— Намек понял, — хмыкнул Юрка. — Пошли!

Они опять оказались в комнате, где Стивен Линк что-то доказывал водочной бутылке. Юрка бутылку изъял и с ювелирной точностью разлил всем по полной:

— Будем!

И хлобыстнул. Причем настолько азартно и лихо, что Семен просто не смог удержаться и сделал то же самое. И когда коварное зелье теплым комком плюхнулось в его полупустой желудок, он с обреченностью приговоренного к казни понял, что это — лишнее.

Он, конечно, не ошибся. Дальше последовало что-то радостное, но очень невнятное. Куда-то они шли, обнявшись все втроем, и пытались идти в ногу. При этом они что-то пели про перекаты, которые надо куда-то послать, и про то, что нужны Парижу деньги, се ля ви… Потом они влезли в знакомую будку, где было не повернуться, Юрка бегал куда-то подключать питание, Стив снимал с Семена электронные часы и напяливал на его голову навороченный шлем, нажимал какие-то кнопки…

* * *

Постепенно боль из всеобщей стала дискретной: голова болела отдельно, а руки-ноги и все остальное — отдельно. Семен подумал, что, наверное, примерно так должен чувствовать себя человек, упавший плашмя с высоты десяти метров на раскаленную стальную плиту, — это ж надо было так нажраться! Он даже не может понять, на животе он лежит или на спине. Давненько с ним такого не было!

Спустя некоторое время он пришел к выводу, что лежит, пожалуй, все-таки на животе и надо бы перевернуться. А спустя еще тысячу лет он этот подвиг совершил. И открыл глаза.

В метре над ним и чуть левее на камне сидела птица, очень похожая на ворону. В клюве она держала какой-то кровавый комок, смахивающий на рыбьи кишки. На Семена она посмотрела с некоторым разочарованием и без всякого страха: «Еще не созрел — шевелится».

— Пошла вон, дура! — пробормотал он, пытаясь сесть.

Птица обиделась и улетела, унося свою неаппетитную добычу.

«Перебирать» по-крупному Семену случалось несколько раз в жизни, да и то в молодости. Ощущения потом были, конечно, не из приятных, но не до такой же степени! Сейчас ему казалось, что в каждый сустав вставлено по ржавому гвоздю, а на голову надет тесный раскаленный обруч. Из положения «лежа» в положение «сидя» он переходил, наверное, минут тридцать. При этом ему было так больно, что из-под зажмуренных век текли слезы. В конце концов он зафиксировал свое тело в пространстве и решил, что уже может открыть глаза. Делать этого почему-то не хотелось, но очень раздражали запах и неясность вопроса о том, куда делись Юрка и Стив. Неужели они его бросили на какой-то помойке?! Или он сам сюда забрел и отрубился?

Глаза он в конце концов открыл. И убедился, что друзья его не бросили. Вот они — рядом.

Но не целиком.

Стив присутствовал в виде руки с обручальным кольцом и фрагмента ноги в добротном ботинке. Юрки было гораздо больше — половина туловища и голова. На лице один глаз был широко открыт, а другой отсутствовал. Семен вспомнил ворону и понял — почему. Поле зрения подернулось какой-то мерзкой дымкой и поехало в сторону. Глухой стук собственной головы, упавшей на замшелый камень, Семен не услышал.

* * *

«…В ресторан мы не попали и колбасу не доели, зато водки выпили немерено — это все из-за Юрки (провокатор хренов!). А потом… Потом мы пошли проверять прибор. Я там чуть не уснул со шлемом на голове, но они меня растолкали. Дальше мелькали какие-то ручейки-речки, вроде бы травка колосилась…»

Потом что-то не заладилось: Стивен Линк орал, нажимал на кнопки и пытался содрать с Семена шлем (чуть уши не оторвал, дур-рак!). Помнится, он смеялся над американцем и не хотел отдавать шлем: «Вот всегда так с вами, с технарями!» Как ни напрягал память Семен, но больше ничего вспомнить не мог, из чего сделал вывод, что просто уснул в операторском боксе. Наверное, «фокус не удался» и Юрка с горя потащил их в тайгу или на речку — проветриться. Это вполне в его стиле.

«Мда-а-а, сто лет водки не пил, а тут с недосыпу, на пустой желудок, да еще в такой компании — камикадзе чертов! — ругнул сам себя Семен. — Мог бы в милиции проснуться или в канаве. Тут хоть какая-то природа, воздух свежий… Только медведь чуть не слопал, и сон дурацкий приснился — с вороной, с расчлененными трупами. Интересно, где же это я спал? И почему на затылке такая большая шишка?»

Результаты осмотра места ночлега были, мягко говоря, неутешительны. Если бы желудок не был так безнадежно пуст, то Семена обязательно стошнило бы…

От трупа Юрки осталось не много: медведь съел кишки и основательно погрыз все остальное. Ботинок Стивена Линка он, вероятно, взял в рот вместе со стопой, пожевал и выплюнул.

* * *

Семен отошел в сторону, уселся спиной к склону, лицом к открытому пространству. Два трупа… За свою жизнь он видел мертвых не раз, видел, как люди умирают. Но в его команде никогда не было покойников — своих людей он всегда возвращал живыми. «Что нужно делать? Бежать в поселок? Вызывать милицию? „Скорую помощь“? „Скорую“-то зачем? Юрка мертв… Мертвее не бывает… Ведь живой же был, ведь совсем недавно — большой, сильный, взбалмошный и крикливый, воняющий перегаром, готовый в любой момент на все: драться и спорить о музыке, изрыгать мат и утонченно ухаживать за женщиной… Господи, почему не я, а? И никаких бы забот… Вот эта смердящая, облепленная мухами груда и есть Юрка?! Может, я сплю или брежу, а? Ведь бывают же такие кошмары, после которых просыпаешься в холодном поту? Потом так приятно сознавать, что это лишь сон, — такое облегчение… Расскажу ему, и он будет покатываться от хохота… Что нужно сделать, чтобы проснуться?!

И Стив загнулся. Господи, его-то за что?! Ну, ладно мы, люди этой экспериментальной страны, — у нас такая жизнь, что ее отдавать не очень жалко, а они-то другие. Они любят и берегут себя, живут в прекрасных домах, избегают лишних калорий и холестерина, посещают психоаналитиков, не жалеют денег на хорошие зубы и дорогую обувь… Он же к нам приехал, как в каменный век, и старался быть как мы — у него бизнес, ему нужен успех, и если для этого нужно пить водку, он будет ее пить. Вот и попил…

Что вообще случилось?! Авария? Несчастный случай на производстве?! Это же не должно быть страшно, это же теперь почти каждый день: взрывы, обвалы, пожары… Оно, наверное, и раньше так было, но все молчали, а теперь телевизор, радио — говорят, показывают, смакуют… Юрка, вот если бы ты загнулся где-то далеко, я бы не поехал на похороны. И заочных поминок не стал бы устраивать — ты бы так и остался для меня живым. Я бы по-прежнему болтал с тобой, спорил, представляя твои ответы. А теперь… Нет, это невозможно — нужно проснуться!»

Он прокусил губу, сплюнул кровь на камни. Ничего не изменилось. На щеку сел большой толстый овод. Семен придавил его и сбросил. Полураздавленное насекомое лежало на серебристом ягеле и шевелило лапами.

«Это не сон, Сема. ЭТО — РЕАЛЬНОСТЬ, ЭТО — НА САМОМ ДЕЛЕ.

Может быть, вот за этим перегибом склона откроется вид на славный поселок Нижнеюртовск? Откроется, как же… До ближайшей горы, вроде вот этой, от поселка не одна сотня километров — он стоит посреди равнины. Ни зайти, ни заехать сюда мы не могли. Скорее всего, что-то стряслось с прибором — тот самый один пятимиллионный шанс. Или десятимиллионный. Наверное, не сработала „защита от дурака“ — конструкторам и в голову не могло прийти, что под шлемом оператора окажется пьяный полусонный человек. Что-то там, наверное, замкнулось, сомкнулось, наложилось и сдвинулось. То-то ребята оказались в таком виде, будто их расчленило поверхностью скалы — словно все остальное где-то внутри камня. А я вот целенький… Ну, допустим, произошло перемещение в пространстве. Допустим, хотя это и смахивает на фантастику. Впрочем, сотню лет назад обычный телевизор или компьютер любому показался бы дикой фантастикой. Значит, будем исходить из того, что нечто вроде телепортации в принципе возможно. А вот что невозможно в принципе, так это попадание в собственное прошлое — такого быть не может. Но, с другой стороны, американец упоминал об иных реальностях… В чужое-то прошлое попасть, наверное, можно. Значит, нас как-то куда-то сдвинуло и закинуло. И мне повезло — материализовался на воздухе и недалеко от поверхности. А ребята… И где (и в „когда“?!) мы оказались?»

Склон был довольно крутым, но, несмотря на это, полностью покрыт лесом. Семен находился на большой проплешине среди выветренных скальных выходов. Обзор отсюда открывался на десятки километров — нечто вроде всхолмленной степи с полосами леса по долинам ручьев и речек. В основании склона протекала река, распадающаяся на несколько проток. Ее пойма представляла собой сплошные древесно-кустарниковые заросли — натуральная сельва, наверное. Правда, прямо напротив Семена внизу было свободное пространство — заросли как бы расступались на сотню метров, открывая доступ степи к свободной воде.

«На что это может быть похоже? Во всяком случае, не на Заполярье — мерзлоты тут нет. На вечной мерзлоте и склоны и равнины выглядят иначе. А растительность вокруг смахивает на обычную для нашей средней полосы, хотя многие деревья и кусты незнакомы. Зато знаком кедровый стланик — главное, можно сказать, растение Северо-Востока Азии. Он первый осваивает осыпи и каменистые склоны. А на том берегу… Ветер волнами колышет траву. Я никогда не видел нераспаханную травянистую степь — только Центрально-Казахстанскую полупустыню. Но такие степи должны быть где-то там, на юге, где совсем другие леса, где не бывает зарослей кедрового стланика и ольхи. Там растут дубы, буки и прочие теплолюбивые деревья, а склоны покрывает непролазная колючая дрянь, даже издалека не похожая на наш кедрач. Там другой мир — для меня малознакомый и экзотичный, а здесь все почти родное, только в странных сочетаниях и… нет того, без чего не бывает ни Севера, ни Северо-Востока, — комаров.

Едем дальше: животный мир. В кустах чирикают птички, по земле бегают муравьи, ворона прилетала вполне обычная, но медведь оказался совершенно ненормальным. Что это значит? Да пока ничего — нужна дополнительная информация. Тем более что пить хочется невыносимо — еще бы, столько водки…»

Семен встал и пошел вниз к реке.

На этом берегу решительно ничего интересного не оказалось, и он решил перебраться на противоположный. Вода была прозрачной, течение слабым, а протоки выглядели не слишком глубокими. На себя Семену сейчас было наплевать, но он все-таки разделся и, держа одежду в руках, побрел вперед.

Вода оказалась гораздо холоднее, чем показалось вначале. Выбравшись наконец на широкую песчаную косу, Семен вовсю стучал зубами. Он натянул прямо на мокрое тело штаны, надел ботинки и решил немного пробежаться для «сугреву» по ровному месту вдоль берега. Впрочем, ему хватило нескольких метров, чтобы забыть о холоде: весь песок был испещрен следами.

Следопытом Семен был плохоньким. В обжитых местах изучать следы бесполезно, а в «ненаселенке» у него всегда находились более азартные занятия — разбираться со слоями, залеганием и составом горных пород. Тем не менее Олег в свое время кое-какие навыки ему передать сумел. Их хватило понять, ЧТО написано на песке.

Приговор.

Тот самый, который обжалованию не подлежит.

Почти до сумерек бродил Семен по косе, оставляя за собой рубчатые следы своих ботинок и всматриваясь в следы чужие.

«Вероятно, это место водопоя копытных, которые пасутся в степи. Река-то большая, но открытых пологих спусков к воде, наверное, не так уж и много — чтобы, значит, из кустов не прыгнули… Следы и остатки помета похожи на оленьи, лосиные и… коровьи. Вот эти, наверное, могут быть лошадиными, только очень маленькие. А вот похожие на собачьи, но очень большие и когтистые, — волки?! Ну-ка, ну-ка…» — и Семен двинулся вдоль края леса, окаймляющего свободное пространство.

Он, конечно, нашел то, что искал: клочья шкуры, кости с остатками мяса, безглазая голова с небольшими рогами: «Наверное, молодой олень незнакомой породы или взрослая олениха. Скорее всего, оказался слишком близко к зарослям, а там была засада». Впрочем, при более внимательном исследовании опушки леса Семен обнаружил, что здесь сплошь и рядом встречаются места, где песок буквально перемешан с обломками старых костей. Похоже, охотой здесь занимались давно…

В косых лучах заходящего солнца Семен разглядел, что со стороны степи к воде проходит что-то вроде тропы или дороги: песок как бы утрамбован на полосе шириной метра три. Он ее пересекал несколько раз, но не воспринял как «след» ни саму тропу, ни вмятины на ее обочинах — слишком крупные. Да и кучи, валяющиеся здесь и там, были слишком велики, чтобы оказаться пометом животных. Тем не менее рассмотреть следовало и такой вариант. Семен рассмотрел.

Потом он долго сидел, попыхивая сигаретой и поглядывая то на вмятину в песке, то на голубое вечернее небо. В голове почему-то крутилась фраза из очень популярной когда-то песенки: «О, одиночество, как твой характер крут!..»

«Вот так, Сема, вот так… Ты все еще надеешься встретить вон за теми кустами старую тракторную колею? Или след от вездехода двадцатилетней давности? Хочешь увидеть осколок бутылки среди камней или полусгнивший ствол дерева, сваленного бензопилой? Не надейся, не увидишь… Как никогда не увидишь друзей, родных и близких. Никогда больше не полежишь на диване перед телевизором, не сядешь за компьютер. И никакая амнистия или „условно-досрочное“ тебе не светит. Считай, что ты уже умер. Интересно, твоя психика выдержит? А если выдержит, то сколько: день, неделю, месяц, год? Собственно говоря, у тебя, парень, только два выхода: немедленно удавиться (утопиться) или жить дальше.

Вот если бы ты вывалился на ходу из вертолета и оказался посреди незнакомых гор и тайги, как бы стал действовать? Если есть надежда, что твое исчезновение заметят, то нужно сидеть на месте, подавать сигналы и ждать, когда прилетят и вытащат. Если же „отряд не заметит потери бойца“, то, разумеется, нужно выбираться самому. Это — схема, а реальность, как всегда, сложнее. Из Нижнеюртовска исчезли три человека. Возможно, впрочем, что там остались части тел Юрки и американца. Развитие дальнейших событий представить нетрудно: заведение уголовного дела, расследование. В кино и книжках это происходит быстро и эффективно, а в жизни все как раз наоборот: колеса государственной машины проворачиваются медленно и незаинтересованно. В данном случае получается очень много фигурантов, разбросанных по половине земного шара, и никаких свидетелей. Что сможет выяснить гипотетический следователь? Допустим самый успешный вариант развития событий: сразу установлено, что исчезновение людей связано с загадочным прибором. Начнется выяснение: что за прибор, кто закупал и зачем, у кого закупал, кто и почему был привлечен к работе с ним. Следствию придется ходить по кругу: Нижнеюртовск — Тюмень — Москва — Питер — Хьюстон — Нижнеюртовск. Это как минимум. Допустим, что и задающие вопросы, и отвечающие на них будут заинтересованы только в одном — в установлении истины (а так не бывает!). На что можно рассчитывать? На то, что через несколько месяцев (скорее — лет!) будет установлено, что причиной исчезновения была авария. Причем явно по вине пострадавших, поскольку те были пьяны в стельку. Уже и на этих допущениях фантазия начинает отказывать, но можно попытаться допустить уж совсем немыслимое: некто предпримет попытку найти и спасти пострадавших (или пострадавшего). Возможно ли такое В ПРИНЦИПЕ?

Исходя из того, что ты, Сема, успел узнать о приборе, приходится ответить однозначно: нет! Как это ни парадоксально, для того чтобы найти тебя ЗДЕСЬ, тебе нужно находиться ТАМ. Ведь, по сути, ты как бы „вел“ машину биотоками своего мозга, и путь этот нигде не фиксировался. Впрочем, наверное, тот маршрут тебе не повторить и самому, потому что… пить надо меньше! В общем, замкнутый круг.

Вывод? А вывод простой: возвращаться в „точку попадания“ нет ни малейшего смысла. Тем более что там бродит совсем не мелкий медведь, который, конечно же, любит падаль. А куда есть смысл возвращаться? Может, и правда утопиться, как… как Мартин Иден: нырнуть поглубже и начать глотать водичку легкими?»

Семен представил себя на месте главного героя в финальной сцене знаменитого романа Джека Лондона, и его передернуло: «Нет, не смогу! Нечего и думать! Придется жить.

Но с ЭТИМ жить невозможно. Невозможно.

Если только…

Если только вот прямо сейчас отрезать и забыть две трети своей памяти: семья, институт, лаборатория, недописанная диссертация… Считать, что родился заново».

Семен поднялся с колен и стал разминать затекшие мышцы. «Все очень просто: здесь холодолюбивая растительность и, разумеется, соответствующий климат. Слоны в таком климате не водятся. А тех, что водились раньше, называют… МАМОНТАМИ. Это — их тропа, их следы».

Он еще немного побродил по косе, надеясь, что удивить его больше нечем. Он ошибся, но, правда, не сильно: «А это еще кто?! Похоже на след кошки, только очень большой. Кто там из хищников жил вместе с мамонтами? Саблезубые тигры? Ну, разумеется! Обязательно! Как же без них…»

В усталый мозг с большим трудом протолкнулась, наконец, мысль, что большинство следов свежие — вчерашние или сегодняшние, что водопой в степи — самое опасное место, что, когда стемнеет, здесь такое начнется… Может быть, уже сейчас кто-то смотрит из кустов и готовится к прыжку…

Семен огляделся по сторонам и вдруг с ужасом понял, что не знает, куда ему идти и что делать. За спиной река, перед ним открытое пространство, отгороженное от степи неширокой полосой редкого леса, — прекрасные места для засады.

«Что ж, картежники говорят, что, когда нет хода, надо ходить с бубей. Интересно, что это означает? Впрочем — без разницы». Он горестно вздохнул, вытащил из кармана пачку с остатками сигарет, сунул в нее зажигалку, слегка примял и взял в зубы.

В середине самой большой протоки вода была по грудь. Но Семен не стал так далеко забираться: едва почувствовав напор струи, он расслабленно лег на воду, предоставив течению тащить себя вниз. Он надеялся, что в одежде замерзнет не сразу, и только слегка подрабатывал руками, чтобы голова была повыше, — досрочно лишиться курева ему совсем не хотелось.

Глава 2

Он сильно замерз и почти отчаялся, когда наконец высмотрел в сумерках что-то подходящее — маленький изолированный пляж под невысоким обрывом, заваленный корягами и палками. Выгребаться пришлось активно, и ему чуть не свело судорогой ногу. На берег Семен выбирался на четвереньках и несколько раз натыкался в илистом дне на что-то твердое и острое. Впрочем, порезов на ладонях он не обнаружил и, даже не раздевшись, начал собирать растопку.

Хорошая вещь — газовая зажигалка, только колесико надо крутить сухими пальцами. Но с этим он справился…

К тому времени, когда окончательно стемнело, картина получилась довольно романтическая: ночь, река, у самой воды под обрывом пылает костер из плавника. Над обрывом темнеет таинственный лес. В реке по временам плещется крупная рыба, из леса доносятся весьма загадочные взвизги, стоны и уханье. У костра сушит одежду совершенно голый мужчина средних лет. Время от времени он матерно ругается вслух для поднятия собственного тонуса.

Вообще-то Семен мог быть доволен собой: во-первых, у него хватило ума не идти на ночь глядя куда-то пешком, а плыть по реке. Во-вторых, он поплыл в одежде — был бы голым, успел бы, наверное, загнуться от переохлаждения. И наконец, в-третьих: в этой ситуации вряд ли можно было найти более безопасное место для ночлега. Честно говоря, Семен питал сильные сомнения по поводу общепринятого мнения, будто дикие животные боятся огня. Был у него в жизни случай, когда молодой медведь — пестун — минут пять стоял в трех метрах и с любопытством рассматривал дымный факел в руке человека. Семен дождался, пока догорит фальшфейер, и с болью в сердце (патронов было жалко до слез!) стал всаживать пулю за пулей под ноги зверю и в стволы ближайших деревьев. Две последних пули в обойме он решил влепить ему в башку, раз он такой тупой. Но медведь не стал дожидаться — повернулся и ушел, без всяких, впрочем, признаков испуга. Так что не надо нам рассказывать… Успокаивало другое: а что он мог еще предпринять для собственной безопасности? На дереве ночевать? На ветках? Вот уж спасибо… Он и дежурить-то у костра не будет: отогреется, просушится, сдвинет костер в сторону и ляжет спать на теплые камни. И будь что будет! Вот только…

«Ну да, конечно: голова не знает, как жить дальше и, главное, зачем, а желудок…» Семен вдруг осознал, что по-человечески, от пуза, он не ел уже несколько суток: только перекусывал и закусывал. И вот теперь, как только перестали стучать зубы, вдруг захотелось. По-настоящему, прямо, можно сказать, по-звериному.

Он поднял руки и стал рассматривать свои ободранные ладони: «А что, если? А почему бы и нет?»

Обошел костер, у воды встал на четвереньки и, щупая руками мягкий ил, двинулся вперед. Подозрение оправдалось: минут через пять он выбросил на берег четыре пузатых двустворчатых раковины размером чуть больше его ладони.

«Похожи на наших пресноводных беззубок, только крупнее, — подумал Семен. — А беззубками мы, помнится, как-то раз в молодости портвейн „Кавказ“ закусывали и не померли. Может, и эти сойдут? Уж всяко, наверное, не ядовитые».

Он выложил раковины на угли по краю костра. Створки начали раскрываться одна за другой, внутри что-то аппетитно забулькало. В общем, вскоре он опять ползал на четвереньках по отмели и собирал несчастных беззубок.

На вкус вареное мясо моллюсков напоминало ластик — резинку для стирания карандаша советского производства за одну копейку. «Гольный белок, — хмыкнул Семен, когда понял, что, пожалуй, наелся. — Главное, не переваривать, а то совсем жесткие становятся. Вынимать надо сразу, как только раскроются. Впрочем, устриц, кажется, вообще едят сырыми. Надо сделать запас на утро: вдруг я до него доживу».

Наверное, между мозгами и желудком существует некое сотрудничество и взаимопонимание. После всех сегодняшних (и вчерашних) стрессов Семен вдруг ощутил приступ отчаянной беспечности: «А пошло оно все к черту! Я сыт, и мне тепло. Сдвину костер в сторону, вымету с камней угольки, лягу на прогретое место и буду спать, пока не замерзну!»

Так он и сделал. И уснул сном праведника. И ничего ему не снилось — почти до самого утра. В предрассветных сумерках он проснулся, поправил бревна в костре, придвинулся к теплу замерзшим боком и вновь уснул.

И оказался за столом в гостиничном номере поселка Нижнеюртовск. Пьяный Стивен Линк нес какую-то чушь по-английски, а Юрка сидел напротив, матерно ругался и требовал, чтобы Семен немедленно нашел и отдал ему ЭТО. Нужно идти проверять прибор, а без ЭТОГО он никуда идти не может! Семен пытался ему объяснить, что все понимает, но ЭТОГО нигде нет — он же сам видит! Ну куда ОНО могло деться?! Для прояснения этого вопроса они вмазали по стопке. Юрка занюхал кулаком, глянул под стол и расхохотался: «Как же мне пить в таком виде?!» Семен тоже заглянул под стол и обнаружил, что продолжения Юрки там нет. И проснулся.

Рассвет то ли уже наступил, то ли вот-вот собирался это сделать, и все вокруг было окутано молочным туманом. Семен отсырел и изрядно продрог, но, к своему удивлению, чувствовал себя довольно прилично. В физическом смысле. А во всех остальных — просто захлебывался от тоски. Он лежал и думал о том, насколько же легче было предкам, которые всерьез верили в жизнь после смерти — хоть в раю, хоть в аду, хоть в другом теле после перевоплощения. Но он-то ученый-палеонтолог, он изучал остатки трупов живых существ и прекрасно знает, что со смертью все и кончается. А так хочется сказать: «Ничего, Юрка, скоро мы встретимся. ТАМ ты будешь целым, и мы еще помашем с тобой „посохами“…»

Огромным волевым усилием Семен заставил себя подняться и оживить почти потухший костер. Когда занялось пламя, когда пошло тепло, видимое пространство этого мира стало чуть-чуть уютней, зато почувствовалось, насколько то, что скрыто туманом, враждебно и чуждо. «Зачем я здесь, чего ради? Оно мне надо? А ты, Юрка, все-таки дурак! Чего ты не позвал к себе Светку? Ваш роман длился целый год. Может быть, ты на самом деле и из Конторы сбежал не ради денег, а чтобы больше с ней не встречаться? Вы же два сапога пара: взбалмошные, агрессивные, скандальные и… с большим дефицитом зла в душе. Вам просто надо было научиться мириться, и у вас было бы постоянное развлечение на всю жизнь. А Олег без меня, наверное, из науки уйдет. Ведь институт заочно окончил, в аспирантуру поступил, материала набрал уже не на одну, а на три кандидатских — все бросит и уйдет! Нет, это неправильно: если в человеке проснулся дух исследователя, то его не остановят ни маленькая зарплата, ни злая жена, ни… гибель начальника. Он может погаснуть только в том случае, если кончится топливо, если исчезнут цель и смысл. В конце концов, я не могу все время быть рядом и это топливо подбрасывать — человек должен научиться жить сам, сам выбирать дорогу…

Родители… Я приезжал к ним раз в два-три года и не всегда оставался на ночь. Им и без меня хватает забот с сестрой, ее детьми и мужем. Мама так радовалась, что у меня все в порядке, что я ни в чем не нуждаюсь, отказывалась от денег… Стоп!»

Семен остановил себя, поняв, что так может зайти очень далеко. Инстинкт самосохранения подсказывал совершенно четко: с этими мыслями нужно завязывать — в ТОЙ реальности он умер, и ничего с этим поделать нельзя. А стоит ли (и можно ли?) жить в ЭТОЙ — не ясно. «Надо чем-то заняться, пока висит туман. Кстати, для ответа на второй вопрос неплохо бы провести инвентаризацию: составить список имеющегося снаряжения с указанием степени износа…»

Как и ожидалось, список получился коротким: вельветовый пиджак, точнее — легкая куртка, которую Семен любил надевать в дорогу из-за обилия карманов, свитер-водолазка, джинсы, ботинки, трусы и носки. Вся одежда старая, поношенная, но привычная и потому любимая. Для обитания в тайге и тундре она не годится совершенно, так как в лохмотья превратится за несколько дней. Слабое утешение — ботинки. Они тоже старые, купленные три года назад в «секонд хенде», но из добротной натуральной кожи, на толстой рубчатой подошве. Из амуниции они «умрут», наверное, последними. Впрочем, на хороших каменистых склонах можно и их превратить в лохмотья достаточно быстро.

В карманах джинсов обнаружились два ключа от квартиры на пружинном колечке, несколько монеток разного достоинства, размокшая и толком не высохшая сторублевая купюра. Собственно говоря, никаких неожиданностей от своих штанов Семен и не ожидал. А вот куртка…

Перед пьянкой он успел слегка «почистить» карманы: выложил документы и деньги, а все остальное не тронул. Хотя, с другой стороны, там ничего и не было. Зажигалка газовая китайского производства, купленная за четыре рубля в киоске. Газа осталось полбаллончика. Мятая пачка с тремя сигаретами — надо выкурить и забыть о табаке. А здесь что?

В глубине левого кармана обнаружился мокрый невнятный комок. При ближайшем рассмотрении оказалось, что он состоит из ошметков размокшей туалетной бумаги (запасец Семен всегда таскал с собой — мало ли какие случаи бывают в дороге) и маленькой бухточки капронового шнура. А вот это удача! Года два назад ему пришлось распаковывать посылку с образцами. Тючок был обмотан куском шнура, и Семен, оценив качество, не стал его выбрасывать, а смотал и сунул в карман — молодец! Если бы этой веревки было хотя бы метров десять — двадцать… Но оказалось, что длина данного куска всего-то метра полтора. Больше ничего путного, кроме двух ржавых скрепок, не обнаружилось. Лезть в самый популярный правый нижний карман Семен не решался, пока не обшарит все остальные. И вот…

Что ж, можно считать, что в этом кармане лежит ответ на гамлетовский вопрос «быть или не быть?». Когда-то он хвастался перед своими практикантами, что летом сможет выжить в любой климатической зоне (кроме пустыни), если будет иметь хотя бы две вещи: нож и моток бечевки. Сможет сделать укрытие, добыть огонь, еду и все остальное. Он, пожалуй, не врал, но нужно иметь… Ладно, в конце концов, бечевку можно считать роскошью, но нож… НОЖ!!

А ирония судьбы заключалась в том, что нож у него был — всю дорогу болтался вот в этом кармане. Небольшой перочинный, с голубыми пластмассовыми накладками на ручке и изрядно сточенным лезвием. В комплекте были шило, штопор, открывашка для банок и отвертка — что еще нужно для полного счастья? А лезвие острое, почти как бритва, — сам точил. Им так удобно резать сырокопченую колбасу: ломтики получаются почти бумажной толщины…

Нужно было сделать всего одно движение — обычное, привычное, почти рефлекторное: вставая из-за стола, сложить нож и сунуть его в карман. Он сделал вчера это движение или нет? Пьяный, почти ничего не соображающий, ОН ЗАБРАЛ НОЖ ИЛИ НЕТ?!

И в детстве, и в молодости Семен очень любил ножи. В школьные годы он изготовил, раздарил и потерял их множество. Позже он стал пользоваться готовыми покупными, сохранив свою страсть к заточке.

Настоящий нож, не тот, который «для танцев», а для работы и жизни — это нож перочинный. Многофункциональный, но без наворотов. Причем именно покупной. В советские времена промышленность выпускала только две модели, достойные внимания, — охотничий с рогами (их нужно сразу спилить!) за 5 рублей и обычный за 3 рубля 85 копеек. Ничего лучше даже при нынешнем товарном изобилии в продаже не появилось. Почему нож должен быть покупным и дешевым? А чтобы не жалко было потерять, чтобы не просыпаться в холодном поту, мучительно пытаясь вспомнить, куда ты его вчера положил. И еще немаловажный фактор: делали их явно из каких-то отходов, и часто довольно небрежно. Нужно было быть готовым, что, опробовав сталь лезвия, покупку придется забросить в ящик стола и забыть о ней.

ОН ЗАБРАЛ НОЖ ИЛИ НЕТ?!

Первичная обработка лезвия проводится на электрическом точиле. Желательно, чтобы наждачный круг был мелкозернистым, а само точило — низкооборотным. Операция трудоемкая и опасная — одно неверное движение, и нож можно выбрасывать. Смысл ее в том, чтобы сделать поперечное сечение лезвия похожим на профиль опасной бритвы. Если это получится, нож можно будет не точить годами — только слегка подправлять «жало». Следующая операция полностью ручная: берется набор брусочков… В общем, последний брусочек — это тот, на котором правят бритвы.

Если с самого начала набраться терпения и не пожалеть сил, то таким инструментом можно очинить карандаш до игольчатой остроты, при необходимости побриться или за пятнадцать минут расчленить оленью тушу «по суставчику». Можно быстро нарезать лапника на подстилку, настрогать «петушков» для растопки, срезать стойки для палатки и выкроить из тонкой резины заплатку для лодки. Ну, а при массовой заготовке рыбы такой нож проиграет, пожалуй, только профессиональному разделочному, но кто же эти штуки видел в полевых-то условиях?

ОН ЗАБРАЛ НОЖ ИЛИ НЕТ?!

А еще в ноже обязательно должны быть открывалка для банок и шило. Главное — открывалка. Это совсем не пустяк там, где пища состоит в основном из консервов. Теоретически, наверное, существуют сплавы, которые позволяют… А практически, если вы вскрыли лезвием банку со сгущенкой или тушенкой, то… придется в дальнейшем нож только для этого и использовать. Впрочем, если вам не жалко потратить целый день на разделку тупым лезвием оленьей туши или чистку полусотни хариусов — можете попробовать. Такая беда почти всегда случается с огромными роскошными тесаками — номерными охотничьими или самодельными. Обычно хозяину хватает пары недель, чтобы убедиться в том, что его замечательному орудию место не на поясе, а на самом дне рюкзака.

ОН ЗАБРАЛ НОЖ ИЛИ НЕТ?!

В их компании не считалось дурным тоном пользоваться за общим столом собственным ножиком, скорее неприличным было попросить или воспользоваться без спросу чужим. И разумеется, ничего зазорного не было в том, чтобы, покидая застолье, щелкнуть лезвием и убрать свой инструмент в карман.

Семен этого не сделал. Кажется, он оставил нож на столе. Или все-таки? Он глубоко вдохнул воздух и зажмурился: вот она, лотерея судьбы. Ну!

И опустил руку в карман.

Пальцы коснулись привычной шероховатости ручки.

«Я выиграл, — выдохнул Семен. И грустно усмехнулся: — Придется жить».

На радостях он съел всех оставленных с вечера беззубок и запил их водой из речки. Потом закурил и стал думать, как именно жить дальше.

* * *

План дальнейших действий созрел примерно к полудню. Состоял он в том, чтобы на протяжении двух-трех дней двигаться вниз по реке в надежде встретить людей — хоть каких-нибудь. Если же ни людей, ни следов их присутствия не обнаружится, то нужно будет поиграть в Робинзона: озаботиться жилищем, едой, одеждой и инструментами. Когда удастся приспособиться так, чтобы не тратить все время на выживание, можно будет снова отправиться на поиски Homo sapiens. Семен понимал, что разумнее начать сразу со второго пункта программы, но к этому он был просто еще не готов морально.

Хорошая мысль — двигаться по реке. А как? Правый берег — сплошные обрывы, за которыми начинается склон, прорезанный массой распадков. Если сильно стараться, то километров на пять за день тут продвинуться можно. Левый берег ничуть не лучше: в пойме и на террасах такие джунгли, что сквозь них и километра-то за день не пройдешь. Если же уйти из долины и двигаться по степи, то придется все время обходить заболоченные и заросшие дельты мелких ручьев и речек — левых притоков основной реки. По-хорошему остается только само русло, по которому лучше всего было бы плыть. Но как? Не кролем, конечно. Плот?

Бревна плавника, валяющиеся на косах, не годятся — они «волглые», и плавучести у них никакой. Нужно два-три сухостойных ствола сверху — из леса. Там такие, кажется, встречаются довольно часто. В воде, конечно, они быстро намокнут, но два-три дня держать, наверное, будут. Допустим, их удастся выворотить и притащить на берег. Ну, ветки можно обломать, а сучки отбить камнем, но надо же отчленить верхушки и комли! Каким образом? А таким — пережечь на костре!

Вторую половину проблемы — чем связать бревна — Семен решил пока не обдумывать, а присмотреться к местной растительности: вдруг тут лианы водятся?