Нам не хотелось сразу возвращаться в душную комнату, поэтому мы стали ходить по деревенской улице, взявшись за руки. Становилось прохладно.

Мы заглянули в маленькое окошечко универсального магазина, продающего сувениры, и увидели множество «окаменевших» предметов, причудливых и мерзких одновременно.

Когда мы пошли дальше, я спросил:

– Скажи, почему ты хочешь отказаться от места?

– Мне казалось, я объяснила.

– Ты не сказала мне, чего ожидаешь.

Сери помолчала. Мы пересекли выгон у речки и смотрели с моста на темные воды, струящиеся под нами. Бриз шелестел в ветвях деревьев. Наконец Сери сказала:

– Мне самой еще не ясно, как я попала в Лотерею. Мое представление об этом противоречиво. Моя работа – помогать людям, подбадривать их и уговаривать пройти лечение в клинике.

– И многие нуждаются в подбадривании и уговорах? – спросил я, в душе сомневаясь в этом.

– Нет. Один или двое кандидатов тревожились, не опасно ли это. Им требовалось лишь растолковать, что это не так. Но моя работа – только убеждать, что Лотерея дело хорошее; понимаешь? А сама я в этом не совсем уверена.

– Почему же?

– Во-первых, ты самый молодой из всех выигравших, кого я видела. Всем другим было не меньше сорока или пятидесяти лет, а некоторые были еще старше. Из этого можно сделать вывод, что большинство выигравших находятся в преклонном возрасте. Если задуматься, получается, что в Лотерею играют только из страха перед смертью.

– Это понятно, – сказал я. – И, конечно, проект «Бессмертие» вырос именно из этого страха смерти.

– Да… но система Лотереи кажется совершенно беспристрастной. Когда я поступила на это место, то думала, что лечение проходят только те, кто болен. А потом я просмотрела приходящую нам почту. Каждый день мы получаем сотни писем от людей, которые лежат в больницах и молят о лечении. Но наша клиника не может принять и малую часть этих людей.

– А что вы делаете с этими письмами?

– Ответ тебе не понравится.

– Скажи!

– Отсылаем им формальный ответ и бесплатный билет ближайшего тиража. Но билет мы отсылаем только тем, кто тяжело болен и лежит в больнице.

– Это должно быть для них утешением, – сказал я.

– Но они надеются на другое! Такой вид отказа неприятен для всего бюро, но со временем привыкаешь, потому что это необходимо. Предположим, мы начнем лечить от рака всех… но дать бессмертие невесть кому только потому, что он болен? Ворам, взяточникам, моральным разложенцам – ведь они, как и любой другой, болеют раком.

– Зато это было бы гуманно, – сказал я, думая, что воры и моральные разложенцы тоже могут выиграть в Лотерею.

– Это невыполнимо, Питер. У нас в бюро есть брошюра, которую я тебе дам прочитать, если ты захочешь. В ней приводятся аргументы Общества Лотереи против всеобщего лечения. Существуют тысячи, может быть, миллионы больных. Клиника не может вылечить их всех. Лечение дорогое и длительное. Поэтому необходимо всякий раз проверять каждого в отдельности и отбирать достойных. Таким образом, число кандидатов в пациенты может превысить несколько сотен в год. Но кто должен производить этот отбор? Кто может решить, заслуживает ли один человек жизни, в то время как другой должен умереть? Некоторое время это может работать… но очень скоро кто-нибудь откажется от лечения, под влиянием пропаганды или из политических соображений. Те, кто получит это лечение, начнут продавать места – и вот уже вся система коррумпирована.

Я чувствовал кожу ее предплечья, пока мы рука в руке шли по деревенскому выгону. Кожа была холодной, я тоже озяб, и мы по молчаливому согласию пошли обратно, к нашей мансарде. Вокруг возвышались черные горы; все было тихо.

– Ты отговорила меня от лечения, – сказал я. – Не хочу иметь с этим ничего общего.

– Я считаю, что ты должен принять лечение.

– Но почему?

– Я же сказала, сама полна сомнений, – она замерзла. – Давай вернемся в дом, и я объясню.

После неожиданно сильно охладившегося высокогорного воздуха мансарда показалась нам очень теплой. Я коснулся стропил, потрогал тонкую дощатую крышу и почувствовал, что та еще излучает тепло, накопленное за день.

Мы сели на край кровати, очень стыдливо. Сери взяла мою руку и стала ласкать ладонью мои пальцы.

– Ты должен принять лечение, потому что Лотерея организована справедливо… Лотерея – единственное, что позволяет избежать коррупции. Прежде чем получить здесь место, я тоже слышала истории, которые ходят повсюду, – ты и сам знаешь – о тех, кто тщетно старается купить лечение за деньги, и так далее. Первое, что нам говорят, когда берут на работу в Лотерею, это что все эти слухи ложны. И даже представляют так называемые доказательства – общее количество сыворотки, которое можно синтезировать при максимальной производительности установок. Оно точно соответствует ежегодному числу выигравших в Лотерею. Общество чувствует себя обязанным вмешаться и изо всех сил старается убедить общественность… пока не начнет думать, что ему это удалось.

– А ему это удавалось?

– Так должно быть, Питер. Вспомни случай с Манкиновой.

Иозеф Манкинова был ведущим премьер-министром Багонии, одного из северных нейтральных государств. Ввиду стратегической важности своего положения, запасов нефти и того, что там пересекались важнейшие морские пути, Багония имела большое политическое и деловое значение, которое ни в коей мере не соответствовало ее размерам. Манкинова, политик из крайне правых, руководил Багонией за год до войны, однако двадцать пять лет назад был вынужден уйти, так как появились доказательства того, что он, используя политическое давление, добился лечения бессмертием. Веских доказательств тому, конечно, никто не представил. «Лотерея Коллажо» с возмущением и соответствующими упреками отмела обвинения, но вскоре при загадочных обстоятельствах погибли два журналиста, занявшихся расследованием. События, связанные с этим делом, ушли в прошлое, разразившийся тогда скандал, со временем забылся, а Манкинова, лишившийся своего места в правительстве, погрузился в личную жизнь. Но недавно, за несколько месяцев до того как я покинул Джетру, эта история снова всплыла. В нескольких газетах появились снимки, которые показывали Манкинову сегодня. Судя по тому, что он и сейчас выглядел не старше, чем в день своего ухода, подозрения были справедливы. Это был человек лет шестидесяти с небольшим, который выглядел на десять лет моложе.

Я сказал:

– Наивно верить, что такого не может быть.

– Я не наивна. Но число тех, кто может получить лечение, действительно ограничено, и каждый, кто получает главный выигрыш, а потом отказывается от него, делает возможными такие манипуляции.

– Теперь предположим, что я заслужил жизнь, а кто-то другой нет.

– Нет… это уже решает компьютер. Ты выиграл, на твой лотерейный билет пал выигрыш. Совершенно случайно. Поэтому тебе нечего сомневаться.

Я уставился на потертый матрас и попытался оспорить услышанное, но все, что сказала Сери, было уместно, и мои сомнения стали сильнее. Конечно, меня привлекала возможность длинной, здоровой жизни, и идея отказаться от лечения требовала от меня сил, которых мне до сих пор не хватало. Я был не Делуан, человек твердых принципов и неколебимой морали. Я, жизнелюб, хотел долгой жизни, и часть моего «я» никогда бы не смогла отказаться от этого. Но в то же время меня точило нехорошее чувство, для которого не было совершенно никаких оснований. Это просто ничего не значило для меня.

Я задумался о Сери. До этого мы были парой, которую жизнь случайно свела; малознакомыми людьми, которые переспали и, вероятно, не в последний раз, но при этом духовно никак не связаны. Возможно, наше влечение разовьется, мы будем жить вместе, узнаем друг друга и, может быть, влюбимся в традиционном смысле этого слова. Я попытался представить себе, что произойдет, если я пройду лечение, а она нет. Она – или какая-нибудь другая партнерша, с которой я свяжу свою жизнь, – станет неудержимо стареть, а я останусь неизменным. Мои друзья и родные будут подвержены естественному биологическому процессу старения, а я застыну в своем теперешнем состоянии. Окаменею.

Сери встала, разделась и пустила воду в раковине. Я наблюдал за ее стройной спиной, когда она мыла лицо и руки. У нее было стройное, уже знакомое тело, хорошо сложенное и гибкое. Я перевел взгляд со спины на плечи и улыбнулся.

– Почему ты так пристально рассматриваешь меня?

– А почему бы и нет? – спросил я в ответ.

Но думал я о другом. О том, какое я должен принять решение. Это был конфликт между сердцем и разумом. Я хотел следовать инстинктам, своим эгоистическим желаниям, но потом счел за лучшее забыть свои сомнения, поехать на Коллажо и получить бессмертие; мне также хотелось прислушаться к голосу рассудка, но я не сделал этого.

Затем мы снова оказались в постели. Сери лежала на моей руке, голова на моей шее, рука на моей груди.

– Ты хочешь ехать на Коллажо? – спросила она.

– Еще не знаю.

– Если да, я поеду с тобой.

– Почему?

– Я хочу быть с тобой. Я уже сказала, что отказываюсь от своего места в Обществе Лотереи.

– Это мне нравится, – сказал я.

– Но я хочу быть уверена…

– Что я пройду лечение?

– Нет… что ты, если это сделаешь, не будешь раскаиваться. Я не могу сказать почему, – она беспокойно заворочалась, оперлась на локоть и взглянула на меня. – Питер, в лечении есть что-то, что мне не нравится. Это меня пугает.

– Оно опасно?

– Нет, не опасно, никакого риска нет. Дело в том, что произойдет после. Я, собственно, не могу этого выразить.

– Нет уж, постарайся, – сказал я.

– Ладно, – ее губы коснулись моей щеки. – Когда ты прибудешь в клинику, тебе предстоит некоторая подготовка. В частности, полное медицинское обследование. Для этого тебе придется заполнить вопросник. В бюро мы называем его самым длинным формуляром в мире. В нем ты должен будешь дать сведения обо всем, что касается лично тебя.

– Итак, я должен буду написать нечто вроде автобиографии.

– Похоже, что да.

– Это я слышал еще в Джетре, – сказал я. – Что это будет вопросник, не говорили, только сказали, что перед лечением я должен буду написать полный отчет о своей жизни.

– Тебе объяснили почему?

– Нет. Я думал, это часть лечения.

– Это не связано с самим лечением. Лечение бессмертием не связано с лечением в обычном смысле этого слова – это нечто вроде очищения твоего тела со всеми его системами. Тело обновляется, память же при этом стирается. Ты потеряешь память.

Я ничего не сказал, только серьезно взглянул ей в глаза.

– Вопросник, – сказала она, – станет основой твоей новой жизни. Ты станешь тем, что напишешь. Тебя это не пугает?

Я подумал о долгих месяцах на вилле Колена в холмах над Джетрой, о своих стараниях рассказать правду и различных средствах, которые я использовал, чтобы найти эту правду, уверенность, что мне это удастся, и, наконец, чувство обновления, наполнившее меня после. В той рукописи, что лежала сейчас в номере гостиницы в Марисее, моя жизнь была описана так полно, как только это возможно в строгом смысле слова. Я уже был тем, что написал. Я стал плодом своего труда.

– Нет, это меня не пугает, – ответил я.

– Меня тоже, – сказала она. – Поэтому я хочу быть с тобой. По-моему, вряд ли можно утверждать, что пациент снова обретет свое «я» в полном объеме.

Я обнял ее, прижал к себе, и хотя она сначала сопротивлялась, но скоро сдалась и снова легла со мной.

– Я еще ничего не решил. Но думаю, что отправлюсь на Коллажо и приму решение там.

Сери обняла меня и ничего не сказала.

– Я сам должен решить, что для меня хорошо, а что – нет, – сказал я.

Спрятав лицо на моей груди, Сери пробормотала:

– Можно мне поехать с тобой?

– Да, конечно.

– Поговори со мной, Питер! Расскажи мне, кто ты, пока мы будем в пути. Я хочу узнать тебя.

Вскоре мы заснули. Ночью мне приснилось, что я вишу на тросе под водопадом, меня немилосердно мотает и раскачивает под падающими потоками воды. Постепенно члены мои застывали, дух захватывало, пока во сне я наконец не поменял позу и сон не кончился.

Глава десятая

В Шеффилде шел дождь. Мне предоставили маленькую спальню в передней части здания, и, когда я хотел, я мог оставаться там один. Иногда я часами стоял у окна и смотрел вниз, на крыши индустриальной застройки по ту сторону от нас. Шеффилд был ужасным, функциональным городом, чьи лучшие времена как центра горнорудной промышленности остались в далеком прошлом, теперь это была беспорядочная путаница городской застройки, которая на западе вгрызалась в центр Пеннси, а на востоке сливалась с маленьким городком Нотерхемом. В этой части Шеффилда и находился дом Фелисити и Джеймса.

Гринвей-парк был утопающим в садах чистым островком домиков на одну семью, окруженным мрачными предместьями. В центре поселения была оставлена свободная площадка с полморгена, засаженная молодыми деревьями, которую жильцы использовали для выгула собак. У Фелисити и Джеймса была собака по кличке Джаспер или Джаспербой.

С момента приезда меня одолевало угрюмое нежелание общаться. Я признал, что Фелисити доказала мне: в сельском домике Эдвина я вел жизнь, недостойную человека, и пришло время отказаться от этой жизни затворника; я стал послушным и проявил силу воли. Я знал, что во всем виноват мой болезненный интерес к рукописи, и поэтому старался выбросить ее из головы, но одновременно был убежден, что проделанная мной работа имеет решающее значение для точного определения моих чувств и что Фелисити силой увезла меня оттуда. Следствием этого был глубоко затаившийся гнев, и меня все время тянуло назад.

Я чувствовал себя в их доме инородным телом и от этой мысли о второстепенности испытывал ярость. Я не упускал ничего, замечал все. Мое критическое отношение распространялось на дом, на их привычки, их мнения. Мне не нужны были их друзья. Я задыхался от их близости, их обыденности, будничности. Я часто наблюдал как Джеймс, у которого уже отросло маленькое брюшко, ест, как вечерами он тренируется, желая избавиться от того, что приобрел. Я примечал что за телевизионные программы здесь смотрят, что за еду варит Фелисити, о чем болтают дети. Эти двое, Алан и Тамсин, некоторое время были моими союзниками, потому что со мной тоже обращались как с ребенком.

Я подавил свои чувства. Я попытался приспособиться к их жизни, участвовать в ней, выказать благодарность, которую мне полагалось испытывать, но мы с Фелисити просто слишком далеко отошли друг от друга. Все в моей жизни опротивело мне. Прошло много недель. Минула осень, пришла зима. Рождество оказалось короткой передышкой: дети стали важнее, чем я. Но в основном мы раздражали друг друга.

Каждый второй уикэнд мы в «вольво» Джеймса ехали по Херсфордширу в сельский домик Эдвина. Этих поездок я боялся, хотя Фелисити и Джеймса они, казалось, радовали. Фелисити утверждала, что эти поездки привьют детям любовь к сельской жизни и внушат уважение к природе, а Джаспер сможет вволю побегать.

Дом постепенно «принимал вид», как говорил Джеймс. Он часто звонил Эдвину и Марджи, чтобы сообщить им, что ремонт успешно продвигается. Мне все время приходилось работать в саду. Прореживать перепутанную чащу заслонивших все кустарников и относить сучья на кучу компоста. Джеймс, Фелисити и дети занимались внутренним ремонтом. Моя белая комната, которая со времени моего прошлого посещения не изменилась, первой подверглась их нашествию; кремовые стены создавали приятный фон для занавесей, которые Марджи описала Фелисити по телефону. Джеймс нанял местных электриков и штукатуров, а также сантехников, те привели в порядок электропроводку и канализацию, влажные стены скоро обрели тот вид, который отвечал желанию Эдвина и Марджи.

Однажды в выходные Фелисити, пока я работал по другую сторону дома, помогала мне в саду; она с корнями вырвала жимолость и бросила ее на огромную кучу, которая со временем перепреет и превратится в удобрение для сада.

Я сказал:

– Это была жимолость.

– Что бы это ни было, оно уже умерло.

– Растения сбрасывают листья на зиму, – сказал я. – Так предписала им природа.

– Тогда это точно не жимолость, потому что она вечнозеленая.

Я взял растение с кучи компоста и снова посадил, но когда через три недели мы возвратились, я увидел, что оно таинственным образом исчезло. Я был очень опечален этим актом вандализма, потому что любил жимолость. Я вспомнил, как пахли ее листья по вечерам, когда писал в своей белой комнате у открытого окна, и этот эпизод по-новому воздействовал на мою рукопись. Как только мы снова вернулись в Гринвей-парк, я достал рукопись из чемодана, куда ее спрятал, и снова начал перечитывать.

Сначала это давалось нелегко – я почему-то разочаровался в том, что написал. Казалось, фразы, созданные за недели работы над этой рукописью, то ли загрубели, то ли подпортились. Найденные мной слова, к сожалению, оказались только бледным отражением того, что я представлял себе. Более поздние страницы были лучше, но меня это не порадовало.

Я знал, что рукопись обязательно следует переработать еще раз, но что-то удерживало меня от этого. Вероятно, боялся того, что написал; едва я убрал рукопись в чемодан, я смог позабыть об этом, а Фелисити больше ни о чем мне не напоминала. Все говорили, что я полностью исправился.

Рукопись была напоминанием о моем прошлом, о том, чем я мог быть. Это представляло для меня опасность, это увлекало и будоражило, развивало фантазию, а вот реальность вызывала разочарование.

Я пристально посмотрел на не радующие меня страницы, разбросанные по полу в моей комнате, потом встал, подошел к окну, взглянул на город и на далекие Пеннины, а затем собрал страницы, разложил по порядку и убрал в чемодан. Весь остаток дня я простоял у окна, праздно теребя комнатные растения Фелисити, которые в плетеных корзинках висели у окна под потолком, и наблюдал, как в городе зажигаются огни, а Пеннины исчезают в дымке сумерек.

В начале нового года погода ухудшилась, а с ней и атмосфера в доме. Дети не хотели больше играть со мной, и, хотя Джеймс по-прежнему держался со мной дружелюбно, Фелисити держалась почти откровенно враждебно. За обедом она ставила передо мной еду в напряженном молчании, а если я был готов что-нибудь сделать по дому, говорила, что мне нечего путаться у нее под ногами. Я все больше времени проводил в своей комнате, где стоял у окна и смотрел на далекие заснеженные холмы. Цепь Пеннин была важнейшей частью моего духовного окружения. Детство в одном из предместий Манчестера: хорошие дома и улицы по соседству, сады поблизости от школы, но при взгляде на восток всегда волнистая линия Пеннин, темных и диких. Теперь я был по другую их сторону, но холмы остались прежними: дикая глушь, разделяющая Англию надвое. Мне казалось, что они символ нейтралитета, граница, отделяющая мою прошлую жизнь от настоящей. Может быть там, в узких извилистых долинах среди известняковых скал, карстовых воронок и горных пустошей есть отвлеченное указание на то, где изменилась моя жизнь? На таком маленьком острове, как Англия, передовом и цивилизованном, было мало разнообразия. Только море и горы, и Шеффилд был ближе к последним. Мне нужно было что-то очень простое, чтобы найти себя.

Однажды по наитию я спросил детей, посещали ли они когда-нибудь вершину Кастлтон глубоко в Пеннинах? Оказалось, нет, и они стали умолять родителей дать им возможность посмотреть на отверстие без дна, расщелину Голубого Джона и пруд, в котором вещи превращаются в камни.

– Это ты их научил, Джон? – спросила Фелисити.