, может быть, тоже все брошу. И никто этот шаг пока не делает. Стараемся совмещать. Практически каждые выходные где-то играем. Вот брали отпуск все и помотались по Украине, Белоруссии, по России поездили. И Артем с нашего лейбла «Кап-Кан» тоже мне говорит: Макс, тебе надо решать, что для тебя главное – музыка или работа. Но я не хочу... Я буду тянуть до последнего. Хотя музыка для меня… Я себя не представляю без этого…

Я спрашиваю, что такое эмо-тексты.

Максим:

–А я сам до сих пор не знаю, что такое эмо-текст… Я просто какую-то идею нахожу. Сломанная рука, предположим. А вот когда мне говорят, что я написал эмо-текст, меня это пугает… А вообще мы про многое поем. Но основной момент – это любовь. Потому что без любви наша жизнь – ничто, и многие поступки, войны и всякая такая беда происходила из-за любви, из-за женщин. Поем и о войне. У нас есть несколько песен серьезных, антивоенных. Война – это вообще ужасное событие в человеческих жизнях… Вообще поем про все, что есть в нашей жизни. Затрагиваем то, что интересно поколению молодых, пятнадцати– – семнадцатилетних, для которых мы и играем. Я, конечно, хотел бы, чтобы средний возраст слушателя был ближе к нашему… Мы все взрослые уже лбы, и хочется иногда тоже видеть такие вот взрослые лица… Единственное, что я ненавижу, – это тексты про «систему», про политику.

–Почему? Тебе это неинтересно?

–Ну не то чтобы мне политика неинтересна. Нет, наоборот, я всегда интересуюсь тем, что происходит и у нас, и за границей. Но в творчестве для меня это неуместно. Ямогу написать текст про то, что жизнь, там, сложная, и денег не хватает, но я никогда не буду писать какие-то лозунги против системы. Не могу я про это писать. Слово «система» меня раздражает в лирике. Когда я слышу группы, у которых в текстах это слово – «ты против системы» и так далее, – меня аж передергивает. Если бы я писал о политике, то совершенно иносказательно, иначе, потому что это грязно, это мерзко и я об этом писать не хочу. У нас, правда, есть песня «Война» на первом альбоме – и акцент сделан на том, что люди находятся у власти только ради денег.

–Все тексты пишешь ты сам?

–Да, практически все. В первом и втором альбоме было очень много моих музыкальных идей, и я как-то на этом сфокусировался, и тексты делал уже в последнюю очередь, когда все уже было готово. Очень часто я текст просто выжимаю из себя, и многие пишут, что тексты – отстой. Ну я не знаю, некоторые мне нравятся, а некоторые… Не то чтобы ни о чем, я стараюсь в каждую песню внести идею, – но там идей, на самом деле, не так много. В основном это – любовь, смерть, война, поиск себя, поиск смысла жизни, наверное…

В кафе заходит гитарист Олег – в синих джинсах и полосатой черно-синей кофте. Максим знакомит нас. Я знаю, что из всей группы Олег больше всех интересуется историей музыки эмо, и сразу же спрашиваю у него, откуда взялось название стиля.

–Почему эту музыку стали называть эмо? – переспрашивает Олег. – От английского слова «emotional» – «эмоциональный». На панк/хардкор-сцене начала восьмидесятых начали появляться группы с личностными текстами. Они затрагивали глубокие переживания, и их, возможно, даже в шутку прозвали так – типа, «ишь, эмоциональные какие»…

Олег долго рассказывает про эволюцию эмо, про три волны эмо-групп.

–…Главное здесь – личностное восприятие всего вокруг, – говорит он в конце. – Многих удивляет сочетание довольно-таки тяжелой и агрессивной музыки с «нежными» текстами о любви, о боли…

–В принципе, Limp Bizkit и Korn тоже пели про боль внутри… – перебивает Максим.

–Но у них это была другая боль, типа «Черт побери, меня папа с мамой не понимают. Я пойду с друзьями тусоваться», что-то вроде того. Какие-то детские переживания… А вообще, если говорить о нашем стиле, я бы сказал, что мы играем эмо-рок. То есть, относя «Оригами» к эмо-культуре, нас причисляют к третьей волне эмо. Можно считать, что началась она года с 2000-го и так и идет. Симбиоз разных стилей и направлений, нет более или менее четких рамок и ограничений. У нас есть элементы электроники, которые к эмо первоначально никакого отношения не могли иметь, есть элементы металла…

–Рэпа только нет. – Максим хмыкает.

–Да, рэпа нет. Это упущение. Может, стоит переманить пару этих «широкоштанников». Те, кто сейчас интересуется эмо-культурой, слушает музыку начиная с конца девяностых – с девяносто восьмого, не раньше. Сам первоисточник – это не всегда интересно, слишком он шаблонным выглядит после того, как послушали какую-то более сложную музыку.

Олег встает, идет к стойке – заказать себе пива. Яспрашиваю у Максима, что он думает про «русский рок», который все больше и больше теснят всякие альтернативные направления.

–Постепенно, мне кажется, люди уйдут от русского рока. Я ничего не хочу сказать плохого про русский рок, это – определенная стадия жизни в России. Но не появляется ведь новых групп совершенно. Нет групп, которые в русском роке делали бы что-то новое. Как играл Шевчук, так он и играет уже двадцать лет или больше. Как играла «Алиса», так и продолжает играть… А слушателям хочется чего-то другого. Невозможно ведь всю жизнь слушать Шевчука. Плюс все равно идет «движуха» с Запада – как бы это ни было прискорбно. Вся эта культура западная на нас давит. Когда я лет десять назад шел мимо БКЗ, там катался один или два скейтера. А сейчас, когда я там иду, – их там десятки. Им всем по двенадцать–пятнадцать лет, они слушают Blink 182, и им насрать на Шевчука и на весь русский рок. Они слушают панк-рок и никогда уже не будут слушать какую-то другую музыку. Не знаю, плохо это или хорошо…

Возвращается Олег с бокалом пива, садится.

–Все эти шаблоны – эмо-тексты, эмо-поведение… – говорит он, отпивая. Я и Максим продолжаем потягивать чай. – Это все извратили в последнее время. Все, что относится к стилю, изменилось уже столько раз и превратилось во что-то странное. Многие даже не знают, что эмо-культура пошла от музыки, думают что эмо – это те же готы, только вот оделись в розовое и не по кладбищам теперь ходят, а просто плачут. Я недавно услышал мнение, что эмо пошло из анимэ – там мальчики похожи на девочек. Такое мнение взялось оттого, что судят по внешнему виду. Часто ведь слышишь что-то вроде: «А-а-а-а, ты эмо? Бей эмо!» Или наоборот: «А, ты – эмо? Давай я поделюсь с тобой своими стихами, пообсуждаем нашу лирику». И это всё из-за каких-то внешних признаков. Так почему-то только в России и бывшем СССР. Какое-то мировоззрение у нас – в корне отличается. В других странах тоже бывает, что посмеиваются над всем этим, тоже есть анти-эмо, но все это как-то в рамках.

–У нас все – насчет плача, резания вен, – говорит Максми. – Сделали это первым признаком, по которому человека считают эмо. Вот, он порезал себе вены; вот, он покрасил волосы в черный цвет. Наверное, он – эмо.

–У нас странно все эти вещи воспринимают. Тот же панк. У нас если панк – то это обязательно грязный, облеванный. А во всем мире – есть такие, есть сякие, по-разному. А у нас – стереотипы, и их очень сложно разрушить.

–Менталитет другой. Здесь люди росли на другой музыке…

–У нас только начинает зарождаться поколение, которое слушает другую музыку. Были ж за железным занавесом столько лет, и это до сих пор сказывается…

–Ясен пень, если люди всю жизнь ходили на концерты «Металлики» и подобных групп, то все новое, что появляется, – это все воспринимается нормально. А у нас сразу все заговорили – что это такое? Где берет все это русский народ? И начинают появляться такие Иваны, которые говорят: «Э, а ты кто? А что ты напялил? На? тебе в глаз». Но есть и куча эмо-боев, которые ведут себя как свиньи. Понадевали на себя все это, но срут, где живут, надираются на концертах. И когда это видишь, так и хочется им надавать по морде.

Мы расплачиваемся и выходим из кафе. Олег прощается и спускается в метро, а мы с Максимом идем по Невскому в сторону Московского вокзала. Мне нужно купить обратный билет в Москву, а Максим идет к своим родителям. На Невском тусуется много публики неформального вида, в том числе – черно-розовых эмо-кидов. Некоторые узнают Максима, хоть он и надел капюшон. Кое-кто здоровается.

Максим останавливается поговорить с несколькими парнями. Я жду его, остановившись на несколько шагов впереди. Он возвращается, говорит, что это была группа «Психея».

–Я раньше был настоящим фанатом этой команды, – рассказывает Максим. – А вот недавно послушал их сингл «Шлюха» и понял, что теперь совсем не понимаю эту музыку... Другая она, из другого мира. Слушаю ее и понимаю, что мы, хоть тоже музыканты, но у нас совершенно разные жизни, словно в параллельных мирах. Они поют о совершенно неизвестных мне вещах...

Мы прощаемся у площади Восстания. Максим поворачивает налево, я – направо, к вокзалу.

Из блогов и форумов:

А недавно дали посмотреть DVD «Оригами» (одна из главных российских эмо-групп, если кто не знал) , так вот, после его просмотра я кардинально изменил свое отношение и к этой группе, и к самой культуре. Офигительнейшие музыканты, да и как люди вроде очень неплохие люди. В общем, соплей многовато, но мысли неплохие иногда проскакивают.

«Оригами» – вот попсовое наитипичнейшее эмо.

Мне нравится такая 100% эмо-группа – «Оригами».

«„Оригами» никаким боком к эмо не относицца».

Ori-music-2

Алексей, барабанщик «Оригами»: Я познакомился с Максимом в десятом классе. Я тогда приехал в Питер из Владивостока и в десятый класс пришел в новую школу – в класс, где учился Максим. У меня тогда была идея – я очень от Prodigy фанател – научиться играть на пианино, чтобы быть как сэмплер Prodigy – Лайам Хаулетт: играть, делать сэмплы. И в десятом классе я начал учиться играть на пианино, стал сам разучивать ноты и уговорил родителей купить мне первый синтезатор – Casio – чтобы на нем тренироваться.

Максим: На тот момент я слушал Korn, Limp Bizkit, System of a Down – всякие «мазафаки». Ходил в широченных штанах, с цепями, косички у меня были, в шотландской юбке иногда ходил. И я рад, что все это слушал, – оно у меня навсегда останется в памяти. Ну а до этого, в детстве, я сначала Ace of Base слушал – как все, потом какой-то рэп, рэп-кор стал слушать.

Алексей: Когда ближе с Максимом познакомился, оказалось, что он умеет хорошо играть на пианино: он закончил музыкальную школу, подбирал мелодии и все такое. И у нас с ним оказались одни и те же интересы, нравилась одна и та же музыка – в основном хип-хоп и нью-металл. Тогда только появлялись Limp Bizkit, Korn. И мы с ним решили – а почему бы не попробовать?

Максим: Мы начинали с барабанщиком, Лехой, еще в школе – мы тогда рэп делали. Я делал музыку на синтезаторе таком дурацком, а он читал.

Алексей: Я нашел у себя на синтезаторе функцию, чтобы записывать несколько каналов. Можно было записать барабаны, Максим придумывал мелодию – и мы на нее сверху записывали текст, рэп какой-нибудь. И у нас начались всякие эксперименты, сначала не ахти какие, потом что-то из этого развилось. В итоге мы даже придумали гимн для школьного выпускного – читали всем классом рэп.

Максим: Потом я поступил в институт – ЛЭТИ, электротехнический университет – и там висело объявление: можно набрать рок-группу, репетировать в институте. Я пошел, куда было сказано, – и мне говорят: какой-то Вася приходил, он на басу умеет играть, какой-то Петя сказал, что гитарист, а ты кем будешь? Я сказал, что я вокалист. И какой-то барабанщик там тоже был.

Алексей: Максим поступил в один вуз, я – в другой. Но мы общались, были хорошими друзьями и до сих пор остаемся. У него в ЛЭТИ была возможность организовать свою банду – у них был свой рок-клуб. Если есть желание, ты приводишь музыкантов – и вот вам бесплатное место для репетиций. Мы решили, что стоит попробовать.

Максим: Мы пришли с Лехой – он собирался рэп читать вместе со мной, решили, что будем два вокалиста, будем делать Limp Bizkit такой. А там какие-то люди – свитер в джинсы заправлен, шарф «Зенит»… Мы две «репы» сделали, и я понял, что как-то ни то ни се.

Алексей: Долго эта группа не просуществовала, была всего пара репетиций, и нам это не понравилось, и ребята хотели играть другую музыку – так что не срослось.

Максим: Мы позвали барабанщика, я спрашиваю – сколько ты стучишь? Год. Я думаю – ну, круто, опытный. У нас там вообще никто нигде не играл. Он сел за установку и начал: тук – тук, тук – тук. Мы подходим к нему – а ты можешь – тук-тук-тук-тук-тук? Он говорит – нет, это я еще не проходил. Тогда Леха садится за барабаны и начинает стучать. А до этого он какое-то время просто сидел дома, ставил Limp Bizkit и под них стучал так хаотично. И у него все равно вышло в два раза лучше, динамичнее, чем у того барабанщика. Я ему – Леха, да ебть, это ж твое!

Алексей: Мы поняли, что наш барабанщик не умеет играть. А мне всегда это было интересно – что видит барабанщик, сидя за установкой. Я на репетиции раз просто сел за установку, первый раз вообще – и получилось, что я играю лучше, чем тот барабанщик, хоть он уже брал какие-то уроки. И меня это завлекло, я начал дальше сам заниматься, учиться, брать уроки.

Максим: В итоге я позвонил тому парню – так у меня было в жизни всего один раз, когда я звоню и говорю: «Слушай, ты нам не подходишь». И он чуть не плакал… Это ужасно, мне так было неприятно. Я подумал – господи, надеюсь, мне никогда больше не придется такого говорить.

Алексей: Дальше был еще один проект, куда меня взяли как начинающего барабанщика. В ту группу я позвал Максима.

Максим: Леха мне однажды говорит, что его позвали в коллектив какой-то – тоже начинающий. Я говорю – прикольно. И я к ним тоже пришел на репетицию, это было еще на первом курсе. Там два вокалиста ужасных, пьяных – орали что-то на английском. И я подошел и говорю: чуваки, давайте я попробую, я чуть-чуть петь умею. И получилось, что я вот так вот заменил тех фронтменов. Мы где-то год с той группой что-то играли, пробовали… Песни были на английском языке, какие-то странные концерты…

Алексей: Но в конце концов нам там тоже не понравилось. Мы из той группы ушли и решили делать что-то свое. Это было в конце 2001 года.

Максим: И вот в один прекрасный момент я понял, что мне ни фига вообще не удается реализовать идеи, которые я хочу. И был какой-то важный концерт, фактически шаг вперед, после нас должна была играть какая-то группа крутанская на тот момент, мы – разогрев. И надо было ехать в Сосновый Бор – пригород Питера, два часа. И я просто позвонил и сказал: чуваки, я не поеду. И я потом позвонил Лехе и говорю: давай делать свою группу, найдем всех с нуля.

Алексей: Через сестру нашей одноклассницы мы нашли Сочи. Человек такого необычного вида, весь испирсингованный, хотя тогда еще не совсем растатуированный, представляется не именем своим, а именем города.

Максим: Сочи – это, наверное, самый растатуированный человек на всей альтернативной сцене. Такого обилия кайфовых татуировок нет ни у кого больше.

Алексей: И у него был выход на репетиционную точку. Тогда все зацикливалось на этом – негде было играть. А на той точке можно было бесплатно репетировать. Мы загорелись, пришли. Там уже репетировала панк-группа «Тени». И из нее к нам перешел Андрей, гитарист.

Андрей, гитарист «Оригами»: У нас был халявная точка от подросткового клуба, и в то время, лет пять назад, я пытался делать музыку в своей группе. А когда-то я учился в лицее с нашим нынешним басистом. И он привел вокалиста с барабанщиком, они собирались делать какую-то новую музыку, и мне это было очень интересно. И я как-то мимоходом во все это вписался. Они начали репетировать, а я – хоба, хоба – подыгрывать на гитарке. Так и вышло, что я – гитарист.

Сочи, бас-гитарист «Оригами»: Я вообще смешно попал в группу. Меня вообще привлекала вся культура андеграундная, а у моей девушки были друзья, и они сказали, что собираются делать группу. И они позвали меня басистом, хоть я на то время не играл ни на одном инструменте – ну, не считая того, что в детстве, лет в семь-восемь, я ходил в музыкальную школу по классу фортепиано. Думаю, меня потому позвали, что у меня был выход на точку. Я знал Андрея, он играл панк-рок со своей группой, и им это поднадоело, группа практически распалась.

Андрей: Тогда я еще участвовал в панк-проекте под названием «Тени». Я играл там на гитаре, все было очень круто и весело, и как-то раз на нашу халявную точку пришли парни, которые сказали: «Мы тоже хотим „репать“ и делать крутую музыку». И я тоже решил делать крутуюмузыку – а почему бы и нет? И две первые «репы» я как второй гитарист подыгрывал, потом я стал первым и единственным на какое-то время гитаристом. И с тех пор я стал практически незаменимым участником группы, потому что выгнать они меня до сих пор не могут, как ни пытаются.

Сочи: Я подумал – надо не потерять точку, а заодно и помочь пацанам. И сам попробовал с ними играть. У нас тогда был еще один гитарист, но он особо долго не задержался. Мы тогда вообще не задумывались, насколько это все может быть серьезно. По музыке – мы тогда еще не знали, что это будет, и я вообще мало думал про всякие стилевые направления.

Алексей: Все, теперь у нас был состав: я на барабанах, Сочи на басу, Андрей на гитаре и Максим – вокалист. Еще у нас был тогда сэмплер и был второй гитарист, но он долго не задержался, ему не понравилось. Всего у нас сменилось три сэмплера – по разным причинам. Один сейчас довольно известный диджей в Питере, другой потерял интерес к музыке.

Максим: Первый концерт был шестого апреля, пять лет назад. Приехали наши друзья – человек десять. И еще пять алкашей каких-то были в клубе. Мы играли на окраине Питера. Как раз тогда придумали название «Оригами» и решили, что это будет день рождения группы.

Алексей: Мы очень долго спорили. Максим предлагал свои названия, не соглашался с тем, что я предлагал.

Максим: Искали слово, которое есть и на русском, я не хотел названия на английском. Плюс хотелось чего-то необычного, как бы и не совсем русского. Русский язык – он ведь такой: назовешься, например, кувалдой, и так оно и звучит…

Алексей: В конце концов мы приехали за город, в какой-то ДК, где должен был быть наш первый концерт, и ведущему надо было как-то нас объявить. Повезло, что он спросил у меня, и я сказал: группа «Оригами». На тот момент мне это название нравилось больше других.

Максим: А я был единственный в группе, кто был против этого названия.

Олег: Слово оно известное, но многие люди не знают ни что оно означает, ни даже как оно пишется. Некоторые пишут – «А-ригами».

Максим: Вообще я всем всегда сочиняю легенду, что мы все в детстве ходили в кружок, лепили бумажки, а потом вдруг решили играть рок.

Олег: Ну и Леха у нас из Владивостока, побывал в Японии.

Максим: Я уже и не помню, как мы попали играть в тот клуб. Какие-то знакомые, кто-то предложил… Клуб «Муха». Какая-то жопа на самом деле. Мы вышли из клуба – половина была пьяных, пришли какие-то местные, в шарфах «Зенит», с дубинами. Мы идем, а они нам – щас будем люлей давать. Мы такие – да вы че? Они – вы рэпперы. «Да какие мы рэпперы? Мы рок играем». – «У вас штаны широкие у всех». А потом менты двоих наших друзей забрали. Там стоит этот клуб, рядом дорога – и поле. Подъезжает ментовский бобик, их сажают в машину и уезжают. Я выхожу из клуба, спрашиваю: «Где они?» А остальные уже пьяные, мне говорят: «Уехали!» И показывают на поле.

Из текста песни «12 секунд»:

Всё 12 секунд назад было другим. Взрыв ярко-алым цветком пророс за окном, разрушая мой дом. Всё 12 секунд назад было другим, родным, живым. Взрыв ярко-алым цветком пророс за окном, разрушая всё своим лепестком. И все вопросы – зачем, ради чего, кому это нужно — уж точно не мне. Я не один такой, нас много, мы просто устали ждать очередного цветка за окном. Взрыв, смерть, 12 мгновений, и всё превратилось В НИЧТО. За что. За слово СВОБОДА в газетной статье. Стол, разрисованный детским мелком, отброшен ударной волной, навсегда. Всё, что здесь было, имело значенье, теперь лишь зола.

Ori-music-3

Санкт-Петербург, 18 мая 2007 года

Я сижу в кофейне в центре города с музыкантами «Оригами» – гитаристом Андреем, басистом Николаем Сочи и диджеем/вокалистом Димой «Fieldy». У всех троих парней – красочные татуировки, Сочи – весь в пирсинге. Мой первый вопрос музыкантам – как они начали играть эмо.

Сочи: Первый год мы вообще не знали, что такое эмо, тогда вообще мало кто знал. Потом появились какие-то группы у нас в России, и мы начали двигаться в эту сторону, потому что нам эта музыка очень понравилась. В то время появилась какая-то тусовка – всегда есть люди, которые первыми слушают всякую новую музыку. У нас была такая тусовка в Питере – мы, другие музыканты. Мы слушали The Used, Thursday. В какое-то время все мы начали это слушать и пытаться под этим влиянием что-то делать. Это все было на слуху, но не у простого обывателя, а у людей из музыкальной тусовки. Мы развивались, и это привело к популяризации этого стиля.

Андрей: Главное – чтобы нравилась музыка, чтобы она у тебя вызывала какие-то эмоции, а не чтобы она там была какая-то суперандеграундная.

Сочи: Вот, взять группу «Психея» – это такая «Нирвана» российской сцены. В принципе их лидер всегда показывал приверженность этой группе. Потом появились «Джейн Эйр», «Аматори», еще позже – «Стигмата», мы. В каждой волне – все больше и больше групп. Больше людей играют в группах, у них самих еще друзья, тусовка у каждой группы есть, вот и растет все это. И все узнают, Интернет доступен. Набери в Интернете слово эмо – тебе там куча групп, куча форумов.

Дима: За последние три-четыре года аудитория не только сильно расширилась, не только за счет того, что больше групп, что с ними друзья, а она просто реально молодеет. Если раньше средний возраст на наших концертах был восемнадцать-девятнадцать лет, то сейчас ходят – ну, не сказать «дети», потому что кому-то это будет обидно – но люди среднего школьного возраста. На форуме кто-то пишет – мне двенадцать лет, меня впустят в клуб на концерт? Человек, естественно, хочет выделиться. А в таком возрасте легче выделиться чем? Внешней оболочкой. Пойти купить краску черную за пятьдесят рублей, покрасить челку, сказать, что тебя никто не понимает, – это же очень просто. Найти таких же пару друзей лузеров – и вместе переживать. Все эти шаблоны вокруг эмо, что это чуваки, которые склонны к суициду, – я считаю, что это просто бред. Все эти разговоры хулиганов: «я не могу позволить, чтобы мой ребенок вырос таким вот гомосеком, чтобы он красил волосы, чтобы он себя убил, потому что он – эмо-бой». Тоже полный бред. Среди всей этой эмо-культуры гомосеков меньше всего, потому что там девочки очень-очень красивые. И весь этот внешний вид, позерство потому, что это девочкам нравится. Такие девочки, которым нравятся такие вот мужики, их там очень мало.

Я спрашиваю у парней, что они думают про всю эмо-культуру, сложившуюся вокруг музыкального стиля.

Андрей: Культуры нет как таковой, есть позеры, которых все видят. И именно отсюда идут все эти слухи про суицид и фиг знает про что. Есть музыканты, которые действительно знают, чем они занимаются, и есть люди, которые «тру», которые в теме. И их очень маленькое количество – таких людей. И они тоже одеваются ярко, накрашиваются, у них свои темы, свои «загоны». А вообще вся эта мода – я не считаю, что это плохо. Мне приятно смотреть на девушку с черными волосами, красиво, прилично одетую, чем на такую же девушку, но в каком-то грязном балахоне и с засаленными волосами. Но все равно, это – не культура, это – мода.