Не двинуться, не пошевелить рукой. Это — самое страшное, когда не можешь ничего — даже вздохнуть.

Бабочка? Ты еще здесь? Как ты близко, какая ты светлая! Рядом с тобой не так страшно.

Дотронуться?

Так это не бабочка! Диск — огромный, теплый, светящийся ровным солнечным огнем! Только прикоснуться рукой!..

[…………………………..]

Светло! Голубое небо, зеленые кроны… Светло!..

Успеваю оглянуться. Бабушка и дед стоят рядом, плечом к плечу, улыбаются, бабушка машет рукой. Справа от нее — маленький светловолосый мальчик. Шорты, белая рубаха с короткими рукавами, панама налезла на нос…

[…………………………..]

11. КАРТИНА

(Rezitativ: 0’44)

За рекою — пустырь. Даже странно! Чуть левее — высокие трубы заводов, правее и дальше — длинная шеренга домов. А в центре ничего, пусто-пустынно. Лишь огромное поле, залитое ярким летним солнцем.

И река — тоже огромная, от одного берега до другого никак не меньше километра. Серая вода, мелкая рябь, птицы в высоком голубом небе…

Река — плохо, совсем плохо, но, к счастью, мы не в городе. Точнее, в городе, но не в нашем. Значит, река — не помеха.

Гляжу на Л. Рискнем? Давно не был там, за рекой!

На тот раз мы встретились с Л не на знакомой улице, где гремят трамваи. Совсем другой район, совсем другой дом — блочная девятиэтажка конца семидесятых, безликая, скучная. Зато лестница в порядке — и квартира светлая, просторная, на окнах нет штор. Сегодня вообще очень светло, даже тени исчезли.

Л теперь выглядит совсем иначе. Никто бы ее не узнал — кроме меня. Она почти каждый раз другая, непохожая. «Там» такое наверняка удивит, «здесь» же — привычное дело. Иная внешность, и квартира иная, и голос. И даже имя.

[…………………………..]

— …Держись за руку! Крепче, крепче! Главное — захотеть! У меня всегда получалось.

Все действительно просто. Из нашего города можно легко уехать, если не ночь, конечно. Проще всего на машине или на мотоцикле. Но и на велосипеде можно, и поездом, и даже в автобусе. В автобусе порой бывает очень интересно, по пути встречаются новые, незнакомые города — огромные, ни на что не похожие. В одном из них я однажды задержался, и очень надолго.

…Надо бы туда заехать вновь, но «здешнее» время — дискретно, и пространство дискретно. Автобусная станция давно пуста, сквозь асфальт пробилась трава…

Но это — транспортом. А лучше всего — просто захотеть. Очень захотеть, представить место, куда надо попасть, закрыть глаза…

Ты-неспящий (я-неспящий!), завидуешь?

У нас с Л получилось с первого раза. И вот мы на набережной, впереди мост, за ним — бескрайнее поле-пустырь. Далекий город, где я бывал всего несколько раз.

Названия не знаю. И спрашивать не стоит — не услышу.

[…………………………..]

— Как много травы! Здесь, кажется, никто не бывает, Л! Чувствуешь запах? Да, я тоже…

Запаха «здесь» нет. Мне легче — я-неспящий сам себе подсказываю, напоминаю. Высокая, начинающая желтеть трава, синие цветы, редкие головки клевера…

За рекой сразу становится ясно, что мы не дома. У нас так не бывает, чтобы поменялось буквально все — и сразу. Наш город не рушится, он течет, плавится, медленно меняет форму.

Тут иначе, тут — все сразу. Вместо знакомого квартала в конце поля, куда мы шли, — нечто непонятное, огромное, врезающееся прямо в бездонное небо. Куда там нашему Зданию!

— …Очень жалко, Л! Там, за домами, был готический собор. Хотел показать, у нас такого нет. И здесь, выходит, уже нет.

[…………………………..]

— Да, тоже храм. Но, кажется, православный. Все равно, раз мы тут. Поглядим…

Да, очень жаль. Тот, исчезнувший собор я нашел совершенно случайно. В этом городе я бывал, но реку переходить не решался. Обычно жил рядом с главной улицей (с «их» главной улицей) в большой общаге, где всегда полутемно, где десятки коридоров, сотни дверей.

…В общаге я всегда забываю вещи. Вначале огорчался, потом привык.

Но однажды я вышел к реке — и увидел это поле, такое же, как сегодня — залитое солнцем, зеленое. А на главной улице шел снег, в общаге стало совсем мрачно…

Решился. И не пожалел. Теперь тем более не жалею, ведь собора, скорее всего, я никогда не увижу. Печально, такого «там», в неспящем мире, тоже не встретишь. Тонкий силуэт, словно вырезанный ножницами из полупрозрачной бумаги, невесомый острый шпиль, рвущийся к зениту, сотни скульптур и барельефов, разбросанных по поверхности стен… Храм был пуст, заброшен и по-особому гулок. Туда никто не заходил, но страха не было — внутри всегда светило солнце. Легкие лучи прорезали стекла витражей, в лучах танцевали пылинки.

[…………………………..]

— Ну, как тебе, Л? И мне не очень…

Не очень. Совсем даже не очень. Собор с острым шпилем исчез, исчезли дома вокруг, уступив место огромному православному храму. Стены в грубой цементной обмазке, чудовищный купол в темном золоте, неприветливые серые окна.

И сразу же стало темнее. Солнце скрылось за тучами, последний луч неуверенно коснулся тяжелого креста…

Креста? Но тут нет креста! На его месте нечто странное, незнакомое.

…Церкви снятся часто. И почти всегда — такие. Пыльные. Хмурые. Мертвые.

Без крестов.

Внутрь идти нельзя. Пальцы Л вцепились в мою ладонь, дрогнули.

[…………………………..]

— Это памятники. Просто памятники!

Я и сам слегка испугался. Показалось, на миг почудилось, что не памятники — надгробия. Такое бывает даже днем — земля неслышно колеблется, меняет форму, проступают еле заметные контуры… На этот раз обошлось — просто мы не сразу заметили.

…Одинаковые, каменные, недвижные. Застывшие лица, застывшие взгляды, еле заметные усмешки на сжатых губах. Долгий ряд — вдоль всего собора. Кто они? Отчего — на одно лицо? Ни надписей, ни дат. Стражи? Хозяева? Так и кажется, что каменные лики вот-вот дрогнут, живым огнем вспыхнут глаза…

Не стражи. Не хозяева даже. Владыки!

Я-неспящий наверняка посмеялся бы над этой каменной безвкусицей. Но «здесь» над таким не смеются. Тревожное в воздухе. Полуоткрытые двери собора, давно не мытые окна, тишина вокруг — и безмолвное воинство вдоль стены. Может, зря мы перешли реку?

— Их стало больше, Л! Вон тот, справа. Хорошо, что сейчас день! Ночью их ничем не удержишь. Смотри, кажется, двинулся…

[…………………………..]

Сейчас день, но день испорчен. Впрочем… Совсем рядом еще одно здание, на этот раз двухэтажное. И что там написано, у входа? «Музей одной картины»? Всего одной? Интересно!

Кажется, «там», у неспящих, такой музей действительно есть. Но где? Нет, не помню.

[…………………………..]

А вот рисовать «здесь», действительно умеют. Я-неспящий все удивляюсь, КТО сочиняет «тексты». Мне-«здешнему» иное интересно — КТО рисует? Оба «я» (и Джекиль, и Хайд) овечку на лугу изобразить не сумеем, а тут!..

«Там» я несколько раз пытался взяться за карандаш — срисовать кое-что по памяти. И этот, исчезнувший собор, тоже. Результат не помню, но вполне представляю.

И все-таки — КТО? Чей сценарий, оформление чье? ЧЕЙ мир? Я не мог его создать, он слишком совершенен. «Тот», неспящий мир, создали Бог и Эволюция, а этот?

Пойму ли я? Узнаю?

…Все, как у людей. Билеты, даже программка. То есть не программка, конечно — буклет. На русском? «Здесь» все говорят по-русски (во всяком случае, я всех понимаю), а вот пишут всяко.

По-русски. Эль Фано. «Процессия». Испания, конец XV века…

Эль Фано? Кто такой, отчего не знаю? Между прочим, первая «здешняя» фамилия, которую я мог повторить. Или что-то изменилось?

— Ну, Л, поглядим. Конец XV-го? Не иначе Акт Веры покажут. Хорошо, что мне никогда не снилась инквизиция! Да что с тобой?

Странно, я ее почти не вижу — Л стала прозрачной, призрачной, неслышной. Или это уже не она? Такое «здесь» тоже бывает. Люди исчезают, чтобы появиться вновь. Или не появиться никогда.

[…………………………..]

Я ошибся. Это не Акт Веры.

…В центре — страшная клыкастая морда. Рогов нет, нет и копыт, но кто он — ясно сразу. Такие же черные, с когтями и перепончатыми крыльями, заполнили, заполонили все пространство.

Процессия? Где же процессия?

Процессии нет — люди рассыпались по узкой улочке, зажатой между высоких безликих домов с бойницами-окнами. Хорошо одетые, с пухлыми щеками, с солидными животиками. Только что они чинно шли по улице…

Гроб? Почему гроб? И катафалк, и саван? Гроб опрокинут, саван брошен на булыжники мостовой, лошадей, впряженных в погребальные дроги, уже схватили под уздцы эти, чернокрылые. Их много, они всюду — ловят убегающих, волокут за ноги кого-то синелицего — не иначе главного героя церемонии. Чернокрылые хохочут, скалятся, они довольны, веселы, счастливы.

В чем же дело? Что там, в буклете?

…Можно не смотреть. Вспомнил.

Легенда — испанская или нет, не знаю. Если грешник продал душу Врагу, Тот явится за ним, за его хладным телом. Души, проданной души, Ему мало. Не спасет ничто — ни отпевание, ни святость храма.

Процессия шла по улице. Почтенные горожане провожали в последний путь такого же почтенного земляка. Кто он был? Меняла, купец, городской старшина?

Чернокрылые ждали. Дождались!

А молодец Эль Фано! Но ведь такого художника нет? Кто же такое создал?

…А это? Как же не заметил сразу? Над острыми черепичными крышами, над буйством злой силы, над ужасом грешников — радуга. Странная радуга!

Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан — Красный, Оранжевый, Желтый, Зеленый, Голубой, Синий, Фиолетовый. Семь. Семь цветов. Сколько цветов в настоящей радуге — той, которая «там», не помню, но здесь… Здесь их не семь, их… восемь! Под нижним — фиолетовым еще одна полоса.

Черная.

Радуга восьми цветов. Радуга с траурной каймой.

Я это уже видел.

12. ДОЖДИ

(Arie: 5’25)

[…………………………..]

Откидываю полог, подставляю, не глядя, ладонь.

Отдергиваю. Стряхиваю тяжелые капли.

Льет уже который день — когда как из ведра, когда мелкой сечкой, когда холодной дробью. Без перерыва, без просвета. Льет, льет, льет…

Полог палатки набух, провис, за пологом лужи, и на генеральской линейке — лужи, и флаг застыл половой тряпкой, которую забыли выжать.

Под стук дождя хорошо думается. И «там», у неспящих, и «здесь». Удается вспомнить многое, что в обычной суете не приходит на ум. Не из этой жизни — «здесь» забывчивостью не страдаю. Из «той», которую помню лишь обрывками. Ничего удивительного, я-неспящий тоже плохо запоминаю сны. То ли психика бунтует, защитный барьер ставит, то ли…

[…………………………..]

…То ли просто НЕ ХОЧУ помнить. Я научился забывать. Я очень хорошо умею ЗАБЫВАТЬ!

[…………………………..]

В палатке я не впервые, хотя прежде обходилось без дождя. Военные сборы — многодневная скучища, когда ничего не происходит, ничего не меняется, а до возращения домой еще так долго!..

Вот и первая проблема, первый предмет для размышлизмов — время. Точнее, Время. С большой буквы, так правильнее.

Я почти всегда знаю, что сплю. Исключения очень редки — и весьма забавны. Город тогда становится другим, появляются всякие незнакомцы и полузнакомцы, и начинается спектакль — шоу из жизни неспящих. То-то мой доктор Джекиль удивляется, когда привычный (ему привычный, ему!) мир вдруг начинает меняться на глазах, «дневной» грим исчезает…

Я тоже удивляюсь — пока не понимаю, что к чему. Иногда такое приятно, иногда не очень.

…Зато после могу представить, каково это — жить «там». Как по мне — не сахар. Бедный Джекиль, бедный я!

А то, чего еще не было? Почему я «здесь» такое вижу? Откуда? Нет, не вещие это сны — Время шутит. Опережает, отстает.

И еще — обидно. Ни разу не попадал в иную эпоху, в чужую жизнь. Хоть бы Варфоломеевская ночь приснилась, а лучше — прорыв дроздовцев к Харькову в июне 1919-го!