Я сижу в аптекарском магазинчике Шваба в Голливуде, в том самом, где агент нашел Лану Тернер. Конечно, сейчас это место мало напоминает прежнюю аптеку тридцатилетней давности. Теперь здесь два помещения. В одном, где я сейчас нахожусь, сделаны кабинки, в другом располагается собственно аптека, а кроме того – фонтанчик с газированной водой и большой прилавок с журналами и книгами в мягких переплетах; в любое время дня и ночи там можно увидеть безработных актеров и актрис, украдкой читающих «Серебряный экран» или лихорадочно листающих страницы романов в поисках впечатляющих пассажей, грубые образы которых могли бы послужить оживлению их сексуальных контактов с «возлюбленными», как сказал один хиппи своей подруге после секса: «Я скажу, о ком я сейчас думаю, если ты скажешь, о ком ты думаешь».

Удивительно, как часто мужчины (иногда и женщины) во время полового акта испытывают потребность думать о ком-то другом. Даже с Майроном передо мной всегда возникал чей-нибудь образ: мальчика, мелькнувшего на Джонс-Бич; мужчины, случайно замеченного за рулем грузовика; иногда (да, я могу признаться и в этом) стройной белокурой девушки, которая жила с нами по соседству в то время, когда мы жили на углу Одиннадцатой улицы и Девятой авеню. Она училась в художественной школе, и, хотя мне ни разу не пришлось с ней заговорить, я постоянно о ней что-нибудь слышала, например, от владельца гастронома на Девятой авеню, где каждому из нас записывали в долг – мы и нам подобные редко платили сразу.

К счастью, я больше не подвержена очарованию женского тела. Не то чтобы меня «не завел», как тут говорят, прямой призыв юной Ланы Тернер или юной Авы Гарднер; к счастью для меня, больше нет ни юной Ланы Тернер, ни юной Авы Гарднер, так что мои вожделения, с тех пор как умер Майрон, приняли иные формы – чисто визуальные.

Расти совершенно избегает меня со дня своего унижения. Он даже перестал посещать класс пластики, а это уже очень серьезно. Сегодня утром, торопясь на занятия по перевоплощению на втором курсе, я в буквальном смысле столкнулась с ним на повороте коридора, ведущего в большую аудиторию, где из-за огромного числа студентов, желающих учиться у меня, проходят занятия (другие преподаватели просто сходят с ума от зависти!). От удара я выронила портфель, и он поспешно подхватил его.

– Извините, мисс Майра, – он протянул мне портфель, держа его на расстоянии от себя, словно там находилась бомба с часовым механизмом.

– Все-таки надо смотреть, куда идешь. – Я была сурова, и он судорожно сглотнул, как Гарри Купер; он был не в состоянии смотреть мне в глаза, и его привлекательность от этого только усиливалась.

– Ты пропустил подряд два занятия по пластике. Это очень серьезно, Расти. Очень, очень серьезно. Ты знаешь, как Дядюшка Бак этого не любит и как это может отразиться на твоей итоговой оценке.

– Но я в самом деле был очень занят, мисс Майра. Видите ли, работа…

– В гараже?

– Нет, это у моих друзей, я помогаю им начать дело. Но на следующей неделе я обязательно вернусь в класс, обещаю, мисс Майра.

Он смотрел на меня с такой беспокойной искренностью, что мне потребовалась вся сила воли, чтобы не заключить его в объятия тут же на месте. Куда подевалось его прежнее чисто мужское высокомерие! Сейчас он смотрел испуганно и неприязненно, и все это благодаря мне! Хотя кондиционер работал так, что в коридоре было по-зимнему холодно (как многие тучные люди, Бак страдал от жары), на виске у него появилась капелька пота, напомнившая мне кое о чем:

– Твоя майка все еще у меня.

Покраснев при упоминании о недавнем унижении, он сказал, что сожалеет о своей забывчивости, но ничего страшного, он как-нибудь зайдет и заберет ее. Прозвенел звонок на урок, и мы расстались. Мгновение я смотрела ему вслед; ягодицы, которые я однажды наблюдала во всей их невинной наготе, теперь были гордо облачены в толстые вельветовые штаны. Скоро у меня будет возможность обследовать их снова, на досуге, и его обучение продолжится, неумолимо продвигая каждого из нас к последнему пределу.

Урок проходил нормально, пока Баку не взбрело в голову зайти посмотреть. Сначала я терпеливо переносила его присутствие. Но когда он стал критиковать меня, я была вынуждена взять жесткую линию. И так уж случилось, что, когда его действия стали угрожать моему авторитету, я дала ему пощечину. Что ж, это было лучшее из того, что могло произойти, и пройдет еще немало времени, прежде чем этот бочонок жира осмелится снова схватиться со мной.

Позднее в преподавательской (светло-бежевый ковер от стены до стены, цветной телевизор, музыка) я оказалась рядом с двумя коллегами у кофейного автомата. Конечно, все уже прослышали, что между мной и президентом Академии произошла какая-то стычка. Я, однако, заверила, что между нами никогда и ни по какому поводу не было и не могло быть никаких ссор. «Разве что незначительные разногласия по поводу того, следует ли говорить правду студентам о наличии или отсутствии у них таланта».

Увы, мои коллеги полностью разделяли взгляды Бака Лонера. Один из них – красавец негр по имени Ирвинг Амадеус. Он недавно приобщился к бахаизму [17] и ел только растительную пищу, выращивая ее на нескольких грядках на задворках большого дома в Ван-Нуисе [18], который занимал вместе с группой товарищей по культу. К слову сказать, в Академии девять преподавателей-негров и только семь негров-студентов. Хотя я подозреваю, что Бак не очень-то любит наших темнокожих братьев, он много сделал для осуществления расовой интеграции в Академии, особенно в отношении преподавательского состава; надо отдать ему должное, он постарался обеспечить работой почти всех шоуменов-негров из тех, кто к нему обратился. На студенческом уровне интеграция проходила, однако, с большими трудностями. Среди молодежи расовые предубеждения были очень сильными, возможно потому, что многие белые юноши боялись негритянских членов. Я неоднократно замечала, как белые молодые люди невольно сжимали ягодицы при приближении чернокожего, словно опасаясь за свое анальное отверстие, хотя легенды о негритянских размерах не более чем легенды. Цветные зайчики, с которыми я имела дело (а их было около десятка) не представляли в этом отношении ничего особенного… у Майрона был больше, чем у любого из них, – факт, который, как ни парадоксально, вызывал у него не радость, а отчаяние. Доктор Монтаг однажды объяснил мне происхождение этого мифа. Дело в том, что пенис у негров в обычном состоянии имеет почти такой же размер, как и при эрекции. Феномен этот, вызывая испуг в душевой, почти не добавляет радости в спальне. Тем не менее нервозные белые мужчины продолжают напрягать сфинктеры при приближении черного призрака.

В защиту позиции Бака Лонера Амадеус (он делает вид, что до обращения в бахаизм был иудеем) заговорил о любви.

– В нашей любви нуждаются все, особенно те, кто доверился нашим заботам.

– Любовь, – сказала я, – не должна исключать правду.

– Любовь не может причинять боль. – Некоторое время он продолжал разглагольствовать в этом направлении. К счастью, другой преподаватель, мисс Клафф, не испытывала интереса к любви, и менее всего – к любви духовной; эта тощая убежденная лесбиянка регулярно предлагает мне прогуляться в ее подержанном олдсмобиле и посмотреть фильм на открытой стоянке. Она временно ведет курс пения, рассчитывая накопить денег для концертного дебюта в Нью-Йорке.

– Ерунда, – резко оборвала она. – Мы должны быть безжалостны, если хотим сделать из них актеров. Из меня бы ничего не вышло, если бы не дядя, учитель музыки, которого я ненавидела за то, что он заставлял меня, девятилетнего ребенка, заниматься по семь, восемь, девять часов в день и бил меня линейкой по пальцам, если я брала не ту ноту.

Несложно узнать «Седьмую вуаль» и начать задавать правильные вопросы, помогая ей фантазировать на тему о том, что вопреки всему и все преодолев, после непременного нервного срыва и так далее она таки стала артисткой, и все это благодаря ее дяде, который хоть и был жесток, но заботился о ее будущем.

Мне нравился этот разговор, ибо меня всегда радует, когда люди вытаскивают из киношных запасников подходящую легенду, создавая себе привлекательный образ. Следующее ее наблюдение оказалось для меня неожиданным:

– Во всех моих классах есть только один по-настоящему талантливый студент – девушка по имени Мэри-Энн Прингл.

От удивления я привстала, чуть не расплескав остатки кофе. Я что-то упустила?

– Но я хорошо ее знаю. Она ходит ко мне на пластику. Она абсолютно ничем не примечательна.

– За исключением связи с Расти Годовски, – сказал Черный Красавец. – Он занимается у меня по древним ритмам, и скажу вам, этот неуклюжий мальчик в самом деле в высшей степени сексуально привлекателен!

(Я подумала, что разговор пошел не по самому удачному пути.)

– Да, я знаю, что он собой представляет, – я сказала это слишком быстро и не совсем осторожно.

– Тогда вы знаете, что он ярко выраженный мужчина или, как считает наша вера…

Не обращая на него внимания, я повернулась к мисс Клафф:

– Что же такого талантливого в Мэри-Энн Прингл?

– Голос! У нее прекрасное чистое бельканто. Неразвитое, конечно, как необработанный алмаз, но это богатство, никакого сомнения. Она могла бы стать звездой такой же величины, как…

– Кэтрин Грэйсон?

Мисс Клафф была слишком молода, чтобы помнить звезд сороковых, и слишком поглощена собой, чтобы воспринимать кинематограф всерьез. Для нее кино было просто предлогом для того, чтобы усаживать девушек на заднее сиденье своего подержанного олдсмобиля.

– Она могла бы… она должна петь в опере.

Мистер Ночной Мрак поделился своим, возможно весьма справедливым, мнением о судьбе Мэри-Энн:

– До тех пор пока этот молодой человек хочет ее, никакая карьера в ее жизни невозможна. А как я мог заметить, наблюдая за ним эти два года, его интерес к юной особе не пропадает. Девушки в моем классе готовы на все, чтобы привлечь его внимание, но безуспешно.

Мисс Клафф помрачнела.

– Никогда нам не добиться равноправия женщин. Никогда! Подумать только, девушке уготована участь потратить свою жизнь… и свой дар… на неуклюжего уродливого типа, на этого мужлана.

– Очень привлекательного типа, – хихикнул Дух Тьмы и, оборвав себя, добавил уже серьезнее: – И тоже талантливого, обладающего природным животным магнетизмом и, разумеется, очень фотогеничного, как все мы могли убедиться прошлой весной. Майры тогда еще не было здесь, когда он сыграл в классической постановке Рода Серлинга на внутреннем телевидении…

Я восприимчива к любому упоминанию о мужской привлекательности Расти, и я коллекционирую все высказывания на этот счет, собирая их в живую мозаику, в одну общую картину под названием «Расти» (скоро, однако, я разобью ее на миллион кусочков, чтобы потом воссоздать в новом, более выразительном облике), но сейчас мне до смерти захотелось побольше узнать о Мэри-Энн. Всегда готовая посудачить, мисс Клафф говорила и говорила. И я ей верила. Будучи помешанной на искусстве, мисс Клафф прекрасно в нем разбиралась. И когда она сказала, что у Мэри-Энн есть все задатки звезды, я была вынуждена поверить ей.

В аптеку только что зашел Сидней Скольски, он ведет киношную колонку. Все на него уставились. Еще бы! После того как ушли Луэлла и Эдда, он теперь Мистер Кино. Говорят, его контора наверху.

18

Я дома. Шторы приподняты, и какое-то время я всматриваюсь в сверкающую пятидесятифутовую фигуру девушки, медленно вращающуюся перед «Шато Мармон». Она меня гипнотизирует; для меня – это символ Голливуда.

Пока никаких контактов с Расти. Он один раз был на пластике, но мы не разговаривали; он нервничал больше, чем обычно, и был в моем присутствии замкнутым и угрюмым. Его майка все еще в ящике моего стола, и стол теперь пахнет им; от резкого мускусного запаха я совершенно слабею, к несчастью, у меня нет возможности обонять оригинал, поскольку тот держится на почтительном расстоянии от меня. Надо поскорее вводить в действие вторую часть моего плана.

Тем временем, к моему удивлению, Мэри-Энн ведет себя со мной необыкновенно дружелюбно. Когда вчера я сказала ей, что мисс Клафф считает ее очень талантливой, она необычайно обрадовалась.

– Это чудесно, что мисс Клафф так думает. И мне нравится петь, но Расти говорит, что в одной кровати есть только одно место для звезды… я имею в виду в семье, – она осеклась и мило зарделась от своей ошибки, было видно, что это их любимая шутка.

– Понятно, что именно так он и говорит. На мужчин это похоже.

– Но мне это нравится. Правда. Я думаю, что мужчина должен командовать, так чтобы девушка знала свое место.

– Боюсь, что это несколько старомодная точка зрения, – я старалась говорить осторожно, мягко. – Особенно сейчас, когда отношения между полами меняются так быстро, женщины становятся агрессивны, а мужчины пассивны и…

– Как раз это я и ненавижу! – Мэри-Энн произнесла это с неожиданной страстью. Прекрасно. Оказывается, эта тема уже беспокоила ее и раньше. Отлично. – Я ненавижу этих юношей, которые плывут по течению, берут, что идет им в руки, и не думают о своих близких. Это ужасно, но очень многие теперь так живут. Поэтому-то я и держусь за Расти. Он настоящий мужчина.

Забавно. Я подумала о беззащитных ягодицах «настоящего мужчины», вздрагивающих при моем прикосновении. Я в состоянии изменить ее представление о Расти. Но это позже. Сейчас я должна завоевать ее дружбу, даже любовь. Этого требует план.

Хотя мы с доктором Монтагом обменивались письмами не реже одного раза в неделю, я чувствовала себя немного виноватой, что не рассказала ему о своей затее (эти записки дадут вам пищу для размышлений, дорогой Рандольф). Кроме того, мы постоянно обсуждаем эту тему (здесь у нас наибольшие расхождения во взглядах): перемены в отношениях между полами. Будучи иудеем, с одной стороны, и неофрейдистом – с другой, он не в состоянии полностью отрешиться от законов Моисея. Для еврея семья – все; если бы этого не было, религия, которой они так дорожат (но, к счастью, не пользуются на практике), давно бы уже приказала долго жить, а с ней и их губительное чувство идентичности. Из-за этого нормальное человеческое стремление к сексуальной раскрепощенности буквально деморализует еврея. Ветхозаветный запрет взирать на отцовскую наготу – это квинтэссенция пуританизма, для которого нестерпима мысль, что мужчина сам по себе может обладать естественной привлекательностью, эстетической или чувственной. Фактически они ненавидят мужское тело и совершают ритуальное обрезание пениса, по-видимому, с целью так повредить мужчину, чтобы сделать его непривлекательным. В общем, эта религия даже более отвратительна, чем христианство.

Доктор Монтаг, однако, – человек мыслящий, хорошо осознающий тот вред, который был причинен в детстве ему, ребенку, выросшему в семье торговца кошерным мясом, чья жена хотела, чтобы сын стал раввином. И хотя взрослый Рандольф был конформистом, он выбрал профессию дантиста – последнее прибежище несостоявшегося раввина. Стоматология ему быстро приелась (не зубы его интересовали, а язык), и так он стал психологом, его книга «Сексуальная роль и/или ответственность» просто камня на камне не оставила от Карен Хорни [19], не говоря о прочих.

Майрон и я познакомились с доктором Монтагом несколько лет назад на лекции Майрона «Фрейд и фильмы сороковых» (эта лекция легла в основу главы о Бетти Хаттон и Марте Рэй в его книге о Паркере Тайлере). Не стоит говорить, что народу было немного. На лекциях Майрон нервничал, и его голос становился пронзительным, если он чувствовал, что слушатели с ним не очень согласны, а так обычно и случалось: с его концепциями чаще всего не соглашались, что, впрочем, можно сказать о любом по-настоящему оригинально мыслящем исследователе.

В тот знаменательный вечер Майрон вынужден был перейти на крик, чтобы как-то справиться с шикающей и свистящей аудиторией (эта лекция проходила, как и многие другие его лучшие выступления, в гриль-баре «Голубая сова» на 132-й улице; место, где происходили хэппенинги [20] еще прежде, чем они стали известны как хэппенинги, и там, конечно, читали стихи). Когда лекция закончилась и освистывание прекратилось, к нам подошел сильно обросший мужчина с синими щеками.

– Я – Рандольф Спенсер Монтаг, – сказал он, захватив в свою огромную ладонь трясущуюся руку Майрона. – Доктор Монтаг, – добавил он безо всякого нажима или гордости, просто как констатацию факта, – и я хочу, чтобы вы знали, что вы сделали новый шаг в направлении, в котором я тоже пытаюсь продвинуться.

Они проговорили до утра. Никогда прежде я не видела Майрона столь возбужденным, столь энергичным, столь восторженным, как в ту ночь, когда ему посчастливилось встретить человека, чей склад ума был настолько схож с его собственным. Здесь не место для анализа их совместных достижений (Вы знаете лучше, чем кто-либо другой, Рандольф, – для Вас это существенно, – что записи, которые я делаю, лучше всего способствует внутреннему освобождению; это также отличный способ высказать Вам, как сильно я восхищаюсь Вами, притом без всяких осложняющих обстоятельств, сопутствующих нашим обычным встречам, особенно официальным, во время сеанса, когда я тихо лежу на кушетке, а Вы шумно шагаете взад и вперед по комнате, тяжело дыша из-за эмфиземы легких). Та встреча в «Голубой сове» была исторической не только для нас троих, но и для всего мира, ибо про многие из откровений «Сексуальной роли», а также по меньшей мере четыре главы майроновского «Паркера Тайлера» можно сказать, что они обязаны своим происхождением нашему знакомству.

Сейчас я пребываю в затруднении, кое-что в полученном только что письме меня беспокоит. Обращаясь со своим обычным пристрастием к теме Майрона (он меня сознательно провоцирует?), доктор Монтаг пишет: «Его (Майрона) полиморфизм (исключительный даже по тогдашним стандартам) сочетался с желанием полностью подчиниться женской стороне его натуры, символизируемой Вами. Я до сих пор не в состоянии удержаться от мысли, что, хотя его мужественность была сильно выраженной, о чем Вам лучше знать, он был довольно «сбалансированным» садомазохистом. Так сказать, он был столь же готов побить, как и быть битым». Это не совсем точно. Несмотря на свою выдающуюся чувствительность, в душе доктор Монтаг остался самым обыкновенным дантистом. Временами Майрон был очень мужественным, но женские черты его натуры были определяющими, о чем мне лучше знать. Он скорее хотел, чтобы мужчины обладали им. Он ощущал себя так же, как женщина, созданная, чтобы страдать от рук бесчувственного мужика. Нет нужды говорить, что он находил партнеров в изобилии. Как вспомню о тщательно продумываемых обедах, которые он давал торговым морякам с татуировками! Своей суетливостью он напоминал самку, устраивающуюся в гнезде перед яйцекладкой. Унизительное положение, в которое он сам себя ставил, когда кто-нибудь из тех типов презрительно отталкивал его, заявляя, что этого недостаточно. При этом, как ни парадоксально, Майрон был физически довольно сильным, несмотря на кажущуюся хрупкость, и, если его как следует завести, мог бы поколотить двоих; к сожалению, более естественно он чувствовал себя в компании нежных девушек. Он был страдальцем, как Харт Крейн (за исключением того, что в том сверкающем предвоенном мире, который, увы, никогда уже не вернуть, Крейн разметал-таки морячков, с которыми столкнулся в грязном порту, Майрон же неизменно показывал спину). И хотя страдание и приносило утешение, доктор Монтаг со свойственным ему некоторым простодушием считал навязчивую ориентацию Майрона неоправданным упрямством, чтобы не сказать – пустой тратой отпущенного природой: необычайно большой пенис Майрона вызывал сильное восхищение и недвусмысленное желание (это можно заметить в коротком эпизоде в подпольном фильме «Лизоль»). Доктор Монтаг никогда не понимал, что сексуальная интегрированность Майрона требовала от него ограждать этот замечательный пенис от тех, кому он больше всего нужен, проявляя таким образом власть над ними. Чем в конечном счете являются человеческие отношения, как не желанием каждого из нас ощутить полную власть над другими?

Я думаю, что борьба за власть – это основная тема всех произведений Майрона, хотя он нигде не сформулировал этого четко. Конечно, до его смерти я не думала об этом. Смерть Майрона многое прояснила для меня. Когда это случилось, я хотела умереть тоже. Но потом начался новый этап: мистическое прозрение. Я поняла – или думала, что поняла, – все! Бесконечные хождения Майрона по барам – это стремление привлечь к себе то, чем большинство мужчин пользуется в других целях. Для него отнять у Женщины положенное ей удовольствие, не говоря уже о возможности произвести потомство, приобрело смысл осуществления власти над обоими полами, да я бы сказала, и над жизнью вообще! Поэтому его никогда и не тянуло к настоящим гомосексуалистам. Фактически, как только мужчина хотел проникнуть в него, Майрон терял к нему интерес, потому что тут он сам становился объектом обладания и борьба за власть теряла смысл. Больше всего он возбуждался, если находил обычного гетеросексуального мужчину, попавшего в полосу неудач, желательно умирающего с голоду, и вынуждал его согласиться на акт, отвратительный для него, но необходимый, если он хотел получить деньги, чтобы выжить. Майрон признавался, что в такие моменты он впадал в экстаз: запретный плод сладок! Он завоевывал Мужчину, хотя неискушенному зрителю могло показаться, что используют Майрона. Но он почти всегда был тем, кто использует, и гордился этим. Аппетит приходит во время еды, голод на власть неутолим. Чем больше получаешь, тем больше хочешь. В конце концов Майрон понял, что при жизни он не сможет быть тем, чем он хочет быть, – всевластным потребителем людей, и он оборвал свою жизнь, оставив мне завершить в меру моих сил не только его шедевр, но и философию, которую он стремился создать, с вынужденной помощью доктора Монтага.

И вот теперь мне ясно, что добрый доктор предпочитал мне Майрона, – и временами я чувствую себя обиженной и отвергнутой. Особенно когда я понимаю, что единственное, что могло бы сделать доктора счастливым, это если бы я вышла за него замуж и стала домохозяйкой. Доктор Монтаг все еще верит, что каждый из обоих полов стремится быть половиной целого (подобно героям платоновского «Пира»). Это привычная позиция доктора – вопреки здравому смыслу не признавать то очевидное, что диктуют ему его же чувства. Многие люди, правда, испытывают наибольшее удовлетворение именно тогда, когда борьба за власть сводится к борьбе с одним человеком и поединок растягивается на всю жизнь в виде совместных попыток разрушить ими же созданное единство в долгой борьбе за превосходство, вернее сказать – долгой сваре, которую называют супружеством. Большинство человекообразных предпочитают, правда, короткие дуэли с первым попавшимся или с любовником и длящиеся от пяти минут до пяти месяцев. Высших ощущений они достигают только в тех коротких стычках, когда каждая сторона, ведомая собственными фантазиями, полагает, что именно она достигла превосходства над другой. Моряк, с презрением взирающий на склоненную голову стоящего у стены портового педика, считает себя хозяином положения, однако победителем в этой схватке оказывается не он, а педик, извлекающий из тела моряка его семя, единственный элемент любого мужчины, который вечен и который (научный факт) по своему клеточному строению совершенно не похож на остальное тело. Так что не он, а педик вкушает эликсир победы, что, правда, имеет значение скорее для жены моряка или его подруги, или просто Женщины. В значительной мере мое стремление заполучить Расти объясняется тем, что он полностью увлечен Мэри-Энн. Именно это придает ценность тому, чем я намерена завладеть. Если бы цель была легко достижима, я бы ее отвергла. К счастью, он меня ненавидит, и это возбуждает меня, так что, когда наступит час моего триумфа, он будет особенно сладким.

ДНЕВНИКИ БАКА ЛОНЕРА

Запись № 736, 22 февраля

Итак решено представить на празднествах 4 июня музыкальную комедию основанную на эпизодах из жизни Элвиса Пресли который я уверен посетит наше шоу хотя было бы лучше чтобы он этого не делал надо так поставить в известность театральную кассу и можно бы запустить рекламу не знаю кто может сыграть главную роль но у нас полно мальчиков способных спеть как Элвис разве что без его странностей я был весьма удивлен когда узнал что некоторые студенты с младших курсов против считая что Элвис устарел и что он относится к другому поколению как Бинг Кросби я почувствовал себя старым но сказал что у них будет возможность постичь традиционные ценности и прикоснуться к великим шоу-бизнеса пусть те и старше на тридцать лет главную женскую роль исполнит Мэри-Энн Прингл потом по внутреннему ТВ мы покажем из старого «Театра девяносто» [21] две пьесы из-за которых на мою голову опять обрушится волна критики со стороны хиппи не очень уважительно относящихся к телевизионной классике ладно во всяком случае они чему-нибудь научатся в пьесах много действующих лиц главным исполнителем в вестерне будет Расти Годовски которого в случае успеха прочат в звезды написать еще одно письмо губернатору насчет фестиваля Рональда Рейгана и объяснить что предложение стать распорядителем фестиваля это не шутка а вполне серьезно это добавит популярности этой затее наконец-то хорошие новости от адвокатов насчет Майры Брекинридж которая никогда повторяю никогда не выходила замуж за моего племянника ни в одном из пятидесяти Соединенных Штатов Америки Флеглер и Флеглер будут теперь фиксировать каждый поворот ее автомобиля и ее задницы то что она здесь устраивает объясняя всем насколько бездарными и никчемными они являются это чума египетская проклятие божье не забыть остановиться возле Фермерского рынка и купить окру [22] сегодня Бобби готовит гомбо [23].

19

Клем Мастерс нравится мне все больше. На той первой вечеринке, когда я так бездарно распалась и закрылась в ванной, он вызывал у меня содрогание. С тех пор, однако, у меня была возможность узнать его получше, и я обнаружила, что он единственный из студентов, у кого есть что-то похожее на ум. Стоит ли говорить, что он с востока (Буффало, Нью-Йорк). Хочет стать певцом, но не исключено, что и сам будет писать песни. Сегодня утром после урока перевоплощения я встретила его в коридоре, и он сказал:

– Пошли, детка, я сыграю тебе кое-что, что я только что написал.

– Написал? Или украл у «Битлов», как ту вещь, которую ты записал для программы поп-музыки…

– Язычок у тебя, Майра.

Обвинение в плагиате нисколько его не смутило. Похоже, из всех студентов только он не испытывал страха передо мной, а поскольку в сексуальном плане он меня совсем не интересовал (худосочный юноша, всегда немытый, с черной бородой и толстыми стеклами очков), его непочтительность меня только позабавила.

Клем провел меня в одну из музыкальных комнат, уселся за рояль и громко сыграл несколько синкопированных мелодий, так же громко подпевая с мелодраматическим надрывом. Когда он наконец закончил, я, как всегда, была откровенна.

– Это просто ужасно, Клем.

– Ты просто взбалмошная запутавшаяся птичка.

Он смеялся над Майрой Брекинридж! Моим первым желанием было со всех сил ударить крышкой рояля по его тонким пальцам и размозжить их. Потом я сообразила, что его физические страдания ничего мне не дадут, и тоже рассмеялась (хороший прием в стиле Кэрол Ломбард):

– Почему взбалмошная? Почему запутавшаяся?

– Потому что то, что ты слышала, – это музыка, популярная музыка, и я собираюсь продать партитуру, пьесу за пьесой, для «Четырех шкур».

– Какая партитура? Какие «Шкуры»?

Он посмотрел на меня с жалостью.

– «Четыре шкуры» – это номер четыре и номер двадцать семь соответственно в январском хит-параде. Так что эта музыка – для пьесы о молодом Элвисе Пресли, которую благородный Бак Лонер навязал нам, – принесет мне немного денег.

– В таком случае, думаю, твои песни вполне к месту.

– Я знал, что у тебя есть вкус! Послушай, Майра, У меня прямо-таки нездоровый интерес к тебе. Нет, это чистая правда… Ты мне нравишься, и я вот думаю, почему бы нам…

– Клем, – я была тверда, хотя, чего там скрывать, мне было приятно, в конце концов я же женщина, – ты знаешь, мне приятно с тобой общаться. Ты – единственный студент, с которым можно поговорить. Но я не собираюсь заходить дальше и ложиться с тобой в постель…

– Деточка, детка, – он бесцеремонно перебил меня. – Не со мной, детка! Я не предлагаю идти в постель нам вдвоем. Это примитивно. Я имею в виду вечеринку, может быть, ребят двадцать…

– Двадцать парней? – Даже в дьявольских фантазиях Майры Брекинридж, королевы-воительницы, не возникало таких сцен, в которых она была бы с двумя десятками мужиков сразу. Не слишком ли это много? Психологически?

– Идиотка! Десять парней и десять девушек или, может, семеро одних и тринадцать других, иди девять и одиннадцать. Я хочу сказать, кто же считает в таких случаях? Хочешь поучаствовать? – Клем пристально смотрел на меня через толстые стекла очков.

Я не знала, что сказать. С одной стороны, идея была бесконечно привлекательной. Майрон иногда делил компанию с четырьмя-пятью мужчинами сразу, но он не думал о смешанных составах. Я – да, разумеется. Что до удовольствия, я спешно прикидывала, могу ли я что-либо извлечь из всего этого? Мои коротенькие извилины могли вместить только одного мужчину за раз.

Я пребывала в полном смятении, стараясь привести в порядок свои мысли.

– О, думаю, что я не должна это делать. Только не с людьми, которых я знаю, не со студентами.

– Никаких студентов, детка, Я не подпускаю эту мелюзгу. Нет, ты увидишь всех пятерых из «Четырех шкур» и еще нескольких сумасшедших пташек… о, это как раз для тебя, уверяю…

Я знала, что мои колебания уже выдали мой интерес.

– Возможно, я могла бы просто… посмотреть или немножко в чем-то поучаствовать…

– Все или ничего. Зрители не допускаются, – и написал адрес на клочке бумаги. – Завтра вечером, в десять.