– Ну что, сука, бля, повеселились? – скупо пожурил Шамаш Мардука и Гибила. – Что, довыкаблучивались, говнюки, мудилы грешные? Давайте, давайте, такую вашу мать, скоро, блин, так вашу и не так, не до того станет.

– А что такое? – насторожился Гибил. – Грядут какие-нибудь перемены?

– У папаши своего спроси, принца, – отмахнулся Шамаш, – а мне с тобой, тупоголовым, общаться нечего. Что ты, что братец твой как есть карпы Ре отмороженные. Белоглазые. Ну ты смотри, гостевой сервиз на сто пятнадцать голов…

– Да ладно, пернатый, не серчай, будет тебе компенсация, – приосанился Энки и шепотом, но так, чтобы Нинти услыхала, сказал: – Ты ведь знаешь, я всегда плачу по счетам.

– А пошел бы ты, – огрызнулся Шамаш. – Вначале в душу наложил дерьма, а потом в жопу лезешь с компенсацией. Эй, Нинурта, брат, двинули отсюда.

– С удовольствием, – кивнул Нинурта, с лязгом убрал палаш, глянул с презрением на мессиу, и они с Шамашем двинули в космопорт.

Там их уже ждал дежурный планетоид – прогулочная, для вип-персон, шикарная четырехместная посудина.

– Размножаться и здравствовать! Внимание и повиновение! – пилот, даром что пернатый орел, вытянулся, замер, выполнил большой респект, крепкое скуластое лицо его выразило почтение. – Прошу на борт. Куда изволите?

– На орбиту давай. К звездолету поближе, – распорядился Шамаш. – Но без суеты, без вошканья, на цырлах. И заходи со стороны Солнца. Реклама нам сейчас ни к чему.

– Внимание и повиновение! Есть заходить со стороны Солнца, – бодро отреагировал пилот и принялся вводить в ГЭВН данные. – Чтоб никакой рекламы.

– Ну вот и молодец, все схватываешь на лету, – веско одобрил Шамаш, расположился в кресле и глянул с усмешкой на Нинурту, тоже устроившегося по-соседству. – Мой лучший ученик, ас. Может как угодно – и на честном слове, и на одном крыле. Мастер, виртуоз, рулит играючи. Гм. А у тебя очко-то не играет? Ведь можем и не вернуться.

– Можем. – Нинурта зевнул, с юмором оскалился и сладко потянулся, устраиваясь в кресле. – Только не играет. Насрать.

В голосе его слышалось полнейшее равнодушие, будто бы не собирался он под жерла лучеметов. Пожил, пожил, посмотрел на этот мир. А потом, аннигиляция – это совсем не больно.

– Это хорошо, если не играет, а еще лучше, если насрать, – одобрил Шамаш, с пониманием кивнул, а ГЭВН тем временем объявила готовность, и ас по громкой связи возвестил:

– Генералы, внимание. Пошли на взлет.

С легкостью, без труда, без шума, пыли, вони и гама, даром, что ли, планетоид был для вип-персон, качественный, с форсированными двигателями. Да и пилот был стопроцентный орел, которому и гравитация, и турбулентность это так, тьфу. Мощно ввинтились в атмосферу, миновали плотные слои и мастерски, описывая сложную кривую, вышли в околоземное пространство. Внизу величественно плыла внушительная голубая сфера, сзади, в кормовых иллюминаторах, буйствовало, исходило светом Солнце. А вот что там делалось впереди, по курсу, среди равнодушных звезд? Нинурта и Шамаш гадать не стали, дружно поднялись, прошли на нос, в рулевую рубку.

– Ну, пернатый, как дела? Так, так, так. Ну молодец.

Рулевой действительно делал все, как надо – двигался по инерции, со стороны Солнца, на связь не выходил и радары не включал. Четко выдерживал генеральную линию в том верном направлении, что реклама не нужна.

– Ну что, будем посмотреть в отраженном излучении? – не то чтобы спросил – законстатировал Шамаш, Нинурта кивнул, и орел включил телескоп обзора – мощная пейсовская оптика сразу сократила расстояние, приблизила звезды и показала звездолет, отсвечивающий на Солнце. Рядом с ним – не с Солнцем, со звездолетом – занимал орбиту искусственный объект, тоже отливающий парадно и призывно, словно вылизанные с душой муркотовы яйца. Расстояние между ними – не между яйцами, объектами – по космическим масштабам было ничтожно несущественным, настораживающе интимным, вызывающим ассоциации о дешевых домогательствах. Впрочем, это кому как…

– Да, линкор в натуре, – глянул в окуляр Шамаш, выругался, тронул кнопку фокусировки. – Похоже, четвертая серия, проект Z.

– Она, она, родимая, правду речешь, – похвалил его Нинурта. – Да, бля. Это очень хорошо, что мы идем тихо, мирно и со стороны Солнца. А то бы…

Он не договорил. Пространство вокруг звездолета вспыхнуло, окрасилось в немыслимые цвета, лилово заискрилось мириадами молний. Казалось, что оно вот-вот взорвется.

– Двигатель! Они пустили главный двигатель! – бешено заорал Шамаш и тоже замолчал, замер, утратил на мгновение дар речи. Было с чего. Пространство действительно взорвалось, вспыхнуло, трансформировалось в плазму, породило огромный огнедышащий шар. Это звездолет, стремительно ускорившись, врезался на всем ходу в днище линкора. Какая там активная защита, какая силовая броня, какая превентивная атака бластерами, какое что… Вспыхнула новая звезда, на миг всколыхнула вакуум и сразу же погасла, сгинула, исчезла, не оставив и следа. Казалось, что не было ни звездолета, ни этого чертова линкора, ни жизни, ни ануннаков, ничего. Лишь скучный отмороженный вакуум да блестки равнодушных звезд.

– Утес!

– Кореша!

– Утес!

Вздрогнули, закричали судорожно, всхлипнули Нинурта и Шамаш, вытерли нежданную слезу и хором приказали рулевому:

– Полный ход. Радары включить. Может, кого и пронесло.

Ну да, надежда умирает в муках – последней.

– Внимание и повиновение! – выдохнул орел, резко встрепенулся и, едва включив станцию слежения, не сдержал эмоций. – Есть! В секторе 4 Б. Малая неэкранированная среднелетящая. Так это же…

– Я что, по-твоему, слепой? – перебил его Шамаш. – Или, может, грамоте не обучен? Вот же, по-ануннакски написано: малый хрональный супербот внесерийной постройки, эксклюзивная модель. Порт приписки неизвестен, характеристики отсутствуют, зарегистрирован на общественный фонд «Мы и родная Кассиопея». А кто на таком у нас летает? Ну конечно же, Исимуд. Черт! Только вот куда он держит курс? Похоже, куда-то не туда, в другую сторону, налево. Ладно, сейчас узнаем. – И Шамаш, не мудрствуя, активировал связь: – Эй, борт 7-40, вы там как, крепко ударились головками? Земля вообще-то в противоположной стороне.

Ответом его не удостоили, повисла тишина, а хронобот знай пер себе конкретно не туда, как видно, направляясь к хрональному Туннелю. Причем он двигался как-то странно, вызывающе, в шокирующей манере – по дуге. Чувствовалось, что пилотирующий его хорошо ударился головкой.

– Эй, борт 7-40, с вами говорит командный пункт, – живо взял инициативу в свои руки Нинурта. – Приказываю немедленно остановиться, заглушить турбины и ждать проверяющих. В случае отказа, квалифицируемого злостным, все пойдете под трибунал. Повторяю, это командный пункт…

Да, сколько тысяч лет прошло, а как был Нинурта солдафоном, так им и остался. Причем повысился в чине, дослужился до маршала. Однако, что удивительно, его приказ подействовал, пусть и частично. Хронобот вдруг замедлился, разом сбавил ход. Правда, останавливаться не стал – сделал реверс и отозвался мрачным голосом Тота:

– Эй, проверяющие хреновы, расслабьтесь. Наш статус восстановлен, никто никуда не едет, все живы и здоровы. Куда прикажете садиться?

– В Сиппар давай, – вклинился в общение Шамаш. – Уж там вас встретят. С песнями. Сейчас распоряжусь. – Выругался, как обычно, покачал головой и с улыбкой облегчения посмотрел на Нинурту: – Ну дела. Ты что-нибудь понимаешь, фельдмаршал?

А дела на хроноботе обстояли вот как. Где-то минут сорок тому назад на его борт поднялись Тот, бандиты, главмех и Исимуд. Настроение у всех было еще то – они только что навечно попрощались с Аном. Однако нужно было настраиваться на жизнь, и Тот подался в грузовой отсек, где изготавливались к вояжу, а вернее, к худшему простые путешествующие массы: рядовые игиги, непернатые орлы, анунначки с хозблока, кормобазы и из обслуги.

– Братья и сестры, – сказал он. – Настала минута испытаний. Ровно через двадцать минут нас со страшной силой выкинет в пространство, так что не забудьте о законе инерции, устраивайтесь поудобней и держитесь покрепче. Ну все, в добрый путь, и да поможет нам Бог. Так-с, сверим часы. Гм. На моих без двадцати восемь. – Он вытащил свой кубаббаровый хронометр, поставил нулевой отсчет и поспешил на верхнюю палубу, где находился пассажирский салон. Там все было окутано аурой беды – женщины сдерживали всхлипы, мужчины катали желваки, дети в страхе прижимались к взрослым, боялись разговаривать и пускали слезу. Братва, не мудрствуя лукаво, играла на баянах, орлы, пристегиваясь покрепче, готовились взять старт. Стояла какая-то тягостная, панихидная, убивающая наповал тишина. Зато из-за дверей руль-рубки доносилась громкая, на непонятном языке гортанная речь – ры-ры-ры, бу-бу-бу, хы-хы-хы, густо приправленная и весьма-весьма знакомыми ануннакскими матюгами. Собственно, это и были родные матюги, слабо разбавленные чужой речью.

«Во дают», – удивился Тот, оторвался разом от созерцания безнадеги и поспешил в рулевую рубку, благо, время еще терпело, а дверь была не заперта. Внутри имели разговор дуэтом – не только громко, но еще и крупно, совсем не по душам.

– Ах ты сука, бля, пидор гнойный, гандон штопаный. Ры-ры-ры, бу-бу-бу, хы-хы-хы, – говорил Исимуд, и маленькие прищуренные глаза его блестели от праведного гнева. – Падло позорное, ложкомойник хренов, вонючий необрезанный поц. Ры-ры-ры, бу-бу-бу, хы-хы-хы. Такую твою мать!

– Тем же концом вас, рабби, в то же место. Сами вы пидер гнойный и гандон штопаный. Ры-ры-ры, бу-бу-бу, хы-хы-хы, – с чувством отзывался Хурдонай, сплевывал сквозь зубы и тряс могучим кулаком. – А пошли бы вы, рабби, куда подальше в манду. Хрен вам, рабби, большой и толстый куда не надо. Ры-ры-ры, бу-бу-бу, хы-хы-хы.

– Никак проблемы, ребята? – послушав, спросил Тот и вытащил из кармана свой хронометр. – Решайте быстрее, скоро на взлет.

До старта оставалось четырнадцать минут. Но это, конечно, если в идеале.

– Этот поц не хочет брать курс на Землю, – усмехнулся Исимуд, вернее, не усмехнулся, а нехорошо оскалился. – Говорит, что видел все это в гробу и в белых тапках. Говорит, что нужно рвать когти.

– И говорю! – пролаял Хурдонай. – Если все сейчас будет хорошо, то потом, такую мать, будет плохо. Хрональный сублинкор не пенис моржовый, его будут искать, а найдут, в конце концов, нас. Нет, нет, надо рвать когти. Куда-нибудь подальше, в другую метагалактику…

– Ладно, ладно, будет день, будет и пища, – с крайним дружелюбием и тактом заметил Тот. – Остыньте, ребятишки, сдуйтесь. До всего хорошего еще дожить надо. Неизвестно еще, как мы вынесем ускорение, разблокируются ли системы, запустятся ли двигатели. Расслабься, корешок, – подмигнул он Хурдонаю, – устройся поудобней, вспомни свою бабушку, может, даже успеешь, если постараешься, подрочить. А я, пожалуй, братцы, составлю вам компанию. Уж больно вы мне нравитесь, да и плацкарты у вас первый класс. – И Тот с комфортом устроился рядом, в кресле третьего пилота. – Ну вот, шик, блеск, красота. Полная гармония. Все в этом мире, ребята, начинается с жопы. Тэк-с, сколько там у нас натикало? – Он глянул на хронометр, качнул головой и с дружеской улыбкой повернулся к Адонаю. – Ну, так ты будешь дрочить или нет? Три минуты осталось.

– Да у такого поца и не встанет, – желчно заметил Исимуд. – У этого неподмытого поца.

– Слабо насчет проверки, рабби? Снимайте ваши сраные штаны, – обиделся, и не на шутку, Хурдонай. – Да и вообще, кишен мирен тохес, рабби, шли бы вы отсюда в жопу. А лучше малой скоростью на хрен…

– Все, шлимазоло, ты уволен, – тоже оскорбился Исимуд, грозно засопел, набычился, начал было подниматься с кресла, но не успел. – Тот взмахнул рукой и взглядом указал на свой хронометр. – Все, ребята, взлетаем. Даю отсчет: девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один… Ноль. Ну. Все…

И ничего не произошло. Лишь механизм хронометра, поставленный на нулевой отсчет, нежно, с переливами, заиграл:

– Ах, мой милый Нингерсу, Нингерсу, Нингерсу…

– Что за черт? – Тот заткнул песню, мгновение помолчал и удивленно воззрился на хронометр. – Что, двух камней тебе не хватает? На один положить, а другим…

Однако ломать вещь редкую, цены немалой, он не стал, мигом отыскал глазами часы раданиевые, стационарные, на пульте управления, и внутренне похолодел. Нет, дело было не в хронометре, дело было в чем-то другом.

– Что-то я не чувствую ускорения, – почему-то шепотом сообщил Исимуд. – Так, выходит, мы никуда не летим? Может, что-то раньше времени приключилось с Аном? Он был белый, белый такой, похожий на мел… А, многоуважаемый Тот?

– Не знаю, – отозвался Тот, убрал хронометр, тяжело вздохнул, а из-за двери, из стана пассажиров, уже неслось:

– Что за сука-бля, непонятки в натуре?!

– Это еще что за форшмак?

– Эва, Тот, корифан, внеси-ка ты ясность, давай, светильник разума, вразуми!

Похоже, ситуация тревожила не только Исимуда, однако поднимать вопрос, вернее, подниматься из кресел конкретно не хотелось никому – а ну как начнется? И быстро закончится – так вдарит по мозгам законами инерции, что костей не соберешь. Вот и оставалось только одно – поднимать голос.

– Ладно, чего гадать. Пойду-ка я узнаю, – внутренне собрался Тот, расстегнул фиксатор, настраиваясь на худшее, глубоко вздохнул, но стоило ему подняться на ноги, как чудовищная сила швырнула его в кресло, обожгла резкой болью и погасила сознание. Не осталось ничего, кроме липкой темноты…

Пришел он в себя в горизонтали, на полу, и первое, что услышал, были крики – истошные, протестующие, вибрирующие от гнева. На все том же гортанном, непонятном языке. Потом послышался звук удара, на миг настала тишина, и что-то грузное, безвольное и мягкое припечатало Тота к полу.

«Так-с, кому-то дали в морду», – сделал вывод он, с трудом разлепил ресницы и узрел Исимуда – тот лежал в отрубе, совсем никакой, из съехавшего набок носа его текла по подбородку кровь.

– Я тебе что, баба? А ну-ка слазь, – страшно разъярился Тот, начал выбираться из-под тела, отчего Исимуд пришел в себя и монотонно забубнил:

– Ох, азохенвей, он едет не туда… Не туда он едет, азохенвей… Едет он, азохенвей, в Туннель… А ведь надо нам, азохенвей, совсем в другую сторону… Ох, сука, бля, азохенвей…

– А ну, тихо там внизу! Лежать, не дергаться! – прогремел сверху, от штурвала, голос Хурдоная. – А то получишь еще.

– Ох, азохенвей, ведь не в ту сторону, не в ту, – скорбно отозвался Исимуд, а в дверь тем временем приложились ногой, и голос Мочегона проревел:

– А ну, такую твою мать, живо дай проход! Ты, рулила грешный, куда курс держишь? Охерел, блин, в атаке? Открывай, говорю, открывай.

– Ага, щас тебе, нараспашку, – хмыкнул Хурдонай, – только подмоюсь. Нишкни у меня, протоплазма.

Настроение у него стремительно улучшалось. Страх и напряжение прошли, ситуевина конкретно прояснилась, мысли кружились косяками, масла в голове хватало. А ведь все, с какой ты стороны ни посмотри, совсем неплохо: посудина даром что покувыркалась, слушается руля, двигатели тянут как звери, системы функционируют исправно, автоматика находится на высоте. Можно рвать когти хоть к черту на рога. Тем паче что на борту три сотни потенциальных доноров, а у одного из них на кармане матрица с очень-очень-очень-очень кругленькой суммой. Так что перспективы отчетливы, радужны и благоприятны: сейчас надо будет пройти Туннель, тщательно замести следы, а потом махнуть на Альфу Центавра, к проверенным чечикам. Ну а уж дальше все пойдет как по нотам: свидетелей на органы, посудину налево, матрицу – в работу. С пристрастием. Есть там гуманоид один, мастер на все руки, снимает вначале шкуру, а потом уже бабки со счетов. Виртуоз… Так что если глянуть в корень, все и не плохо вовсе, а, можно сказать, отлично, здорово, качественно и оптимистично. А все потому, что он хороший внук, помнит свою бабушку и мастерски владеет росписью по металлу. Ну и еще, конечно, ас, дока, профи, мастер виражей и корифей посадок.

Так, занятый своими мыслями, рулил в открытом космосе Хурдонай, обмозговывал перспективы, держался за штурвал и чрезвычайно – до мочеиспускания, до калоотделения – удивился, услышав властный голос:

– А ну, сволочь, тормози.

Удивился до такой степени, что забыл про управление. Впрочем, понять его было не сложно – рядом с ним стоял Тот с крупнокалиберным импульсным бластером, который, по мудрейшему совету Ана, с некоторых пор носил с собой. Массивное легированное дуло смотрело Хурдонаю точно в лоб. И он, даром, что ли, стопроцентный ас, мигом вспомнил про управление – начал тормозить. А Исимуд тем временем пришел в себя, дополз с проклятьями до пульта и разблокировал замок, ввиду чего в руль-рубке стало тесно – это пожаловали урки. Недобрые, не в настроении, готовые на все. Однако Хурдонай не дрогнул, не вскрикнул и не испугался, а отреагировал странно – судорожно захохотал. Причем смотрел он вовсе не на бандитов, глаза его были прикованы к панели управления. Со стороны казалось, что он прощается с крышей…

– Ты, сука, еще будешь лыбиться тут, как параша? – начал было Мочегон, душераздирающе выругался, сжал кулаки, но Хурдонай даже не шевельнулся, смотрел в одну точку. На сигма-индикатор активности напряженности хронополя, по умолчанию настроенный на устье Туннеля.

«Ага», – понял его взгляд Тот, тоже посмотрел, горько усмехнулся:

– Да, дела. Вход в канал заблокирован, не иначе как линкор постарался. Теперь ни проехать, ни пройти, точнее, в хроносистему не войти. В общем, мы теперь отрезаны от цивилизации. Остается только вариться в собственном соку.

– Ах, вот от чего ты так радуешься, сука, – не стал смотреть на индикатор Мочегон, уставился на Хурдоная. – Только хорошо скалится тот, кто скалится последним. – И мощным ударом ноги он вынудил его заткнуться, с напором приласкал рукой, умеючи добавил головой и как кутенка вышвырнул из кресла. – Эй, братва, стреножить его. Что делать будем с ним, решим завтра. То ли трюмить, то ли пидорасить. – Гнусно ухмыльнулся, разом подобрел, высунулся с экспрессией в пассажирский салон. – Эй, пернатые, ахтунг! У нас тут с рулевым беда, приболел малехо. Ну, кто на новенького? Пока не залетели на хрен.

За добровольцами дело не стало, но лишь только опытнейший из них четырехперый орлан занял еще теплое место, как глаза его в страхе округлились.

– Там на связи проверяющие, из командного пункта. Грозят трибуналом.

– Из командного пункта, говоришь? Проверяющие? – взял наушники Тот, ухмыляясь, послушал, узнал голос Нинурты. – Эй, проверяльщик хренов, расслабься. Наш статус восстановлен, никто уже никуда не едет. Все живы и здоровы.

Добро так сказал, ласково, искренне, как на духу. Впрочем, нет, маленечко соврал – Хурдонай совсем не выглядел пребывающим в добром здравии. Зафиксированный ремнями по рукам и ногам, он лежал в бледном виде и напоминал мертвеца.

Глава 4

– Ну что, ассур, будем? – с чувством сказал мужик, громко чокнулся с Бродовым и лихо осушил стакан. – Ух ты, пошло. Хорошо. Фалернское[9] отдыхает. Кислятина. Вот, колбаски бери. Охотничья. Черкизовского комбината. Хотя по сравнению с теми, что я едал в Марене[10], это не колбаски, а дерьмо. Собачье. Охотники бы есть не стали. Собаки тоже.

Словоохотливый такой сотрапезник, жутко компанейский, только, как сразу понял Бродов, лишнего не болтающий. И очень четко выдерживающий свою генеральную линию. Интересно, и какого черта ему надо?

– А что это ты меня, Сима, все ассур да ассур? – отведал, как учили, охотничьей Бродов. – Нет бы по-человечески, по имени, по отчеству. Можно просто Данилой. Даном. А то как-то не по-людски…

В голове его вертелось из Александра Сергеевича и из Владимира Семеновича. Про шестикрылого серафима, явившегося классику на перепутье, и про лихого духа, гораздого и псалмы читать, и крылья распускать.[11]

А в глубине души Бродова мучило сомнение – может, он спит и видит не привычный, со Свалидором, сон, а вот этот странный, с амбалом-гуманоидом. С суперэлитным патентованным бойцом с милой кликухой такой Гвидалбархай, что в вольном переводе, блин, со стародорбийского примерно означает «потрошитель». М-да…

– Не по-человечьи, говоришь? Не по-людски? – рассмеялся Серафим, сунул в огурчик вилку, и в голосе его послышалось презрение. – Да я бы с тобой, Даня, и разговаривать не стал, если бы не был ты, Даня, ассуром. Люди, человеки, хомо сапиенсы. Алчные, тупые, амбициозные твари, возомнившие себя венцами эволюции. Не знающие ни кто они такие на самом деле, ни что у них в душе, ни что у них вокруг. Вернее, не желающие знать. Венцы мироздания, блин. Такую планету просрать!

Очень зло сказал, искренне и вроде бы даже с сожалением.

– Просрать? Планету? – Бродов перестал жевать, нахмурился, выразил вялый интерес. – Что-то я не понял. Вот же он, шарик. Крутится-вертится голубой. Все на той же орбите. А вот мы, алчные, тупые, амбициозные твари. Все на том же голубом шарике. Может, объясните, дяденька?

Хорошо сыграл, на уровне, ни на йоту не показал, что тема ему знакома. И сразу же вспомнил Дорну. Ее глаза, голос, губы. Где она сейчас, с кем, пересекутся ли снова их пути?

– Только вы на нем, Даня, уже давно не хозяева, – ухмыльнулся Серафим, крякнул и вилкой загарпунил сардинку. – Как там ваш этот кашевар-то поет? Кукол дергают за нитки, на лице у них улыбки? Это, Даня, про вас, про вас, вернее, про твое сраное человечество. Ну давай, что ли, наливай.

– А, вот ты про что, – улыбнулся Бродов, выпил и пальцами потащил из банки испанскую маслину. – Как же, как же, знаем, знаем. Летающие тарелки, узоры на полях, таинственные истязатели, терроризирующие парнокопытных. И еще люди в черном, про них еще кино сняли. Вернее, все прочее человечество конкретно в дерьме, а они, эти люди, все белые и пушистые. Фигня, провокация, ересь, полный бред. Эх, хорошо пошло. А у тебя?

Интересно, и к чему это потрошитель клонит? Черта ли ему собачьего в этих разговорах про пришельцев? О бабах было бы приятнее.

– Муру эту сняли по заказу, чтобы выпустить пар. Слишком много накопилось информации, показаний свидетелей, кино-, фото– и прочих материалов. А это уже наводит на мысли, это уже не шутка, – взял колбаску Серафим. – Вот и свели все дело к трепу, к веселухе, к наибанальнейшей комедии. Помню, как-то Мазарини во время ужина в Сен-Клу сказал: «Граф, если угодно вам остаться незамеченным на улице, смело вставайте под фонарь», а уж он-то был не дурак, далеко не идиот. Эх, если бы ты, Даня, только знал, как мы набрались тогда. – Потрошитель рассмеялся, приложился к кваску, и от веселого настроя его не осталось и следа. – Конечно же, просрали. Вчистую. Гуманоиды с Персея трахают ваших баб, инсектоиды с Центавра похищают детей, рептозоиды с Цереры прилетают на сафари. Отгадай с трех раз, на кого же они охотятся? Да у вас не планета, блин, а гадюшник, отстойник, клоака, помойка, межгалактический зоопарк. Венцы мирозданья, такую мать. Да вас же держат за уродов, за скотов, за дичь. Вернее, так вы сами себя держите. В коленно-локтевой позиции. Все чего-то делите, перетираете, выясняете, кроите. Войны, войны, войны. И добром это, чует мое сердце, явно не кончится. – Потрошитель замолчал, посмотрел на Бродова и улыбнулся вдруг очень добро, с детской непосредственностью. – А мне бы, блин, этого очень не хотелось. Ну что, может быть, уже пора кликнуть баб? Давай что ли, ассур, расслабимся, вдарим по рубцу[12], ну, ты как? Несмотря на выпитое, и выпитое изрядно, выглядел он молодцом, совершеннейшим огурчиком – чувствовалась большая практика. Да и потом «Абсолют», он и в Африке «Абсолют», а провисная белорыбица, она и в Арктике белорыбица. А уж в сочетании с чавычей, маринадами, балыками, языком…

– Э, брат, давай-ка сначала здесь закончим, – отвертелся Бродов. – Может, популярно объяснишь, зачем меня нашел? И как? А бабы никуда не денутся, только ласкучей будут. Знаешь, как в той песне поется – первым делом мы испортим самолеты, ну а девушек, а девушек потом.

– Ох, Даня, Даня, эта гнилая людская сущность так и прет из тебя, – огорчился Серафим, тяжело вздохнул и, чтобы, как видно, немного утешиться, начал дефлорировать бутылку. – Ну нельзя же так нечутко относиться к женщинам. Тем более к вашим. Знаешь, – он умело закончил с пробкой, приласкал посудину, водрузил на стол, – я трахал многих. За весьма солидный исторический период. Видывал и баядерок-девадасси[13], и египетских алмей, и афинских диктериад[14], и крутобедрых лакидемонянок, и амлетрид, и куртизанок, и гетер; Пигарету[15] драл, сношал Гнотену[16], Теодоту[17] брал, имел Таис[18]. И вот что я тебе, Даня, скажу, – Потрошитель замолчал, значительно оскалился и чем-то сделался похожим на дохлого бульдога. – Все они в подметки не годятся вашим бабам. Русские скважины самые лучшие, бурил бы и бурил, не вылезал. Это я тебе точно говорю.

– Ну вот, блин, елки-палки, опять ты за свое, – огорчился Бродов. – Сима, хорош про баб, давай по существу. Колись до жопы, зачем звал. Вещай, как на духу, не хитри.

– А я и не хитрю, – усмехнулся Серафим и начал разливать по стаканам, – а предлагаю крепкую мужскую дружбу. Боевую. Понимаешь ли, у меня, как у всякого гуманоида, появилась некоторая проблемка. И решать ее гораздо лучше, когда рядом верное плечо. Крепкое, широкое, испытанное. Да и у тебя, Даня, как я заметил, тоже все складывается не просто. Вернее, не у тебя, у парня одного, отправившегося в «жигулях» на небеса. Вот я и предлагаю работать в паре, в унисон, идти в одной упряжке. Другана-то твоего, судя по всему, ухлопали мои давние знакомые. От которых вся моя головная боль. Вот бы нам с тобой, Даня, двух зайцев одним ударом. Вернее, блин, не зайцев – этих моих давних знакомых…

– Так. – Бродов взял стакан, горестно вздохнул, залпом осушив до дна, помянул Женьку и Клару. – Ну теперь все, в принципе, ясно. Давай, освещай подробности.

– Экий же ты дотошный, брат. И хрена ли тебе в этих подробностях? – усмехнулся Серафим, тоже выпил, отдулся и обратил свое внимание на капустку. – Забыл, что ли, чем меньше знаешь, тем легче спишь. Жизнью проверено, причем неоднократно. И в полной мере. – Глянул на Бродова, перестал жевать и сразу же покладисто опустил глаза. – Ладно, ладно, не лезь в бутылку. В одной упряжке, так в одной упряжке, в унисон, так в унисон… Гм… У вас, как ты уже, наверное, понял, здесь свалка, клоака, проходной двор. Всякой твари по паре, заходи, кто хошь. И заходят, да еще как. Наши тоже прислали делегацию, давно еще, с исследовательской целью. Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. Во имя президента, конституции и Вседорбийской национальной идеи. А мне на эту идею было насрать, и я подался в бега, то бишь в дезертиры. До сих пор ищут с легавыми собаками. Да только хрен им собачий – я оглядываюсь на бегу. Всегда настороже, всегда на стреме, знаешь, как в этой песне вашей: «Ни минуты покоя, ни секунды покоя… тра-та-та, что это такое…»