Получил наш строевой отдел приказ и призадумался. На подготовку около месяца. Стали строевики все курсы гонять – лучших искать. Отобрали. Сделали сборную-солянку из офицеров 1-го Факультета, затем «краснопогонников», вслед за ними «небеса-летуны», а замыкают «мореманы». Красивая группа получилась. На тренировочных маршировках вполне нормально топала. До последней репетиции. Дождь в ту ночь был страшный. По времени – снегу бы давно лежать, а Дворцовая в лужах глубоких.
Идут всякие училища – только буруны по лужам. Вода на брусчатке как горная река под строевым шагом пенится. Идет Академия – тишь да гладь. Строй «академиков» как по команде перед каждой лужей расходится и ее аккуратно обходит. А что – по воде мокро топать! Посмотрел на это командующий округом из своего кабинета, что прямо над аркой был, и в гнев. Ногами своими маршальскими по паркету топает и орет: «Чтоб этот позор мне столбом стоял – двигаться этим лекарям на параде категорически запрещаю!»
Говорят, что в шестидесятых запретили из-за того, что половина строя не в ногу шла. А вот в восьмидесятых из-за лужи – это точно. Нам приказ разъяренного командующего перед строем зачитывали.
И правильно. Традиция у нас такая – что касается «строевой», то не более чем в оцеплении постоять. Кстати, неплохо время проводили. Каждый сознательный курсант обзаводился пустым контейнером для донорской крови. Очень удобная штука! «Глюгицир», жидкость-консервант, сливается, в пустой пластиковый пакет наливают пол-литра водки, после чего вешают его на внутренней стороне шинели под мышкой. Никто не заметит. Пластиковая трубка выводится в рукав. На двоих курсантов в оцеплении достаточно одного пакета. Легонько прижимая пакет рукой, живительную влагу подают по трубочке через рукав прямо в рот замерзшему и жаждущему «оцепленцу». И греет, и веселит! Нет, в оцеплении определенно лучше, хоть и дольше.
НЕ ЧАЙ
На следующем семестре началась у нас трудная наука – оперативная хирургия и топографическая анатомия, или по-нашему «оперативка с топочкой». Этой кафедрой заправлял профессор, полковник медслужбы Нечай. Была у профессора Нечая одна привычка – он на своих лекциях всегда чаек прихлебывал из здоровой белой кружки. И был на той кружке красивый рисунок Петропавловского Шпиля и именная надпись с другой стороны – что-то мелкими буковками, а потом фамилия довольно крупно, так, что со скамеек в аудитории прочесть можно было. Мы на Факультете тоже чайком баловались. Правда, кружек с дарственными надписями у нас не было и чай мы хлестали из чего придется.
Учился у нас на курсе один курсант, Саня Хутиев, или просто Хут. Хут был мало известен за пределами нашего курса (исключая женские студенческие общежития Ленинграда). А профессор Нечай наоборот – был весьма известен – председательствовал он в каких-то высоких научных кругах, где всякие именитые хирурги ему свои докторские диссертации на рецензии посылали. Наверное в этих кругах профессору его знаменитую кружку и изготовили. Но вот однажды у Хута появилась точно такая же кружка, как у профессора Нечая. Да и на обороте этой кружки красиво написано «НЕЧАЙ». Правда, без мелкого текста. Хут эту кружку очень берег, сам чай из неё никогда не пил и никому не давал. Мы думали, что эту кружку ему сам Нечай подарил, или он ее как-то иначе у профессора надыбал. Ну и само собой разумеется, что такую реликвию беречь следовало.
Пошли мы как-то раз в Хутовскую комнату на вечернее чаепитие. Чаёк грузинский, батон с маслом, кусковой сахар-рафинад – всё как полагается. Народу человек пять-шесть собралось, на всех тары не хватает. Чай готов – ведерный кипятильник трёхлитровую банку до кипения быстро доводит. Как обычно, солдатским ремнём банку схватили, надо разливать. Смотрим, на Хутовской тумбочке кружка «Нечай» стоит. Заглянули в кружку, изнутри коричневый налет – значит, всё же Хут её использует. Самого Хута в этот момент на курсе не было. Он, как обычно, вечерами на стороне со студентками предпочитал рюмкой чая баловаться. А, была не была, наливаем чай в кружку «Нечай». В этот вечер многие из неё чайка попили.
Пришел с гулянки Хут. Увидел свою кружку на столе, хватает её и сразу чай в форточку выливает со словами, что ему эта кружка кружка срочно нужна и чай из неё пить нельзя. После этого берёт кружку и ещё что-то из своей тумбочки и идёт в умывальник. Мы думаем, во как Хут обиделся, даже чая допить не дал – наверное, пошёл свою реликвию отмывать.
Через пару минут возвращается Хут. Совсем не злой, вполне довольный. На морде написано, что хорошо погулял, явно давление в семенных пузырьках не мучает.
– Хут, ты уж извини, что кружкой Профессора Нечая попользовались.
Хут начинает ржать:
– Ну вы, мужики, даёте. Профессора Нечая! Ха-ха! Да я эту кружку за 30 копеек в Гостином Дворе купил.
– А надпись?!
– А что надпись? Я её на Микробах сделал – там есть такие буквы-переводилки, специально фарфор подписывать.
– Хут, а на хрена ты профессорскую фамилию написал? Писал бы сразу «Иванов, Начальник Академии», или лучше вообще «Министр Обороны!»
– Мужики, вы чё?! Какая фамилия?! Русским же языком специально для вас всех написано «НЕ чай».
– НЕ чай?! – и точно, «не чай», между словами места чуть больше, чем между буквами.
– Когда я с блядохода прихожу, то я в этой кружке в марганцовке член полощу!
Какое-то чаепитие стрёмное получилось, без обычного удовольствия…
Т.Т. БЕРЕЗОВ И Б.Ф. КОРОВКИН
Гулянки гулянками, но на втором курсе еще изучают биохимию, науку сложную. Формулки там – как карта города! На кафедре биохимии была одна женщина – доцент Инга Стефановна Гавриленко. И считался этот препод самым грозным. Курсанты её боялись, уж очень она любила отработками закидывать. Неизвестно почему ещё задолго до моего поколения к ней приклеилась кличка «Хромосома». Да и после нас никто её иначе как Хромосомой не называл.
Раньше начальником той кафедры был академик генерал Борис Фёдорович Коровкин. Как только мы пришли на биохимию, этот дядька ушёл в отставку и переехал в Москву. Но перед своим уходом умудрился одну вещь сделать – накатать новый учебник по биохимии в соавторстве с неким профессором Т.Т. Березовым из МГУ. Этот учебник вышел в середине семестра, был довольно толковым, и что самое ценное – последнее новьё, кладезь свежей информации. Хромосома своего бывшего шефа боготворила. Она нам постоянно рассказывала о его научных достижениях, заставила нас немедленно сдать старые учебники Збарского и немедленно получить новые. В её речи «учебник биохимии» означал учебник Збарского и иные пособия. Новый учебник она почтительно и несколько смешно называла «Тэ-Тэ Березов и Бэ-эФ Коровкин». Только так. И от нас требовала, что бы мы его также называли. И называли, чтоб не гневить Хромосому понапрасну.
Саня Потехин себя особо учебой не загружал. Биохимию Шура пролетал на предельно малой высоте – учил ровно столько, сколько надо для троечки, пусть даже с минусом. Вот как-то раз на занятии Хромосома что-то его спросила, и Шуриного ответа самую малость до этого минуса не хватает. Сидит Хромосома и думает – отработку ему влепить или всё же трояк. Тогда она задает дополнительный лёгкий вопрос: «Скажите, Потехин, что вы знаете об авторе нашего нового учебника?»
Шура ей и отвечает: «Да там два генерала. Известные учёные. Оба были начальниками нашей кафедры, где один и изобрел клей «БФ» – в любом магазине продается. А второй изобрел пистолет «ТТ», используется в Советской Армии как табельное оружие!»
А что, похоже. «ТТ» – Березов, и «БФ» – Коровкин.
ДВУХКОЛЁСНЫЙ ВЕЛОСИПЕД
«Двухколёсный велосипед» – так на биохимическом жаргоне связь орнитинового цикла с циклом трикарбоновых кислот Кребса называется. Схема реакций и ферментативных каскадов, громоздкая и смешная, – если расписать её на бумаге, то чем-то на велосипед похоже.
Уже под конец второго курса была у нас горячая пора на биохимии – подготовка к зачёту. Заходит доцент Хромосома в нашу лабораторию и спрашивает, нет ли среди нас хорошего художника? А у нас в отделении был такой курсант – Виталий Руденко, по кличке Батя. Он детскую художественную школу закончил, рисовал прекрасно – все стенгазеты и боевые листки на нём были. Наш «замок» сразу в него пальцем тычет: «Вот этот, Инга Стефановна, самый лучший мастер Факультета».
Хромосома тогда и говорит: «Мне надо к следующей неделе сделать плакат с двухколесным велосипедом. И чтобы было очень красиво – точно так, как картинка в одном американском журнале. Журнал и лист ватмана я дам, краски ваши. Так как это много времени займет, то к зачёту будет трудно подготовиться. Но если плакат будет красивым, то я вам зачёт без опроса поставлю! Понятно?»
А чего тут непонятного? Шара подкатила – зачёт на халяву! Батя согласен – несите свой журнал и ватман. В конце занятия Хромосома притащила бумагу и толстую подшиву забугорной периодики. С торца выглядывает газетный обрывок – закладка. Виталик это взял и пообещал к зачётному занятию всё в лучшем виде сделать.
Приходим на курс. Открывает Батя журнальчик там, где закладка. На одной странице красивая фотка спортсмена-велосипедиста, похоже, реклама поливитаминов. Мужик с напряженным лицом крутит педали навороченного спортивного велосипеда, от скорости все чуть смазано. На другой странице никакой картинки нет – начало непонятной научной статьи на английском языке, сплошной текст. Полистали мы эту статью. Статья огромная, страниц на сорок. В статье куча схем, биохимических реакций. Пролистали журнал до конца. Все схемки исключительно черно-белые, мелкими формулками, а занимают по целому листу. Цветные картинки только в рекламных вклейках. И кроме того велосипедиста, что на странице с закладкой, никаких больше велосипедов нет. Наверное, этот плакат Хромосоме для личных целей нужен – может, как молодая, на стенку у себя дома или в кабинете повесить хочет. Да как угодно, за зачёт по Биохимии для неё можно хоть голого мужика, хоть Мону Лизу скопировать.
Сел Батя за работу. Неделю ночами не спал, творил, как Репин. Крутой плакат отбабахал – повесь на стенку в любой студенческой общаге, все студенты обзавидуются. К назначенному времени приносит Батя на зачет свое творение. Заходит Хромосома и первым делом хвать свернутый плакат:
– Ну что, Руденко, хорошо получилось?
– Инга Стефановна, я старался, ночи не спал, но вам судить!
Хромосома разворачивает ватман:
– Товарищ курсант, вы перепутали. Вы мне свой настенный плакат принесли. Кстати, красивый. Немедленно идите на курс и принесите МОЙ плакат!
– Инга Стефановна, товарищ доцент! Это ведь и есть ВАШ плакат – тот самый двухколесный велосипед, полная копия со странички, где ваша закладка…
Хромосома берет журнал:
– Руденко, так вы что, настоящий двухколесный велосипед мне нарисовали? Вообще-то я думала, что вы догадаетесь по статье. Двухколесный велосипед вот!
С этими словами она показывает нам журнальную разворотку, где обе страницы пестрят формулами, замкнутыми в одну гигантскую схему… Хромосома плакат назад Бате отдала. И пришлось ему сдавать зачет на общих основаниях. С первого раза пролетел, потому как не готовился. Со второй попытки сдал. А плакат этот из комнаты в комнату кочевал до самого шестого курса, а перед самым выпуском мы его отнесли на третий курс и там у тумбочки дневального оставили в наследство подрастающим поколениям.
Всё же была мудрость в Уставе Вооруженных Сил СССР: «…Приказ командира должен конкретно объяснять задачу, поставленную перед подчиненным. Формулировка приказа должна исключать любую возможность двойного толкования».
ЗЕКИ-РЫЦАРИ
К середине второго курса Коля занялся наукой всерьёз и позвал меня помочь ему эту науку делать. Он, значит, будет специальный порошок перед вентилятором сыпать, а потом пробы брать с воздуха и поверхностей всего, что на складе лежит. Для каких-то своих расчётов надо было ему узнать, как быстро склад засрать можно и при каких условиях это лучше сделать. А мне надо было бегать с приборчиком, на часы с вертушкой похожим, скорость потока воздуха измерять.
Но было тут одно неудобство – очень уж пыльным эксперимент был. Даже ручка по бумаге писать переставала. Но это мелочь. Коля синих фломастеров набрал. На морду можно респиратор надеть, а вот как форму от этой пыли защитить? Пошли мы к Логвиненко, прапору-хозяйственнику с первого курса, просить б\у х\б, бывшее в употреблении хлопчато-бумажное обмундирование, или попросту старую солдатскую форму. Тот прапор только на первых курсах старшиной по хозчасти службу нёс, никуда из своей конуры, что в «Пентагоне», не высовывался. Зато его весь Факультет знал, да и он многих помнил, все через его каптёрку прошли. Логвиненко нашу просьбу выполнил, потому что Коля на первом курсе его правой рукой был – бельевщиком, постели и трусы перед прачечной собирал. Дал нам прапор два х\б, грязных, затёртых, рваных и без погон, зато идеальных по размеру.
Мы шинели сверху надели, бляхи на ремнях и сапоги почистили и вид стал у нас был весьма патрульнобезопасный, кроме разве что неподшитых подворотничков. Сели мы в трамвай номер пятьдесят и покатили от Финбана до самой Ржевки. Долго ехать. Приехали – ещё часа четыре пыль по складу гоняли, пока нас дежурный домой не погнал. Даже умыться не успели – чумазые как черти, и на х\б слой пыли. Мы решили, что шинели надевать не будем, чтобы не пачкать. Сели в трамвай на самые задние места. Время позднее, вероятность нарваться на патруль минимальная. Сложили мы шинелки под сиденьем, сидим тихо и от нечего делать себе руки синим фломастером разрисовываем. Под зековские мотивы – перстни, там солнце на фоне срубленных деревьев, змеи, ножи, надписи блатные. А фломастеры по цвету – натуральная татуировка. Короче, вид у нас стал как у уркаганов со стажем. Ещё и коротко подстрижены были.
Народу в трамвае немного, весь народ весьма солидный, в основном бабушки, а на самых передних местах две молоденьких девчонки сидят – или ещё школа, или максимум первый курс. Тихонько сидят, видно, боятся так поздно ехать. Вдруг вваливается какое-то подвыпившее чмо. Тоже молодой, явно вот-вот в армию пойдёт. Оценил ситуацию и давай бабушкам хамить, к девчонкам приставать. Мы далеко, он нас не заметил. Ну кто на «пятидесятке» ездил, тот знает, по какой глухомани, по каким промышленным районам этот маршрут проходит. Ни у девчонок, ни у бабулек и мысли нет, чтобы сойти. В трамвае хоть при свидетелях, какая ни есть защита. И хам это прекрасно знает и этим пользуется. Полез девчонок лапать, не то чтобы откровенное насилие, но смотрится гадко. Пора вмешиваться.
Коля встаёт, я за ним. Коля мне жестом показывает, молчи, мол, и следуй за мной. Подходим, где девицы сидят. Коля на гопника пальцы веером и скрипучим голосом медленно говорит, по-зековски, с придыханием: «Ну что ты тут тццянешь, фраер? Ну что ты весь на понтах, как на шарнирах? Что ты фуфло распустил, как говнило? А ну нитки с автозака скинул! Если мы с тобой до первой пересылки в этом тамбуре дочалимся, то там с нами пойдешь, поучим тебя кукарекать. Ты понял, без двух минут петух?»
Гопника как подменили. Я-то просто дылда, а Коля ещё и атлет. Два таких зека на одну его бедную попочку! Подходит он к трамвайной двери, срывая ногти, открывает щель и прыгает на ходу в ночь.
Тут мы всё возможное обаяние включили и культурно перед окружающими извиняемся. Извините, товарищи, за грубость и вульгарные слова, ситуация вынудила. Да только никто нам не поверил. Даже девчонки спасибо не сказали. Всю оставшуюся дорогу народ ехал насупившись и только в передней части трамвая, а мы в гордом одиночестве сидели сзади. Оно и понятно – держаться от зеков лучше подальше.
ПЕРВЫЙ ВЗВОД – ПЕРВЫЙ ПРЫГ
Наконец, этот семестр пролетел и мы сдали летнюю сессию. Эх, обычно такая вольница после экзаменов накатывает, но не сейчас. Сейчас у нас по расписанию прыжковая подготовка. Дело в том что мы первый взвод. А первый взвод – это группа подготовки врачей для ВДВ – воздушно-десантных войск. В этих войсках с самого момента их создания существует одно железное правило – прыгают все. От сопливого молодого солдата-свинаря до многозвёздного генерала, командующего этими самыми войсками, – парашют на горб и с самолета в бездну гоп! Исключений не бывает. Точнее, бывает, но нелегально и не так чтоб совершенно без прыжков. Нормальный десантник десантируется по нескольку раз в год, а тех, кто не прыгает, в ВДВ шибко не любят. Хотя если ты уже сед, лыс и многодетен, то прыгни в году пару раз, а остальные разы за тебя кто-нибудь постарается. Короче, отдай свой офицерский червонец (тогда столько за каждый прыжок платили), а потом стой себе на площадке приземления и тыкай пальцем в небо с радостным воплем: «О! Вон я полетел!». Нам до такой ситуации лет двадцать служить оставалось…
Итак, положено нам уехать на полтора месяца в настоящую десантную часть, там выучить нехитрое парашютное дело, сигануть свой первый раз, а потом, кто как… Кто не из ссыкливых, те и по три раза за день полетать умудрялись. По закону можно только два раза. Точнее, можно сколько хочешь, но больше, чем за два прыжка за день, не платили. Это если легально. А если за дядю, то он и платит. Получается не просто вшивые курсантские два пятьдесят, а еще и полновесная офицерская десятка сверху. А то и пятнаха, если дядя не жмот. Хоть и стрёмно чужой парашют на себя цеплять (пойми ты, как он его укладывал – видали мы, как асы купол в ранец ногами трамбуют), но всё равно прыжки мы полюбили – по нашим нищим меркам они были дельцем выгодным. Такими темпами на парашютиста-отличника можно было за неделю напрыгать. Положить в карман сотни полторы, а потом еще рисоваться хорошей цифрой на значке-парашютике… Вроде круто. Да только вся эта бравада возможна только после грёбаного первого прыжка! Вот уж поистине незабываемый миг…
Воеводой с нами едет добрый дядька Ридкобород. Фамилия такая у этого полковника с кафедры ОТП, оперативно-тактической подготовки или «тактики» по-нашему. У «полкана» значок на тысячу прыжков… Охренеть. Может, брак заводской, станок лишний нолик прилепил? Воевода классный, он уже лет десять как с первым взводом ездит. Курсантская молва его повадки разнесла – будет пить коньяк и прыгать столько раз, сколько самолёты летать будут. Запаску сам уложит, а основной купол заставит складывать курсанта – станет над душой и изготовится дать пинка, если что-то не понравится. Остальным ему заниматься особо некогда. Нас такой подход вполне устраивает.
Вот добрый дядька Ридкобород появляется перед строем:
– Ровня-а-асссь! Смирна-а-а! Поедем посредством автобусов. До вокзала. А там поедем посредством поезда. До Каунаса. А там поедем посредством машины «Урал» со срезанной кабиной десантного образца. До Пренаи. Повторяю для дураков: Литовская ССР, Каунасская Дивизия ВДВ, учебный парашютно-десантный полк, дислоцированный в посёлке городского типа Пренаи. Задачу уяснили?
– Так точно, товщ полковник!!! – рявкают тридцать глоток.
Посредством так посредством. Поехали в общем вагоне. Ридкобород полпути рассказывал всякие воздушно-десантные страшилки, в основном как парашюты не раскрываются, а мужественные воины-десантники с такой незадачей доблестно справляются в воздухе, приземляясь живыми и невредимыми, лишь слегка побледневшими, но готовыми к выполнению поставленной задачи в полном объёме. Нас такие рассказы почему-то никак не вдохновляли и нашего боевого духа не поднимали. По Ридкобороду же выходило, что настоящему десантнику парашют вообще не нужен – при желании и соответствующем моральном настрое с самолета и без него можно прыгать, а потом уже в падении что-нибудь придумать. Но потом Ридкобород ушел в вагон-ресторан, наказав нам вкушать выданный в дорогу сухой паёк, и мы вернулись к привычному делу – карточным играм, глазению в окна и попиванию припрятанных спиртных напитков. Что вернувшийся из вагона-ресторана полковник может это унюхать, мы не верили – после вагона-ресторана он если даже голову засунет в цистерну с медицинским спиртом, и то скажет, что пахнет гуталином от начищенных сапог.
В Каунасе оказались рано утром. Встречают нас двое офицеров-десантников – майор и капитан. Майор был тыловиком того учебного полка, а капитан офицером ПДС – парашютно-десантной службы. Эта та самая зверская служба, что непосредственно к прыжкам готовит. Офицеры перед полковником вытянулись как молодые, но Ридкобород, хоть дядька и дюже военный, но добрый и демократичный. Нам он офицеров представил коротко: «Сыны! Это ваша мама, а это вообще бог». Так и стали эти офицеры для нас Мамой и Богом.
Мучения начались часа через два. С Каунаского вокзала до Пренаи в открытом кузове «Урала» добрались за каких-то полчаса. Часть там стояла здоровая. Учили в той части сержантов-десантников, командиров самоходных артиллерийских установок. Была тогда такая алюминиево-титаново-магниевая зверюга, «Ноной» обзывалась. Самоходка не пойми какая. Не то супер-крупнокалиберный миномёт, не то короткая гаубица. Короче, резвая пушка на гусеницах. Стреляет чем попало, своего боеприпаса мало берёт, больше расчитывает на подножный корм – чего там десантники у врага захватить умудрятся. Кроме какой-то хитрой итальянской мины с электронным взрывателем сбоку, любой другой боеприпас приблизительного калибра к ней подходил. И само собой разумеется, сержант, сидящий в «Нонином» нутре, должен был быть немножко сверхчеловеком. А для этого парашютно-десантная подготовка в полку зашкаливала за все физиологические параметры вида Homo Sapiens.
Едва мы успели скинуть вещмешки и застелить кровати, как прозвучала команда Бога: «Шнурки! Предпрыжковая беговая подготовка двенадцать км! За мной строем бегом марш!» И всё радостно так, будто праздник какой… Кроссовки и кеды надеть не разрешил, заставил в сапогах бежать. Пробежали. У кого предынфарктное состояние, у кого пароксизмальная аритмия, у кого агонирующее дыхание Чейн-Стокса, у кого гипертонический криз, у остальных просто клиническая смерть. А Бог, улыбаясь, пошел пить коньяк с Ридкобородом – приезд обмыть. Да-а, были люди в наше время, как говорил один военный поэт, давно, правда.
Мама нам особо не докучал – выдал постельное бельё и прикрепил к столовой. Потом выдал парашюты, ботинки, шлемы и десантные комбинезоны. Потом мы ему в складчину купили пузырь водки, столько же коньяка и глиняную бутылку благородного Рижского Бальзама. При виде водки и коньяка Мама одобрительно крякнул, а вот при виде Рижского Бальзама лишь удручённо вздохнул – ох уж эти «шприцы», так их в Академии ничему дельному и не научили… А вот Бога спиртное не брало вообще. Наверное, постоянные прыжки с парашютом на печеночный фермент алкогольдегидрогеназу пагубно влияют. Слишком активно у таких спирт в организме перерабатывается. Мама, Бог и Ридкобород крепко квасили всю ночь, а буквально на следующее утро Бог приперся к нам бодрый и с радостным заявлением, что для курсантов-медиков утренняя зарядка отменяется. Понятно, мы заорали дружное «Ура!!!». Рано обрадовались – зарадка отменяется, а вместо нее вводится утренний час физических упражнений с последующей двухчасовой физической предпрыжковой подготовкой. Итого три часа вместо привычных тридцати минут. Но вставать надо, понятно, на два с половиной часа раньше…
Эх, забавное это дельце – предпрыжковая подготовка! Вначале просто садизм – бегать-ползать, приседать-отжиматься, прыгать-подтягиваться. Потом начинается садизм с извращениями. Бегать внутри шин, бегать по шинам. Бегать по бордюрам, положенным под углом в сорок пять градусов. Потом прыгать по бордюрным ребрам, да так, чтоб нога не соскальзывала. Потом зажать между ног три брусочка и прыгать с «третьего трамплина». Какой дурак обозвал эту этажерку из сварного уголка трамплином? И почему третий трамплин равен балкону второго этажа? А прыгать-то с него на обычную твёрдую землю, блин! Мы, будущие врачи, оказывается самых прописных истин анатомии не знаем. Например, поломать одну бедренную кость можно всего при усилии в 750 кг. А если ноги вместе и прыжок по технике – то уже шесть тонн надо. Правда, шесть тонн – это всего четыре секунды свободного падения, если парашют не раскрылся. Тут-то поломанные бёдра из ушей и вылезут.
Но вот физическая предпрыжковая подготовка кончилась и началась техническая предпрыжковая подготовка. То же самое, только вид сбоку. Маленькое отличие – есть «стапеля», «канатка», «лоппинг», «качели» и «вышка». На стапелях болтаешься как мешок с дерьмом, отрабатываешь поведение в воздухе. В общем, стапеля – это парашютные стропы на земле. Канатка даёт весьма приятные впечатления – этакий гибрид русской канатной дороги в Приэльбрусье и американских горок в Диснейлэнде, отработка навыков приземления при сильном ветре и большой линейной скорости парашютиста. Хотите испытать? Да запросто – спрыгните со скорого поезда задом наперёд. Или с самолета при взлёте, это даже вернее будет. Лоппинг – это устройство скоростного блёва. Этакое колечко, внуть которого надо залезать и пристёгиваться. А потом крутиться, пока рвотный рефлекс не подавит сознание. Третьесортное удовольствие. А вот вышка… Вышка – это кайф. Если бы за прыжки с вышки ещё и платили, то я бы до пенсии с этой громадины не слезал, прыгал бы без выходных. Мы на вышку лезли, пока позволял мышечный тонус в конечностях – под конец крупная дрожь в руках и ногах свидетельствовала о серьёзном переутомлении, дни напролет карабкаться по вертикальной лестнице тоже не шутка. Зато какое удовольствие от короткого мига свободного падения, затем аэродинамический удар, когда купол воздухом наполняется, а затем медленное парение! Хотя не такое уж медленное – прыжковая скорость приземления около десяти метров в секунду, как у чемпиона-спринтера. И если упадешь на бок, то как раз получается как с разбегу в стенку, мать её…
А самое главное дело – это укладка парашюта. Никто никогда не выпрыгнет из самолёта, не зная, как работает парашют. Это интересно – берёшь собственный купол, обрываешь контровку (веревочку, препятствующую случайному раскрытию), а потом двумя пальчиками без всяких усилий вытаскиваешь многометровую громадину, что будет держать тебя в воздухе. Простенькой парашютной технике начинаешь верить всерьёз. Сумка опечатывается, и если парашют укладывал сам, то причин для его нераскрытия в природе быть не может. Почему порой парашюты не раскрываются, разговор отдельный, но вообще-то там всё настолько примитивно и просто, что кроме как преступной халатностью подобные случаи и не объяснить. Такая вера в надежность собственного купола и побеждает 90% страха перед первым прыжком. На асфальтовом плацу растянули «столы» – длинные брезентовые полотна. На них разложили парашюты. Выровняли стропы, «расчесали», специальными вилочками разложили их по резинкам-гузырям. Затем аккуратными рюшечками уложили и сам купол. Засунули стабилизатор с маленьким вытяжным парашютиком в прочную авизентовую камеру, прицепили к ней карабин, который после прыжка остаётся на тросе в самолете, а вытяжной парашютик держит вас за шкирку стандартные три секунды, пока не раскроется главный купол. Проверили приборы-анероиды, что выпускают главный купол в случае ранения или контузии десантника. «Взвели купол на кольцо», но для верности подстраховались – автоматическая система раскрытия выставлена по давлению воздуха, сиречь по высоте, и по времени с момента отделения от самолета. Получается тройная страховка – ты сам и прибор два раза. Но правило железное – самое надежное всё же кольцо, его ты сам дёрнешь, а прибор всего лишь железяка, не ровен час заржавеет. Человеческий «таймер-секундомер» прост – бубни вслух мантру: «тысяча-один, тысяча-два, тысяча-три, кольцо!» Первое просветление наступает при раскрытии парашюта, второе – при приземлении. Накануне посвящения сон чего-то не идёт. Чаю много, что ли, выпили…
…На дворе поздняя ночь переходит в раннее утро. У дверей казармы тускло горит дежурное освещение. В проходе появляются Бог, Мама и дядька Ридкобород. Тихо совещаются о чем-то. Ридкобород достает обычную солдатскую фляжку. Товарищи офицеры по очереди прикладываются, морщатся, фыркают, занюхивают рукавом, утирают губы. Горяч, наверное, утренний кофе. Все они уже одеты в десантные комбинезоны, сразу и званий не различишь – в таких и генерала с рядовым неровен час попутать. Добрый дядька Ридкобород вдруг довольно громко заявляет, что он уже пару лет как в фуражке не прыгал. Надо бы ему сегодня в фуражке прыгнуть – пусть сыны учатся десантному делу, пока он жив. Ридкобород орёт «подъём», а потом объявляет, что настоящий десантник должен прыгать так, чтоб даже фуражка с головы не слетела. Начался День первого прыжка.
Завтрак – подостывший ужин из термосов, в такую рань в столовке ещё ничего не готово. Хорошо хоть зарядка отменяется. Парашюты еще со вчерашнего дня в стодвадцатый раз сложены-переуложены. Бегом на склад, хватаем их и по машинам. Едем на аэродром. Дороги ровные, кругом экзотика – Бирштонас, Трокай, Ганджюнай. Народец по советским меркам живет зажиточно. Мелькают западные хуторки, похожие на замки старые здания, а порой и сами замки, да и новые сельские домики выглядят весьма солидно, они частенько увешанны гирляндами плетистых роз и другими ботаническими красивостями, словно в каких-то субтропиках. Правда температура отнюдь не южная. В открытом кузове всё мгновенно покрывается знаменитой литовской росой, крупной и очень холодной, ехать становится зябко. Вообще здесь какая-то страшная насыщенность влагой, не зря местные офицеры шутят: «Если Москва – сердце нашей Родины, то Литва её мочевой пузырь». Сейчас, наверное, такое странно звучит, а тогда ничего, ухо не резало. Я не о мочевом пузыре, а о том, что Литву кусочком Родины считали. Может старые литовцы и не считали, а вот мы, да и многие молодые литовцы, искренне верили в незыблемость такого положения вещей. И не могли понять, когда бабуськи-аборигенки шипели нам в спину «оккупантас»…
Наконец, мы на летном поле. Кочек-то сколько! И трава по колено. Литовская роса моментально пропитала нас насквозь, такое чувство, что мы десантники-подводники, только что из морской пучины вылезли. И как с такого болота самолеты взлетают? Чёрт, не промочить бы парашют, вдруг не раскроется? Офицерам на росу плевать – они дают команду «парашюты в к
«Надеть парашюты!» Бог проходит по рядам, придирчиво проверяет, как подогнана подвесная система, целы ли контровки. Даже полковник Ридкобород и майор Мама смирно стоят в строю, где-то в серединке, в соответствии с весом. Сейчас капитан Бог главный. Чтобы вылететь первым, а потом наблюдать с земли приземление остальных, Бог прихватил с собой ранцевый рюкзак диверсанта, только вместо портативного ядерного фугаса в нем сейчас лежит обычная тридцатидвухкилограммовая гиря. После проверки полковник Ридкобород снимает шлем и надевает свою фуражку. Вот жулик – золотые верёвочки с козырька засунул себе в рот как удила. А мы то думали..! Хотя если ветром не сорвёт, то всё равно мастерство впечатляет.
«По самолётам!» Вваливаемся в знаменитый «Ан-2», тесный и грязный. Изнутри «кукурузник» похож на перевернутую лодку или мотоциклетную люльку, если в них прорезать окошки-иллюминаторы. Наше отделение из самых рослых-толстых, нам прыгать первыми, к нам же залазит Бог. Весело болтает с прапором-механиком, что будет работать у нас выпускающим – хлопать очередного прыгуна по плечу с воплем «Следующий! Пошёл!!!» Или давать пинка, если следующий отказывается пойти, куда его послали. От весёлой болтовни бывалых дядек наше настроение не улучшается. Руки слегонца дрожат и самопроизвольно ощупывают кольцо главного купола, кольцо запаски, аварийный нож-стропорез и новый автоматный патрон в кармане на счастье… Будто бы в этой пуле моя смерть, как в иголке у Кощея Бессмертного, и поэтому нераскрывшийся парашют не имеет никакого отношения к моему организму. Самолёт громко чихает, из его «горшков»-цилиндров фонтаном вылетают мелкие капельки авиационного бензина. Этот «дождик» густо окропляет крылья и стекла иллюминаторов, даже внутри самолёта начинает нестерпимо вонять топливом. Это уже авария или так надо?! И тут двигатель оглашает окрестности бодрым рёвом. Летун чего-то кричит по рации, потом даёт ориентировку выпускающему – до начала десантирования двадцать минут. Особо полетать не получится.
Самолёт трогается с места. О чёртовы кочки! Каждый бугорок своей задницей чувствуешь. Никакого тебе эффекта нежного взлёта, какой бывает на взлётной полосе в гражданском авиалайнере. Там слегка, нежно вдавит в кресло, и земля начинает бешено удаляться, как в кино. А тут самолётик скрипит и прыгает по полю, словно неуклюжая, укушенная слепнём корова. Скорость почти не растёт, растет только рёв двигателя и нестерпимый вой пропеллера. Вдруг тряска прекращается, и вы довольно долго не можете понять – это самолет выехал на кусок асфальта или же и впрямь оторвался от земли. Вместо двери водителькую кабину (если носовую часть можно назвать кабиной) отделяет ситцевая шторочка нараспашку. Через лобовое стекло видно, как на вас стеной несётся опушка леса. В такой ситуации действительно лучше бы взлететь. Словно прочитав ваши мысли, пилот тянет штурвал на себя, словно собираясь изнасиловать приборную панель. Самолётик идёт вверх, едва проскользнув над верхушками деревьев. Теперь сомнений нет – мы в воздухе. Высота растёт медленно, вскоре скорости совсем не чувствуется, хотя здорово чувствуются воздушные ямы и каждый самолётный манёвр. Чувствуются тем местом, на котором сидишь. Где-то внизу застыл городок Бирштонас, какие-то литовские хутора, леса, поля, извилистая река Нямунас-Неман и прочая лепота. Красота! Забыв на короткие мгновения, что скоро наружу, народ выворачивает шеи и таращится в иллюминаторы.
Мерзкий короткий гудок. Звучит противно, как пенопластом по стеклу. Мы цепляем карабины к выпускному тросу. Над дверью загорается «светофор». Был красный, а вот уже и желтый. Мамочки, это ж зелёный следующий! Выпускающий пристегивается специальным поясом и открывает дверь. «Высота стандартная – 800 метров». Ни хрена себе стандартная – до земли то как далеко! Да тут и без парашюта пока долетишь – проголодаешься. Морда у прапора становится как у убийцы со стажем, почему-то кажется, что прыгнуть самим он нам не даст, всех повыкидывает как котят. Самолётик ложится на крыло, закладывая вираж перед выходом на линию десантирования. Прапор тычет пальцем в Бога, показывает ему один, значит он первый, потом в Серёгу-Орела, он второй, потом в Шлёму, типа, третьим будешь. А мне, как блатной на разборках, всю пятерню к морде – да без тебя знаю, уж неделю как пятый, правда, прыгал только с макета в песочницу… Опять гудок. Теперь уже длинный и оттого ещё более отвратительный. Моя очередь. Зверь-прапор вроде пинка не даёт. Ласково так, по плечу ладошкой: «Пятый, пошёл!». Сгруппировавшись, с левой ноги, лёгким толчком…
Бля-а-а! Тыща-раз-два-три-кольцо! Провал. Если эти несчастные секунды вытяжной парашют хоть как-то тянул за шкирку, а стабилизатор худо-бедно обеспечивал положение ногами вниз, то сейчас все смешалось. Похоже, что кольцо ещё и кишки одновременно выпускает. Бум!!! А говорили, как на вышке. Ни хрена себе раскрывшийся куполок тормознул! А вдруг это не купол, а зацеп за самолёт? Как учили, посмотрим вверх. Не, вроде правда купол. Теперь осмотримся по сторонам. Подожди, рано по сторонам, а вдруг это облако было, а не купол?! Нет, точно купол. Вроде даже ровный. Теперь по сторонам. А вдруг только показалось, что ровный? Надо бы еще раз посмотреть, может уже стропы резать пора, жизнь свою спасая… Теперь уж точно – нормальный ровный купол. Три раза одно и то же показаться не может. На всякий случай осмотрим запаску. Вот она, висит на брюхе целая и невредимая. Руки подальше от её кольца, еще не хватало парашюты спутать. Смотрю вниз. Вон Шлёма летит, там Орел от восторга матюкается, а еще ниже Бог. Где-то чуть выше Миля русские народные песни во всю глотку поёт. Вот оно, счастье-то, какое, оказывается – это когда купол на месте.
Тяну за лямки свой парашютик-старичок. Говорили, таким образом модель «ДП-4» необходимо развернуть лицом по ветру. По-моему, тот, кто эту чушь написал, сам ни разу с этим «ДП-4» не прыгал. Как понять, куда этот ветер дует? Кто последним прыгает, тому хорошо – по лежащим на земле куполам можно направление ветра определить. Сейчас я его определить как-то совсем затрудняюсь. Будем считать, что ветер дует туда. Куда? Да хотя бы вон на те машины. Теперь скрестим руки и подтянем задние лямки, левую посильней, чем правую. Ой! Вроде скорость возросла и болтать начало. Не нужны мне такие качели. В народе подобное состояние называется мешком с дерьмом. Теперь я точно лечу на кучу военной техники. Ситуация мне перестает нравиться – прямо по курсу БМД, боевая машина десанта, выставила мне навстречу свою пушку. Если не расстреляет, то на кол точно посадит. С машины кто-то орет: «Чмо, ноги вместе! Обезьяна, сведи ноги! Чайник, сдвинь копыта!» Наверное, не мне, хотя похоже, что мне… Сам дурак! Видишь, я сюда падаю. Отъехал бы, что ли… Земля начинает нестись навстречу словно на экране управления крылатой ракетой, когда та выходит на цель – картинка больше, больше, больше… Шлёп! В БМД я, слава богу, промазал. Мягкое приземление, как учили. Ну, не совсем. Завалился набок, головой о землю. Зубами щелкнул так, что аж кровь на дёснах появилась. Хватаем лямки, гасим купол. Да почти и не тащило – вспаханная полоса на какой-то несчастный десяток метров. Хорошо, что купол на куст налетел. Теперь можно встать. Сдираю шлем. В груди восторг, в ногах дрожь. В голове одна мысль, достойная Будды, – Я ЕСМЬ!
Рядышком бухается Коля. Встаёт на карачки, растерянно трясет головой. Затем снимает парашют. Парашют его мало интересует. Как малое дитя он начинает прыгать на одной ножке, потом снова падает, обнимает землю, нюхает цветы, целует гриб-поганку. Хорошая штука жизнь! Наконец, все успокаиваются, заталкивают парашюты в сумки и идут навстречу выехавшим машинам. Мы ещё пару недель половим удовольствие от воздушно-десантного бытия, а оставшуюся жизнь проживём настоящими мужчинами, научившимися летать.
БОСЯК НА ОРИЕНТИРОВАНИИ
В последнюю неделю пришло нечто под названием «западный циклон». Литовское небо, и до этого не шибко отличавшееся голубизной, затянулось свинцовыми тучами. Тучи редко оставались без дела – основным их занятием было ронять тяжеленные капли холодного дождя. В наступившем безветрии эти водные глыбы, словно миниатюрные бомбы, летели строго вниз, а потом взрывались мелкими всплесками в образовавшихся повсеместно лужах. Когда капли попадали на пилотку, раздавался глухой звук и по лицу проливалась холодная струйка. Наш взвод опять превратился в тридцать три богатыря, выходящих из пучины морской. Наступила стойкая нелётная погода. В нелетную погоду полковнику Ридкобороду надлежало с нами проводить теоретические занятия и семинары. Но Ридкобород был добрый дядька – в нелетную погоду у нас сплошняком шли практические занаятия по военной топографии, ориентированию на местности с отработкой приёмов проведения малых диверсионных и разведовательных групп по тыловой территории противника.
Сразу после подъёма Ридкобород появлялся в расположении, затем туда подъезжал Мама на «Уазике». Ридкобород приносил карты и компасы, Мама привозил сухой паек. Взвод делился на рейдовые группы по три человека. Каждой рейдовой давали карту и маршрутное задание. Надо было найти на местности ориентиры и заложить там в указанных местах герметичные баночки, в которых лежал простенький рапорт с номером группы, описанием пройденного маршрута и хронометражом – временем прохождения ориентиров. Вернуться в часть до двенадцати ночи, дополнительное время – до двух, а до четырех утра период ожидания. А потом ЧП и розыски, если кто где заблудился. Но никто не блудил, и дядька Ридкобород с Мамой спокойно объезжали места вчерашних закладок и снимали рапорты. А потом они уезжали в какой-нибудь ресторан в Каунас или даже в Вильнюс и там, наверное, эти записки анализировали, проверяя выполнение поставленных задач. Понятно, что для нас вместо занятия получалось ежедневное увольнение на природу. Одно плохо – маршруты были длинными, и на них приходилось серьёзно бегать.
Наша рейдовая группа состояла из меня, Коли и Шлёмы. Вообще-то Шлёму звали Игорь Ламин, но как-то Ламин незаметно трансформировался в Шлёму. Шлёма был из Новосибирска. Отец его был доцентом-математиком, которого, как частенько случалось с интеллигенцией в расцвет социализма, вдруг обуяла страсть к природе. Так вот, доцент Ламин-старший наплевал на свой университский статус и ушел в тайгу охотником-промысловиком. И надо сказать, что таёжные навыки умудрился своему сынуле передать. Шлёма для нас оказался просто кладезем ценной информации, чукчей-зверобоем-следопытом. Он всё знал лучше аборигенов – где какая травка растёт, где какая зверюга пробежала. Так что наша группа не только всегда показывала отличное время и находила кратчайшие пути, но еще и с добычей всегда возвращалась.
Вначале мы шалили мало – наберем медку на какой-нибудь пасеке, надерем зелёных яблок, а то и спелой вишни или крыжовника с чьего-нибудь сада. Трясли раколовки и рыбацкие сети на Нямунасе. Сбор грибов, черники и дикой малины «шалостью» не считался, так как это была собственность социалистическая, а значит, общедоступная. Потом мы решили, что надо с начальства во всём брать пример, и стали прикупать на маршруты винца, а то и водочки. Однако бегать во хмелю тяжеловато. Поэтому мы старались по возможности использовать попутный, а то и не совсем попутный, транспорт. Лучше всего такси – на троих в складчину не дорого получалось. Можно было в рекордно короткие сроки сделать закладку, а потом спокойно идти в кино или на танцы. На танцах нас тогда местные совсем не обижали, да и трудно было обидеть эскадрон гусар летучих, которые сами кого-нибудь обидеть не против. К тому же десантура народ дружный, а их вокруг целая дивизия.
Накануне нам выпало бегать по болотам, устали как черти, да еще у Шлёмы БД совсем по швам расползлись. БэДэ – это вам не бидэ, это ботинки диверсанта. Добрый дядька Ридкобород на следующий день над нашей рейдовой группой сжалился и дал нам самый лёгкий маршрут. А Мама привез для Шлёмы совершенно новые ботинки. Мы обзавидовались, потому что остальные обуты были в списанное старьё. В новых ботинках и камуфляже Шлёма смотрелся как настоящий диверсант-разведчик. Получив задание, мы построились, козырнули, и Коля, как старший группы, резво скомандовал «бегом марш». Бежали мы метров сорок, до казармы. За углом казармы в тени была курилка, там мы и сели на лавочку неспешно обсудить предстоящий день. Бежать по указанному дядькой Ридкобородом маршруту мы единодушно сочли недопустимой глупостью. Решили бежать на автостанцию, откуда спокойно уехать в Бирштонас. Там сойти, пересечь лес, найти указанную поляну и дуб с дуплом. Туда заложить записку с теоретически просчитанным маршрутным хронометражом и вымышленным описанием. А потом… Потом мнения учёных разошлись. Коля предлагал пойти в какой-нибудь буфет, потом на лодочную станцию, а потом в кино на вечерний сеанс. Шлёма предлагал в кино не ходить, а прямиком завалиться на дискотеку в Пренайский дом культуры. Мне же было как-то параллельно – хоть на танцы, хоть в кино, хоть играем в домино. Кинули монетку, выпало танцевать.
На автостанцию мы прибыли без приключений. Посидели в кустах, пока мимо не проехал уазик с Мамой и Ридкобородом, потом вышли, за двадцать копеек с носа купили себе билеты, сели в атобус и поехали. Первая заповедь диверсанта – лучше плохо ехать, чем хорошо идти! Не доезжая пару километров до Бирштонаса, попросили водителя остановить, вышли посреди леса и взяли по компасу нужный азимут. По прямой до полянки получалось всего километров пять. Однако ломиться через буреломы и чащобы нам показалось неразумным, и мы выбрали облегченный вариант по грунтовой дороге. Получается на пару кэмэ больше, зато комфортней. Вышли мы на эту дорогу, и тут начался знаменитый литовский дождь. Дорога за минуты превратилась в заполненную коричневой жижей канаву. Если по такой часок пошагать, то танцы отменяются автоматически из-за непотребного внешнего вида танцоров. Шлёма же нас уверяет, что стесняться нечего – на обмундировании защитного цвета маленькая грязь не видна, а большая сама отпадёт. Вот только новые ботинки ему жаль. С этими словами он остановился, снял ботинки и повесил их на наш вещмешок. У нас был всего один вещмешок на всю группу, который мы несли по очереди. Так и пошел он дальше по этой грязюке босиком. Мы были не готовы повторить Шлёмин подвиг и разуваться не стали, но его ботинки несли безропотно.
Шел Шлёма, шёл, да стали у него наколотые стопы болеть. Бросил бы это дело в дикаря играть, обулся бы… нет, не хочет. Наткнулись на брошенную покрышку. Шлёма достал нож и сделал какие-то широченные и длинющие чуни, не то лыжи, не то сланцы. А в них еще хуже идти – и ногу трёт, и застревает. Но уж больно потешные говнодавы получились. Решили мы их с собой взять – ребят вечером повеселить, показать, какой Ламин индеец. Связали эти лапти-самопалы и тоже на вещмешок повесили. Идем дальше. Дождь кончился и всё заволокло туманом. Не так чтобы уж очень густым, но таким, что ориентированию не помогает. Пролетели мы полянку, вышли к ручью-оврагу. А на берегу ручья лужок и маленький хутор. На хуторке два крестьянина телка забили, мясо здоровыми кусками порубали и повесили под навесом, а сами спустились к ручью коровью шкуру отмывать. Им снизу нас не видно. Сразу так шашлыка захотелось…
Шлёма достал нож и инструктирует: «Если они назад пойдут, то кукуйте кукушкой, а я пойду немножко мяска умыкну. Я босой, литовцы по следам ни за что не догадаются, что это десантура шалила. Подумают, что бомжи». И нырь в крапиву. Хорошо, что у литовцев на этой фермочке собаки не оказалось. В момент Шлёма возник под навесом, подскочил к самой большой ляжке и отпахал первосортный кусище. А потом, согнувшись, как боец под пулями, побежал назад. Все вместе на дорогу выскочили, метров сто тикали по самой глубокой луже, чтобы не оставлять следов и по первому встретившемуся болотцу ушли в лес. Там встали, прислушались. Погони нет, да и вообще неясно, заметили ли крестьяне пропажу.
Оправдание стандартное – условия, приближенные к боевым, а в рейде десантура трофеем не пренебрегает. Мясо переложили в полиэтиленовый пакет. Мы всегда брали с собой кулёчки для подножного корма. Теперь дело за малым – определили по карте наиболее вероятные ближайшие огороды, чтоб шашлычок получился как положено – с кинзой-петрушкой, зеленым луком, редиской, огурчиком или что там попадётся. И печёная в костре молодая картошка на гарнир. Соль своя. Огороды оказались на опушке в каком-то полукилометре. Вегетерианской частью обеда разжились вообще без приключений – вокруг ни души, а саперная лопатка дело быстро делает.
На открытой местности переориентировались, взяли новый азимут и через полчаса уже сидели на нужной полянке. А вот и дуб с дуплом. Залезли в дупло – чёрт, там еще записка вчерашней группы не снята, значит, Ридкоборода здесь еще не было. Нам тут надлежит появиться не раньше четырех дня, а сейчас полдесятого утра. Делать нечего, придется ждать. Наблюдательный пост мы соорудили на старой вырубке, чтоб издалека увидеть подъезжающий «Уазик». Один сидит в засаде, двое отходят в лес и занимаются шашлыком. Запалили малюсенький костерок, засыпали его травой. Столб дыма идёт вертикально вверх, запах не разносится. Порядок, значит, можно и большой костёр палить. Ридкобород хоть вояка опытный, но вряд ли по дыму нас найдёт. Если только на дерево залезет… Свежие следы у дуба мы заблаговременно ветками замели и забрызгали водой из луж. Получилось довольно плохо, на «после дождя» не совсем похоже, но Шлёма там босиком походил, мол, какой-то местный босяк тут шлялся.
Разыграли на спичках, кому быть наблюдателем. Выпало мне. Залез я под елку, везде мокро, а на старой хвое тепло и сухо, как в палатке. В «амбразуру» под нижними ветками хорошо просматривается грунтовка – единственная дорога, по которой может ехать Ридкобород. Ждать пришлось не долго, вскоре на краю поля появился «Уазик». Дистанция вполне безопасная для предупредительного свиста. Я свистнул, в ответ два коротких свистка, сигнал принят. Теперь бегом в лес к полянке – уж очень интересно, как Ридкобород будет закладку снимать. Мы собираемся у заранее выбранного куста бузины, здесь нас офицеры ни за что не заметят. Раздается урчание «Уазика», ползущего по залитым ухабам, а потом не совсем стройная песня – луженные глотки полковника и майора орут на весь лес: «Парашютик мне напо-о-омнил над Россией облака…Эх, лучше нету войск на свете, чем десантные войска!» Теперь за следы можно не волноваться – «Уазик» шумно плюхнулся в лужу и, словно тяжелый крейсер, всё смыл громадной волной.
Офицеры остановились, вышли, сладко потянулись. Ридкобород полез в дупло, достал оттуда банку, извлек записку и принялся читать её вслух, нудно и монотонно, как пономарь. Однако концовка получилась весьма эмоциональной: «Уроды, чмошники, страусы с гнилыми организмами! Ну кто так в рейды ходит!?» Потом добрый дядька Ридкобород спрятал записку в планшет, и по его довольной морде было видно, что задание вчерашней группе зачтено как «успешно выполненное». Офицеры расстелили на капоте газетку, порезали колбасы и хлеба, достали по бутылочке пивка. Завтрак на скорую руку, похоже решили подзадержаться на нашей точке. Но тут потянуло ветерком, и, как назло, от нашего костра. Ридкобород повёл носом: «Чуешь, Саныч, тут недалеко какая-то гнида костёр палит. Не хочу место схрона светить – я этим дубком который год пользуюсь. Давай садись в «козла» да дёргаем отсюда! По пути покушаем». Начальство уехало, а мы с дружным хохотом высыпали на полянку. Нас обуяло забытое детское чувство, которое частенько возникает у пацанов в подобных ситуациях – мы наперебой принялись кривляться и передразнивать офицеров.
Костер уже прогорел, самое время в угли закопать картошку, а сверху повесить шашлык. Тут и солнышко выглянуло. Вторая заповедь диверсанта – лучше переесть, чем недоспать. Неспешно, плотно поели, сходили к ручью, почистились, подсушились. Опять смотались к дубу, заложили уже свою писульку. Всё, теперь можно спокойно выходить в цивилизацию. Вещмешок с «дарами природы» решено было закинуть в камеру хранения на той самой автостанции в Пренаи, что в пяти минутах ходьбы от части и откуда утром началось наше путешествие. Уже особо не скрываясь, мы пошли к ближайшей автобусной остановке. Расположение остановок и расписание автобусов мы знали – эта важнейшая развединформация загодя коллективно собирали, кропотливо записывали и наносили на карту. Потом эти карты кочевали на курс годом младше. У нас были записи предыдущих лет. Судя по этим записям, первый автобус должен был вскоре подойти, поэтому надо спешить. Подошла Колина очередь нести вещмешок. Пошли напрямки, через скошенное овсяное поле. Колкая стерня впилась в босые Шлёмины ноги, и тот обул свои лыжи-говнодавы. Последние сто метров уже бежали что есть мочи – к остановке подходит автобус, расписание за год не поменялось.
Запыхавшиеся, мы едва успеваем втиснуться. Шлёма лезет в переднюю дверь, а я с Колей в заднюю. У нас еще так-сяк, средняя лошадность, а впереди вообще давка старшная. Шлёма прыгает на ступеньки, и тут выясняется, что край его гигантской обувки на ступеньку поставить можно, а ноги – нет. Он скользит несколько раз, молотит ногами по ступенькам и наконец с грохотом плюхается прямо под набегающий народ. Безжалостные пассажиры лезут через его спину. Тут Игорь прыгает задом прямо в толпу и там застревает своей задницей. Теперь из дверей торчат его ноги в гиганских штиблетах-шинах. Непонятно, что там в зеркало увидел водитель, но он что-то быстро объявил по-литовски. Народ принялся гневно гудеть, с интересом посматривая на переднюю дверь. Тогда водитель с заметным акцентом объявил уже по-русски: «Вооеннный, заабери своего сома в дверь – твоя рииба наружу торчит!» Тут уже истошно завопила какая-то тётка-правдоискательница: «То не рыба, то у него такие ласты из колёс, он в них в автобус залез! Езжай, водитель, до пункта милиции, надо этого хулигана там сдать».
Обстановка опасно накаляется. В довершение мы замечаем, что прямо перед Шлёмой стоит здоровый десантник в чине старшего лейтенанта. Шлёма одет в форму, а мы с Колей уже военные куртки стянули и остались в разноцветных футболках, чтобы особо не светиться. Лейтенантище наступает Шлеме на край его «сланца», а самого хватает за шиворот. Шлема начинает жалобно оправдываться: «Товарищ старший лейтанант, я был на полевом занятии по топографическому ориентированию. Закладку ставил в болото. Чтобы не мочить ботинки, решил разуться, а когда вернулся, то увидел, что их кто-то украл. Пришлось из подручных материалов смастерить временную обувь. Вот с маршрута сошел, направляюсь в часть!»
Народ тут же переметнулся на сторону Игорька, стал орать на офицера и просить отпустить бедного солдатика. Рядышком едет какой-то русский мужик, он начинает гневно расспрашивать, как такое произошло. Другой мужик, уже литовский, начинает с ним спорить, доказывая, что литовцы такого сделать не могли, а обувку, скорее всего, спёрли русские. И тут этот литовец замечает Колю, за спиной которого болтаются армейские ботинки явно десантного образца. Литовец спрашивает Шлёму: «Соолдатас, у-уу тебя таакие виисокие боотинки были?» А потом указывает на Колю: «Воон он, воор!!! Я же гоовоорил, руусский!» К нам через толпу начинает продираться разъяренный громила-старлей. Ничего не понимающий водила останавливает автобус и на счастье открывает двери. Мы с Милей долго не думаем – выпрыгиваем из автобуса и даем стрекача от греха подальше. Через секунду десантируется Шлёма и шлепает своими покрышками нам вслед. Вдогонку что-то орёт высунувшийся лейтенант, но тут двери закрываются, и автобус отходит. Мы переводим дыхание, заставляем Ламина обуть его злосчастные новые БД и бредём назад к остановке ждать следующего автобуса.
ПРИКОПНИТЕ БАБКУ
Пролетела войсковая практика, мы вернулись в Ленинград. Завтара добрый дядька Ридкобород будет принимать устный зачет по парашютно-десантной подготовке, а сегодня делать нечего. Надо бы книжку читать. Но это лишнее – Ридкобород еще вчера вечером позвал Батю, нашего художника Виталика Руденко, и приказал ему каллиграфическим почерком подписать все зачётки. В графе «оценка» было велено написать «зачтено». А потом Ридкобород во всех зачётках расписался. Батя военную тайну в секрете не сдержал – срали мы теперь на этот зачёт. Больше никто ничего учить не будет. Будем гулять и к отпуску готовиться.
Тут к нам в комнату забегает взволнованный ленинградец Вовка Чернов. Чернов, курок третьего взвода. Он не десантник, но всё равно нам с Колей друг.
Мужики! Помогите прикопнуть бабку.
Чего?
Да дело тут такое… У моей бабушки есть подруга – в обед сто лет. Должно было быть. Померла она. Бабуська совсем одинокая, хоть и подружек куча. Но они там все – свидетельницы бытия Ивана Грозного, самые молодые – так Петра Первого. Короче, хоронить некому; нужна помощь, мужские руки. А кроме вас, никого нет. Мне мать пятьсот рублей дала, так что поминки с водкой гарантирую!
Поделиться книгой: