Я открыл чемодан, достал оттуда проспект, пролистал его и просмотрел все иллюстрации. Это были фотографии внутренних помещений павильонов, ярко освещенных и без обитателей. На устланных циновками полах не валялись сандалии, на постелях не лежала одежда, на книжных полках не стояли пустые жестянки из-под пива. На сверкающих белых стенах не было ни пятнышка, ни царапинки.

Подписи под фотографиями гласили:

«…в каждом нашем Вы найдете находится все необходимое для описания вашей личной жизни, что является важнейшей составной частью вашего и только вашего лечения…»

Под этим подразумевался вопросник, о котором мне рассказывала Сери. Итак, я должен был написать все о себе, перенести на бумагу историю своей жизни, чтобы меня могли снова наполнить тем, что я изложил. Никто в клинике не мог знать, что я уже создал такое описание своей жизни.

Я ненадолго задумался о людях, которые прибыли на корабле вместе с нами: как они этим вечером сидят за своими столами, и каждый вспоминает свою прошлую жизнь. И спросил себя, что же они могли сказать о ней.

Вернулась заносчивость, которая появлялась всякий раз, как я думал о тех, других. Что я мог сказать? Во время работы над рукописью я смирился с открытием, что узнал о себе так мало интересного.

Может быть, именно поэтому я столкнулся с таким огромным объемом работы. Разве в конце концов не оказалось так, что правду лучше найти и выразить через метафоры, разве не самообман и самоприукрашивание оказались главными мотивами?

Я оглянулся на Сери, которая ссутулилась над журналом. Ее светлые волосы ниспадали вдоль шеи, скрывая лицо. Она скучала со мной, и ей совершенно необходим был отдых. В этом не было ничего странного: меня охватила одержимость собой, эгоистичное самолюбование, которое вкупе с многочисленными вопросами, роящимися вокруг моего «я» было невероятно трудно выносить. Моя внутренняя жизнь постоянно требовала внешнего выражения, понуждая меня все это рассказывать Сери. Я слишком много времени проводил в своем внутреннем мире; мне тоже надоело быть с этой девушкой, я хотел скорейшего завершения всего этого.

Сери не обращала на меня никакого внимания, когда я разделся и лег в другую постель. Потом она выключила свет и легла спать. Я еще некоторое время прислушивался к звуку ее дыхания, потом наконец заснул.

Посреди ночи Сери встала, подошла и забралась ко мне под одеяло. Она стала целовать мое лицо, шею и уши, и я проснулся…

Глава четырнадцатая

Утром, пока Сери принимала душ, пришла консультант. И едва ли не в первый миг мне показалось, что мои сомнения сошлись в фокусе, которым была она.

Ее звали Ларин Доби; представляясь мне, она предложила называть ее по имени и уселась за письменный стол. Сначала я был настороже, чувствуя за ней силу системы Лотереи. Она пришла консультировать меня, из чего можно было заключить, что она специально обучена убеждать таких как я.

Эта женщина средних лет, замужняя, напоминала мне мою первую школьную учительницу. Все это породило у меня сопротивление. Для нее, казалось, само собой разумелось, что я должен пройти лечение, а сам я оставался для нее всего лишь объектом, чьи сомнения и раздумья она читала точно открытую книгу.

Сначала все шло как обычно: Ларин расспросила меня о путешествии, какие острова я посетил и что видел, о моих впечатлениях. Я внутренне держал некоторую дистанцию, уверенный в своей новой объективности. Ларин была здесь, чтобы консультировать меня до и во время лечения и рассеивать появляющиеся у меня сомнения и страхи, чтобы я наконец принял решение.

– Вы уже завтракали? – спросила она.

Я ответил, что нет.

Она протянула руку за портьеру возле стола и достала оттуда телефон, о наличии которого я и не подозревал.

– Пожалуйста, два завтрака в павильон номер двадцать четыре.

– Можно заказать три? – спросил я.

Ларин вопросительно посмотрела на меня, и я коротко сообщил ей о присутствии Сери. Она изменила заказ и положила трубку.

– Это ваша близкая подруга?

– Довольно близкая. А что?

– Мы по опыту знаем, что присутствие сопровождающих лиц иногда бывает довольно мучительным для пациента. Большинство приезжают сюда в одиночку.

– Ну, я еще не решил…

– С другой стороны, присутствие доверенного лица может значительно ускорить процесс реабилитации. Как долго вы знакомы с Сери?

– Пару недель.

– Тогда она может помочь при реабилитации только очень условно. Так вы полагаете, что ваши сомнения не исчезнут?

Рассерженный прямотой вопроса, я не ответил. Сери оставалась в пределах слышимости, а я не видел, что могут дать этой женщине сведения о наших с ней отношениях. Когда я смотрел на Ларин, она казалась мне совершенно чужой. Сери завернула кран в душевой кабине.

– Хорошо, я поняла, – сказала Ларин. – Видимо, вам пока трудно доверять мне.

– Вы намерены анализировать мою психику?

– Нет. Я пытаюсь определить, чем смогу помочь вам позже, во время и после лечения.

Я все яснее сознавал, что мы только зря теряем время. Доверял я ей, или нет – другое дело; того, чего мне не хватало, здесь не было, это следовало искать во мне самом. Я больше не хотел того, что мне предлагала ее организация.

Сери вышла из душа. Она была закутана в простыню, на голове – полотенце. Бросив взгляд на Ларин, она прошла в другой конец павильона и откинула портьеру.

Зная, что Сери слышит меня, я сказал:

– Я хочу быть с вами откровенным, Ларин. Я решил отказаться лечения.

– Вот как? Понимаю. По этическим или по религиозным соображениям?

– Ни по тем, ни по другим… может быть, по этическим, – спокойствие, с каким я принял решение, и точные верные вопросы удивили меня самого.

– Было ли у вас это… э-э… чувство, когда вы покупали лотерейный билет? – ее тон был заинтересованным, но не любопытным.

– Нет, это пришло позже. – Ларин ждала точного ответа, поэтому я продолжил, почти подсознательно отметив, что она великолепно все понимает и выпытывает у меня ответы. Но это ничего для меня не значило. Теперь, когда я принял решение, я чувствовал сильное желание высказаться. – Я не могу точно описать, что это такое, просто у меня появилось чувство, что мне здесь не место. Мне постоянно лезут в голову мысли о других людях, которые нуждаются в лечении больше, чем я, и о том, что я его, в сущности, не заслужил. Еще я думаю, что впустую растрачу выигранное мной время жизни. – Ларин по-прежнему не перебивала. – Первые впечатления у меня появились вчера, когда мы прибыли сюда. Здесь как в больнице, а я не болен.

– Да, я знаю, что вы имеете в виду.

– Пожалуйста, не пытайтесь меня отговорить. Я уже принял решение.

Сери двигалась за портьерой. Я слышал, как она расчесывает волосы.

– Вы знаете, что вы непременно умрете, Питер?

– Да, но это мне безразлично. Нам всем придется умереть.

– Но одним раньше, чем другим.

– Мне почему-то кажется, что это неважно. В конце концов, я все равно умру, приму я лечение или нет.

Ларин что-то записала в принесенном с собой блокноте. Я усмотрел в этом признак того, что она не приняла во внимание мой отказ от лечения.

– Вы слышали когда-нибудь о писателе по фамилии Делуан? – спросила она.

– Да, конечно. «Отказ».

– Читали ли вы эту книгу в последнее время?

– Еще в школе.

– У нас здесь есть экземпляр, не хотите перечитать?

– Я не думал, что здесь используется такой подход, – сказал я. – Ведь нельзя сказать, что эта книга помогает лечению.

– Вы сказали, что не хотите, чтобы вас пытались отговорить от вашего решения. Если вы не готовы изменить мнение, тогда я, по крайней мере, хотела бы, чтобы вы убедились, что не совершаете ошибку.

– Хорошо, – сказал я. – Но почему?

– Потому что главный аргумент Делуана – то, что ирония жизни заключена в ее собственной природе и что страх перед смертью порожден ее необратимостью. Когда приходит смерть, пути назад нет. Поэтому в распоряжении человека сравнительно мало времени, чтобы удовлетворить свое честолюбие. Делуан доказывает – ошибочно, по моему личному мнению, – что только природа времени делает жизнь достаточно ценной, чтобы прожить ее. Когда жизнь удлиняется так, как удлиняете ее вы, то ее субстанция должна будет разложиться, и разложится именно то, что для вас является самым ценным. Делуан верно указывает на то, что Лотерея Коллажо не дает никакой гарантии от ранней или поздней, но настоящей смерти. Из этого он делает вывод, что короткая насыщенная жизнь гораздо ценнее длинной, но бедной содержанием.

– Я тоже так считаю, – сказал я.

– Итак, вы намерены прожить свою жизнь как обычно?

– Пока я не получил главный выигрыш, мне и в голову не приходило задумываться об этом.

– Что вы понимаете под нормальной жизнью? Тридцать лет? Сорок?

– Конечно, больше, – ответил я. – Это промежуток около семидесяти лет.

– В среднем – да. Сколько вам лет, Питер? Тридцать один, не так ли?

– Нет. Двадцать девять.

– В вашей биографии написано тридцать один. Но это не важно.

Сери вышла из-за портьеры, полностью одетая, но с влажными обвисшими волосами. Через плечо она перебросила полотенце, а в руке держала гребень.

Когда она присела возле нас, Ларин не обратила на нее никакого внимания, а достала из своей папки сложенный листок с компьютерным текстом и пробежала глазами первый абзац.

– Я боюсь, у меня для вас не слишком радостное известие, Питер. Делуан был философом, но вы поймете его дословно. Неважно, что вы говорите, инстинктивно вы понимаете, что должны жить вечно. Но факты, конечно, можно рассматривать и иначе, – она провела карандашом вдоль строчек. – У нас здесь вот что. Ожидаемая продолжительность вашей жизни, считая с настоящего момента, составляет четыре с половиной года.

Я посмотрел на Сери.

– Что за чушь!

– Хотела бы я, чтобы это было так. Я понимаю, что вам тяжело поверить в такое утверждение, но боюсь, что вероятность этого весьма и весьма высока.

– Но я не болен. Я никогда в жизни по-настоящему не болел.

– Медицинское обследование говорит нечто другое. В восемь лет вы были в больнице и лежали там несколько недель.

– Обычная детская болезнь. Нарушение деятельности почек, сказали врачи, но в конце лечения они заверили моих родителей, что все будет в порядке, и у меня с тех пор не было никаких проблем, – я снова, словно ища помощи, взглянул на Сери, а Ларин уставилась на меня.

– Когда вам исполнилось двадцать лет, вам несколько раз требовалась медицинская помощь. Вы страдали от головной боли.

– Но это же смешно! Это такие мелочи! Врач сказал, что это от переутомления. Я тогда учился в университете. У каждого хоть раз болела голова! Впрочем, откуда вам все это известно? Вы врач?

– Нет, только консультант. Если это такие пустяки, как вы говорите, тогда наш компьютер, вероятно, ошибается. Вы можете пройти обследование, если хотите. Во всяком случае, в настоящее время мы можем предложить вам это.

– Позвольте взглянуть! – я показал на листок. Ларин поколебалась, и я уж подумал, что она откажет мне, но потом она протянула мне через стол сложенный в несколько раз листок. Даже при беглом прочтении он был точен до мелочей. Дата рождения, родители, сестра, адреса, школа, медицинская помощь – там все было перечислено подробно. Кроме того, там было несколько неожиданных деталей. Список (неполный) моих друзей, мест, которые я посещал чаще всего, очень встревожившие меня данные о моем участии в выборах и о том, кому отдавал свой голос, состояние моего текущего счета. Подробности о политических симпатиях, которых я придерживался студентом, о моих связях с политической театральной группой и людьми, которые наблюдали за соблюдением соглашения о нейтралитете. Потом шел раздел, который компьютер назвал «Особые привычки»: что я чаще всего пил; друзья по политическим взглядам различного ранга; в своем влечении к женщинам я был склонен к непостоянству. Университетский преподаватель назвал меня «капризным и ненадежным», а один из моих первых работодателей сказал, что на меня можно положиться только на восемьдесят процентов; служба внутренней безопасности готова была взять меня под опеку «по идеологическим соображениям», потому что некоторое время у меня была связь с женщиной-эмигранткой из Клиунда.

– Откуда, к дьяволу, вы взяли все это? – возбужденно спросил я и скомкал листок.

– Это не так?

– Я этого не говорил! Но все так искажено!

– Однако факты переданы точно?

– Да… но здесь многое не упомянуто.

– Мы не запрашивали подробности. То, что вы здесь видите, – только данные из компьютерной базы.

– Такие досье есть на каждого?

– Не имею представления, – ответила Ларин. – Спросите у своего правительства. Здесь вы занимаетесь лишь продлением своей жизни, хотя эта дополнительная информация может оказаться небезразличной. Вы читали медицинские сведения?

– Где они?

Ларин встала и обошла вокруг стола. Она указала карандашом на одну из строчек.

– Эта строчка – кодовый номер. На нее не стоит обращать внимания. А вот здесь указана продолжительность вашей жизни.

Компьютер отпечатал «тридцать пять целых сорок шесть сотых года».

– Не верю, – сказал я. – Это, должно быть, ошибка.

– Мы ошибаемся нечасто.

– Что означает это число? Как долго я еще протяну?

– Оно означает наиболее вероятный по расчетам компьютера возраст, какого вы достигнете.

– Но что со мной? Я не чувствую себя больным.

Сери взяла меня за руку.

– Послушай ее, Питер!

Ларин вернулась на свое место за столом.

– Если хотите, могу получить медицинское заключение.

– У меня что-то с сердцем? Или еще что-нибудь?