— Ты заставляешь меня играть.

— Прости.

— Мне этого и днём хватает. Если помнишь.

Он подходит к ней, садится на край дивана; опирается локтями о колени, потягивает виски.

— Когда это началось?

Он делит все разговоры на две категории: когда ты просто разговариваешь и когда ты разговариваешь, чтобы слушать себя. В последнее время его разговоры всё больше сводились к этой второй. Нарциссизм11: когда — с возрастом — перестаёшь верить в свою уникальность, тебя увлекает сложность собственной личности, как будто наслоения лжи о самом себе могут заменить незрелые юношеские иллюзии, а словесные ухищрения способны скрыть провал или заглушить гнилостный запах успеха.

— Сегодня днём. Когда ты ушла. Я пошёл на съёмочную площадку. Побродил там. Все эти пустые павильоны. Такое чувство пустоты… впустую потраченного времени. Усилий. Всего.

— Да ещё меня надо было ждать.

— Ты ни при чём.

— Но дело именно в этом?

Он отрицательно трясёт головой.

— Звезда экрана и её жеребчик?

— Это просто миф. Старое клише.

— Но оно по-прежнему в ходу.

— Туземцам ведь надо чем-то платить, Дженни.

Она сидит, закинув руку на спинку дивана, вглядывается в его лицо. Ей виден лишь профиль.

— Оттого-то меня так раздражает Хмырь. Он думает, что такой весь неотразимый, такой современно-сексуальный, да-что-ты-детка! Стоит ему тебя увидеть, как он одаряет меня взглядом… Этакий всезнающий, опытный, догола раздевающий взгляд. В следующий раз спрошу его, зачем он презервативы на глаза надевает.

— Что ж, это добавит остроты в ваши сцены.

Она поднимается, медленно идёт к окну, гасит сигарету в глиняной пепельнице у телефона… Да, конечно, она играет. Теперь она смотрит в окно, как смотрел он, на этот отвратительный город, на эту неестественную ночь.

— Чего я про этот мерзкий город никак не пойму, так это как им удалось изгнать отсюда всякую естественность.

Она возвращается, останавливается перед ним, сложив руки на груди, смотрит сверху вниз.

— Я хочу сказать, почему все они так её боятся? Почему бы им не принять как само собой разумеющееся, что просто мы — англичане, у нас могут быть какие-то свои собственные, английские… Ох, Дэн!

Она садится рядом, прижимается — ему приходится её обнять, — целует его ладонь и кладёт к себе на грудь.

— Ну ладно. Значит, ты побродил по площадке. Но это же ничего не объясняет. Почему ты… Ну, дальше?

Он смотрит в глубь комнаты.

— Думаю, всё дело в проблеме реальности. Реальность невозможно запечатлеть. Все эти павильоны, декорации квартир… Они всё ещё стоят там. А фильмов этих уже никто и не помнит. Дело в том, что… все королевские пьесы и все королевские сценарии… и ничто в твоём сегодняшнем дне не сможет тебя, как Шалтая-Болтая12, опять воедино собрать.

— Предупреди меня, когда надо будет отирать слёзы с глаз.

Он чуть слышно фыркает носом, на мгновение нежно сжимает её грудь и убирает руку.

— Это лишь подтверждает мои слова.

— Кто-то напрашивается на комплименты.

— Ничего подобного.

— Да тебя же ни с кем… Ты и сам прекрасно это знаешь.

— Только по здешним меркам.

— Чушь.

— Знаешь, дорогая, когда тебе…

— О Боже, опять двадцать пять!

Он с минуту молчит.

— В твоём возрасте я мог смотреть только вперёд. А в моём…

— Тогда тебе следует обратиться к окулисту — зрение проверить.

— Да нет, вряд ли. «Коль цену хочешь знать осколкам, спроси руины».

— «Так в этом мы с тобою схожи. Иеронимо бредит вновь»13.

Она отодвигается, усмехается в темноте и грозит ему пальцем:

— Ты просто забыл следующую реплику, верно? Нечего цитатами в актрис швыряться. Может, мы и глупые коровы, но уж драматургию знаем не хуже вас.

— Это сценическая реплика. Не реальность.

Она опускает взгляд.

— А ты паршиво выбрал роль.

— Да просто тщеславие навыворот. Всё оглядываюсь на собственные шедевры.

— Ой-вей!14 Так мы, оказывается, не Шекспир!

— Пожалуй, мне лучше уйти, — тихо говорит он.

Но она заставляет его снова сесть, снова её обнять, прижимается лицом к его плечу.

— Веду себя по-хамски.

— Значит, заслужил.

Она целует его плечо сквозь рубашку.

— Я понимаю, сломалось что-то в душе, руины, осколки… Просто мне больно сознавать, что я всё это усугубляю.

Он притягивает её поближе.

— Ты как раз один из тех осколков, которые придают жизни смысл.

— Только… если бы я…

— Мы ведь уже всё решили.

Она завладевает его рукой.

— Расскажи мне. Что такое случилось сегодня?

— Я зашёл в старый павильон, где «Камелот»15 снимали. И меня вдруг словно ударило. Понял — это обо мне. Попрание мифов. Вроде я напрочь отлучён от того, чем должен был быть. — Он помолчал. — Прокол.

— Это ещё что такое?

— Вопрос на засыпку.

— А ты попробуй.

— Видимо, дело в средствах отображения. Они искусственны.

— И что же?

— А то, что, если я когда-то надеялся отобразить что-то, не надо было лезть в театр и кино. Они просто… там попирается реальность.

— И что же такое это «что-то»?

— Да Бог его знает, Дженни. Истина о себе самом? История собственной жизни? Получается какой-то отвратительный солипсизм16.

— Но ты когда-то убеждал меня, что суть всякого искусства — солипсизм.

Он молчит, по-прежнему глядя в глубину комнаты.

— Большую часть своей сознательной жизни я потратил, стараясь научиться находить неизбитые слова, делать сцены острыми и живыми. Учился наполнять смыслом паузы между репликами. Создавать других людей. Всегда — других. — Он снова долго молчит. — Будто в меня вселился кто-то другой. Давным-давно.

— Какой другой?

— Предатель.

— Чепуха. Но продолжай.

Он гладит её волосы.

— Путь наименьшего сопротивления. Пишешь: «Комната, средний план, ночь, женщина и мужчина на диване». И покидаешь место действия. Пусть другие будут Дженни и Дэном. Пусть кто-то другой говорит им, что делать. Снимает их на плёнку. Сам ты избавлен от риска. Больше не хочу иметь дело с другими. Только — с самим собой. — Он перестаёт гладить её волосы, шутливо ерошит их. — Вот и всё, Дженни. Я вовсе не собираюсь начать всё сначала. Просто хочу, чтобы ты поняла — мне до смерти надоели сценарии.

— И Голливуд. И я.

— Ты — нет.

— Но ты же хочешь вернуться домой.

— Не буквально. В переносном смысле.

— Так с этого мы и начали. Пиши воспоминания.

— Я придумал слишком много бумажных персонажей, не стоит добавлять в этот список ещё и самого себя. Всё равно вышло бы одно враньё. Не смог бы правдиво отобразить реальность.

— Тогда напиши роман.

Он фыркает.

— Почему — нет?

— Не знал бы, откуда начать.

— Отсюда.

— Дурочка.

Она отодвигается подальше, подбирает под себя ноги, сидит, задумчиво его разглядывая.

— Нет, серьёзно.

Он усмехается:

— Начать с бредовых признаний немолодого мужчины, в период климакса оказавшегося с молоденькой и голенькой звездой экрана в стране Гарольда Роббинса?17

Она запахивает кимоно.

— Это гнусно. Сказать такое о нас обоих.

— Пресытившись сексом и пытаясь вспомнить, что ему было известно из Аристотеля, он попытался вкратце изложить теорию…

— Никакая я не звезда экрана. Я — твоя Дженни.

— Которая к тому же невероятно терпелива со мной.

— Деньги у тебя есть, так что временем своим ты можешь распоряжаться как угодно.

— Совесть у меня не чиста: вся дохлой рыбой провоняла.