Однако мщением занялся Кленнен. Когда они остановились на ночлег, он подозвал к себе Киалана и Морила.

— Вы двое собираетесь извиняться? — осведомился он.

Морил опасливо посмотрел на Киалана, тот ответил в высшей степени неприязненным взглядом.

— Хорошо же! — сказал Кленнен и столкнул их лбами.

Не бывает вещи тверже, чем голова другого человека. Морилу оставалось только надеяться, что у Киалана из глаз высыпалось столько же искр, сколько у него. Он несколько удивился тому, что Киалан ничего не сказал Кленнену.

— В следующий раз, — пообещал Кленнен, — я столкну вас посильнее.

После этого он как ни в чем не бывало начал урок музыки. И к великой досаде Морила, Киалан, как обычно, встал рядом, чтобы слушать.

На следующий день они добрались до городка под названием Крейди, и тут пошел дождь. Огромные теплые капли, которые казались частью воздуха и не имели никакого отношения к мокрому белесому небу. Они оставляли в дорожной пыли темно-коричневые круги и сладко пахли мокрой землей. Но из-за дождя все сгрудились в повозке, так что переодеваться было страшно неудобно. Морил не удивился, что Киалан вылез наружу.

— Меня не интересует ваше представление, — объявил он Кленнену. — Я встречу вас на том краю Крейди, ладно?

— Как хочешь, парень, — жизнерадостно ответил Кленнен.

Брид с Морилом возмущенно переглянулись в душной тесноте повозки, не понимая, почему Кленнен не надерет Киалану уши. Однако единственное, что волновало Кленнена, — это дождь.

— На улице зрителей не будет, — сказал он. — Посмотрю, что можно сделать. Мы въезжаем с поднятым верхом.

И хорошо, что они это сделали. К тому времени, как они въехали на базарную площадь, струи дождя превратились в белые канаты и отскакивали от булыжной мостовой. Олоб напустил на себя самый страдальческий вид, на какой только был способен. Вокруг не было видно ни души. Однако в Крейди — как я везде — у Кленнена нашлись друзья. Уже через полчаса музыканты устроились под крепкими балками склада на углу базарной площади, и туда начала собираться толпа зрителей — мокрых, но любопытных.

Они дали представление, рассчитанное на закрытое помещение. После того как Кленнен рассказал всем о Хадде и Хенде, монетах Уэйволда, вознаграждении за голову Вестника и цене на зерно в Деренте и были розданы обычные записки, они стали петь песни с припевами, которые могли подхватывать слушатели. Дагнер исполнил свои сочинения ближе к началу. Потом, когда хорошее настроение и внимание были на пике, Кленнен рассказал одну из старинных историй. Этому Морил был страшно рад. В помещении он всегда изнывал от духоты, а если еще и играть под крышей приходилось, то совсем жарко становилось. А во время рассказа он бывал нужен всего пару раз. В каждой истории были места, где требовалась песня, но остальное время Морил мог сидеть на пыльной мякине на полу, обхватив колени руками, и слушать.

На этот раз отец выбрал историю об Адоне. Как любил говаривать Кленнен, вокруг Адона и Осфамерона легенды роятся, словно пчелы. Песни, которые требовались по ходу рассказа, были написаны либо самим Адоном, либо Осфамероном. Морилу всегда казалось, что старинные песни лучше звучат внутри соответствующих историй, хотя ему все равно хотелось, чтобы те глупые парни постарались петь более естественно. Однако из их поступков получались великолепные легенды. Морил жадно слушал, как Лаган ранил Адона и рана никак не заживала, пока с Востока не явилась Маналиабрид. Потом шел рассказ о том, как Лаган и Адон полюбили Маналиабрид и как Адон бежал с ней на Юг. Лаган попытался их преследовать, но Осфамерон помог влюбленным, спев особую песню, от которой горы пришли в движение и перегородили дорогу через перевал. И Лагану пришлось повернуть обратно.

Тут Кленнен понижал свой звучный голос и говорил:

— Я не стану петь вам ту песню, которую тогда спел Осфамерон, потому что боюсь снова сдвинуть горы. Но это правда, потому что с тех пор единственным перевалом, по которому можно попасть на Север, стал перевал Фленн.

Адон какое-то время скитался по Югу с Маналиабрид, зарабатывая на хлеб песнями, но потом Лаган прознал, где они. Тогда он похитил Кастри, сына Адона от первой жены, и Адон вынужден был отправиться на поиски. Но Лаган был немного волшебником и, сделав Кастри невидимым, сам принял обличье Кастри. И когда Адон подошел к нему, ни о чем не подозревая, Лаган ударил его ножом в сердце.

Тут наступало время плача Маналиабрид, который полагалось петь Морилу. Он взял свою квиддеру и посмотрел в серо-голубую даль склада, на внимательных слушателей. К его удивлению, среди них оказался Киалан. Он стоял позади других, насквозь мокрый и грязный, и слушал с таким же интересом, как и остальные. Морил решил, что их пассажир все-таки предпочел представление прогулкам под проливным дождем. Появление Киалана огорчило Морила. Его мысли были полны великих событий, путешествий, побегов и погонь, поединков и волшебства древнего Севера… Киалан очень не вовремя напомнил ему о реальности, и Морилу показалось, будто его ноги стоят в двух совершенно разных мирах, которые стремительно отодвигаются друг от друга. Это было неприятное чувство. Он отвел глаза от Киалана и сосредоточился на своей квиддере.

Потом Кленнен стал рассказывать о том, как Маналиабрид попросила помощи у Осфамерона. Осфамерон запел и сделал Кастри видимым. А потом взял свою квиддеру и по одной, только ему известной дороге пошел к границе Темной Страны. Там он начал играть, и несметное множество мертвых явилось, чтобы послушать его. А когда они собрались, Осфамерон запел и призвал к себе душу Адона.

И тогда — в этом месте Морил всегда ощущал сладкий испуг — Кленнен снова понижал голос и говорил:

— Я не стану вам петь ту песню, которую спел тогда Осфамерон, чтобы снова не поднять мертвых.

Осфамерон вывел душу Адона обратно и вернул ее в тело. Адон воскрес, победил Лагана и наконец воцарился в Дейлмарке, став его последним королем. Он был последним, потому что сын Маналиабрид, который должен был стать королем после него, вместо этого захотел вернуться на родину матери.

— И с тех пор, — заключил Кленнен, — в Дейлмарке нет королей. И не будет, пока не вернутся сыновья Маналиабрид.

Морил зачарованно вздохнул. После такого рассказа у него не было настроения петь «Веселых холандцев», и он с трудом заставил себя присоединиться к остальным. Потом он ускользнул в дальний угол склада, чтобы спрятаться от обычных разговоров, и в задумчивости сидел под повозкой, пока Кленнен приветствовал своих друзей, а Дагнер снова тщетно пытался объяснить, как он сочиняет песни.

Ах, если бы такое происходило и теперь! Морилу было ужасно обидно: он, потомок Осфамерона, который дружил с Адоном и мог поднимать мертвых, — а ведет такую неинтересную жизнь. Каким скучным стал мир… Разве можно сравнить Адона, чья жизнь была полна чудес и подвигов, с нынешним графом Ханнарта, который не может придумать ничего лучше, чем подстрекать Юг к мятежам, а сам не смеет носа за перевал высунуть. Или, уныло добавил про себя Морил, взять хотя бы того Осфамерона и нынешнего Осфамерона Танаморила. Тоже очень наглядный пример того, какими заурядными и обыкновенными стали люди. Вот если бы…

Тут течение мысли Морила было прервано вторжением заурядной обыкновенной жизни — в лице Линайны, которая принесла в повозку позвякивавшую шляпу. За ней по пятам шел один из всегдашних нашептывающих господ.

— И вот уже шестнадцать лет… — нашептывал господин.

— Семнадцать, — отрывисто бросила Линайна. — Морил, очнись от грез и пересчитай деньги.

Морил неохотно выбрался из-под повозки. В эту минуту Кленнен повернул голову, и его голос гулко разнесся по складу:

— Нет, он нисколько мне не понравился. Когда я в последний раз был в Нитдэйле.

Эти слова сопровождал взгляд, который заставил нашептывающего господина стушеваться и отступить в толпу. Морил наблюдал за его исчезновением немного озадаченно. Ему почудилось, что этот тип был как две капли воды похож на нашептывающего господина из Дерента.

Заработок оказался неплохим, что порадовало мать. А Кленнен был в прекрасном расположении духа, потому что один старый знакомец подарил ему кусок говяжьей вырезки. Вырезка была нарядно-красная и нежная и обернута листьями, которые сохраняли ее свежесть. Кленнен бережно убрал мясо в шкафчик. Пока они ехали через Крейди под легкой моросью, он с энтузиазмом говорил об ужине. К немалому неудовольствию Брид, Киалан дожидался их под деревом сразу за городом.

— Ха! — сказала Брид. — Его не интересуют наши представления, этого господина Гордеца! Ты его заметил, Морил? Он ловил каждое слово!

— Да, — ответил Морил.

Пока красное мясо шипело над огнем, Брид с напускной невинностью сказала Киалану:

— На представлении отец рассказывал одну из историй об Адоне. Ты хоть какую-то из них знаешь?

— Знаю. Скука смертная, — заявил Киалан. — Магия там всякая…

— Так я и знал, что ты это скажешь! — возмутился Морил. — Я же видел…

— Тихо! — прикрикнул Кленнен. — Вы мешаете мясу. Ни слова, пока оно не приготовится.

Мясо, безусловно, заслуживало уважения. Даже Киалан ничего не мог сказать против него. После ужина они поехали дальше. При всей своей беззаботности Кленнен, похоже, не меньше Морила спешил снова увидеть Север. Он не давал Олобу выбрать лужайку, пока солнце почти не зашло, а небо впереди не превратилось в нагромождение лиловых облаков, прорезанных алыми линиями.

— Представьте, как это выглядело бы над вершинами Севера! Но даже на Юге в это время года лес красив. Ничто не может сравниться с высокими буками по весне. А Топи ты хоть немного знаешь, Киалан?

— Чуть-чуть, — ответил он.

— Если бы у нас было время, я бы провез тебя через нее ради одних только цветов, — сказал Кленнен. — Но она слишком далеко на востоке, как это ни обидно. А местные утки — язык проглотишь!

— В Южном Дейле водятся кролики, — подсказал Дагнер.

— Точно! — откликнулся Кленнен. — Надо будет завтра поставить силки.

Весь следующий день ехали не останавливаясь. Местность стала меняться. Невысокие серо-зеленые холмы уступили место более высоким и ярким горкам, и деревьев стало больше. Это было как бы предвкушением Севера. Морил начал ощущать приятное волнение, хотя и знал, что они еще только въезжают в Южный Дейл. Толиан, граф Южного Дейла, имел репутацию деспота пострашнее Хенды. До конца пути было еще далеко. За этими зелеными холмами лежали предгорье и лес Марки, и только потом перевал Фленн, по которому проходила граница между Югом и Севером.

Тем не менее цветущие яблони были приятным разнообразием после бесконечных виноградников. Ночи стали чуть прохладнее, кролики попадались во множестве. Каждый вечер Дагнер отправлялся ставить силки, и, к изумлению Морила, Киалан впервые вызвался помогать и начал ходить с Дагнером.

— Это просто потому, что ему нравится убивать, — сказала Брид. — Он из таких.

Но что бы Киаланом ни двигало, он удивительно хорошо умел ловить и свежевать кроликов, а Линайна варила из них вкусный суп. Так что следующие несколько дней путники очень хорошо питались. Морил был почти благодарен Киалану. А вот Брид нисколько не была ему благодарна, потому что каждый раз, когда они заезжали в городок или деревню, чтобы дать представление, Киалан прикидывался, будто его это нисколько не интересует, и говорил, что будет ждать их за городом. И каждый раз они неизменно замечали его среди слушателей, и вид у него был такой же заинтересованный, как и у любого другого.

— Двуличный лицемер! — возмущенно говорила Брид. — Он просто пытается нас унизить!

— От тебя не убудет, — отзывалась Линайна своим суховатым тоном.

Это заставляло Брид возмущаться еще сильнее. Становилось заметно, что Линайна поведение Киалана одобряет. Нет, она не говорила ничего в его защиту. Но и не противодействовала ему ни словом, ни делом, хотя могла бы. А когда Киалан порвал в лесу свою добротную куртку, Линайна заштопала ее.

Получив починенную одежку, Киалан выказал больше удивления, чем благодарности.

— Э-э… спасибо, — промямлил он. — Не стоило беспокоиться.

Лицо его было пунцовым, но он скорчил надменную мину, словно насмехался над проявленной заботой.

— От меня он такого никогда не дождется! — пообещала Брид. — По мне, так пусть хоть в лохмотьях разгуливает!

На следующий день повозка въехала в ту часть Южного Дейла, которая принадлежала к землям Маркинда. В Маркинде они никогда не давали представлений.

Олоб неспешно тащил повозку то вверх, то вниз по склонам невысоких холмов, а неприязнь Брид к Киалану меж тем достигла предела. Отчасти виноват в том был Кленнен, который никогда не мог устоять перед соблазном выступить перед новой публикой. Вот он и принялся объяснять Киалану, почему он всегда старается быстро проехать через Маркинд, не дав представления.

— Видишь ли, я увез отсюда Линайну, — сказал он. Из самого центра Маркинда, из замка самого лорда. Правда, Линайна?

— Правда, — подтвердила Линайна, которая становилась еще более бесстрастной, чем обычно, всякий раз, когда Кленнен рассказывал эту историю.

— Она была помолвлена с сыном лорда. Как же его звали? А, Пеннен! И он был юным глупцом и мямлей, — вспоминал Кленнен. — Меня пригласили выступить на помолвке: я уже успел прославиться, и меня частенько звали на такие празднества, скажу я тебе. Ну, и как только я вошел в замок и увидел Линайну, так понял, что она создана для меня. А этот идиот Феннер ее совершенно не достоин. Ведь так его звали, правда, Ления?

— Его звали Ганнер, — ответила Линайна.

— О да! — подхватил Кленнен. — Помню, он мне чем-то напомнил гуся. Наверное, из-за тощей шеи и круглых глазок. Как бы то ни было, я рассудил, что в привлекательности ему со мной не тягаться, а разобраться с юным господином Селезнем можно и потом. И я сосредоточился на Линайне. Я запел — я никогда не пел лучше, ни до того дня, ни потом, — и Линайна не могла оторвать от меня глаз. Ну, тут я ее не виню, ведь, скажу без ложной скромности, в те дни я был мужчина видный, да и одаренный к тому же, а вот Гусенок — нет. И я в песне спросил Линайну, не выйдет ли она за меня вместо этого Крякена, а когда я подошел, чтобы взять вознаграждение за выступление, она сказала «да». И тогда я занялся им.

«Юный лорд, — спросил я очень почтительно, — господин, какую награду вы мне дадите?» А он мне ответил: «Любую, какую ты пожелаешь. Ты — великий менестрель». Кстати, это были единственные его разумные слова за весь вечер. И я заявил: «Я беру то, что вы держите в своей правой руке». Видишь ли, он держал руку Линайньт. Я до сих пор смеюсь, когда вспоминаю, какой у него был тогда вид.

В продолжение всего рассказа — а он был длинный, потому что Кленнен повторял его несколько раз, прибавляя все новые подробности, — Брид и Морил шли по дороге достаточно далеко, чтобы ничего не слышать, и наблюдали, как на лице Киалана появляется выражение отвращения. Сами они слышали эту историю бесконечное число раз.

— Наверное, это свойство менестреля — любить повторять одну и ту же историю сто раз, — сказала Брид довольно язвительно. Но, казалось бы, отец должен был бы уже запомнить имя Ганнера.

— А это часть рассказа, — отозвался Морил. — Интересно, — добавил он задумчиво, — а что случилось бы, если бы нам по дороге через Маркинд встретился Ганнер? Он велел бы схватить отца и посадить в темницу?

— Конечно нет! — ответила Брид. — И вообще я не думаю, что эта история — правда. Но даже если все на самом деле было так, то Ганнер теперь, наверное, уже старый и толстый. Он и думать забыл о маме.

Поскольку Брид действительно так считала, с ее стороны было немного несправедливо так обозлиться, обнаружив, что Киалан разделяет ее мнение. Но когда тебе кто-то не по праву, трудно оставаться справедливым. Они остановились пообедать, а Кленнен, войдя во вкус, продолжал приукрашивать свою историю.

— Линайна — благородная дама, — заявил он, удобно устраиваясь у алого колеса повозки. — Она — племянница Толиана, знаешь ли. Но он от нее отрекся за то, что она убежала со мной. И в этом был виноват я и та шутка, которую я сыграл с Гусиком. «Юный лорд, — сказал я ему. — Отдайте мне то, что вы держите в правой руке». Ох, я никогда не забуду его лица! Никогда!

И он расхохотался.

К тому времени Киалан слышал это утверждение по меньшей мере в третий раз. Морил редко видел его таким угрюмым. Пока Кленнен смеялся, Киалан поспешно встал, чтобы больше не слушать, и зашагал прочь, не глядя, куда идет. Он чуть было не упал, наткнувшись на Морила и Брид, и обозлился еще сильнее.

— Какой зануда ваш отец! — сказал он. — Я бы искренне пожалел Ганнера, если бы поверил, что тут есть хоть слово правды!

— Как ты смеешь! — взорвалась Брид. — Как ты смеешь говорить такое! Да я тебе сейчас нос расквашу, так и знай!

— Я не дерусь с девчонками, — надменно объявил Киалан. — Я просто сказал, что меня уже тошнит слушать про Ганнера. Если твой отец так хорошо все это помнит, почему он все время путает имя этого бедняги?

— Это же чтобы было смешно! А ты просто тупица, если еще этого не понял! — крикнула Брид и набросилась на Киалана.

В первые мгновения тот пытался быть верным своим словам насчет драки с девочками, в результате чего Брид два раза дала ему в нос и отвесила несколько оплеух, так и не встретив сопротивления.

— Ах ты, кошка! — воскликнул Киалан и схватил ее за запястья.

Это была самооборона. С другой стороны, он так стиснул ей руки, что Брид почувствовала боль сильнее, чем от удара. Она попыталась лягнуть Киалана в колено босой ногой, но обнаружив, что это не производит никакого впечатления, впилась зубами в пальцы, стиснувшие ее запястье. Тут Киалан вышел из себя и свободной рукой ударил Брид.

Дагнер никогда никому не позволял бить Брид. Он стремительно выскочил из-за живой изгороди и набросился на Киалана. Поскольку Дагнер попытался придушить Киалана, Морил рассудил, что надо бы вытащить из свалки Брид, а потому тоже влез в драку. Они покатились по поляне разъяренным рычащим клубком. Брид продолжала терзать зубами руку Киалана, а Киалан не желал отпускать Брид. Кленнен тяжело поднялся, неспешно подошел к ним и оторвал Дагнера от Киалана, а Киалана — от Брид. Все, включая Морила, разлетелись в разные стороны. Хоть Кленнен я был уже немолод, но силы его хватило бы, наверное, чтобы завалить лося.

— Прекратите! — гаркнул глава семьи. — А если тебе хочется еще что-то сказать про мою историю, Киалан, то говори это мне. — Он весело посмотрел на парня, который зализывал кровоточащие костяшки пальцев, валяясь в пыли. — Ну?

— Ладно! — огрызнулся тот. — Ладно! — Морил заметил, что их пассажир чуть не плачет. — Вы можете сколько угодно твердить, что никогда не забудете Ганнера, или как его там звали. Я не верю, что вы вообще с ним встречались! Вы бы не узнали его, даже если б он сейчас прошел по этой дороге, вот!

Улыбка сбежала с лица Кленнена. Ее сменило очень странное выражение. Киалан весь напрягся.

— Значит, ты с Ганнером знаком? — спросил Кленнен.

— Нет конечно! — ответил Киалан. — Как я могу быть с ним знаком? Думаю, его вообще не существует.

— О, он существует, — проговорил Кленнен. — И я уверен, что ты с ним не знаком. Но все же ты прав. Я за этот месяц трижды видел Ганнера и до этой минуты его не узнавал. — Он снова засмеялся, и Киалан сразу успокоился. — Он не из тех лиц, которые выделяются в толпе, — добавил Кленнен. — Да, Линайна?

— Наверное, согласилась та, — продолжая спокойно нарезать колбасу.

— Но ты-то его узнала, да? — спросил Кленнен. — В Деренте, и на дороге, а потом в Крейди?

— Только когда он назвал себя, — ответила Линайна, нисколько не смутившись.

После этого разговора мрачная туча, которая витала над путешественниками, стала раз в десять тяжелее. Во время обеда Кленнен поглядывал на Линайну — напряженно, обеспокоенно. Казалось, он ждет, что она что-то скажет, и в то же время очень старается сам не сказать лишнего. А Линайна ничего не говорила. Она ничего не говорила так решительно и явно, что воздух казался липким от ее молчания. Это было тяжело. Остальные неловко ковыряли еду и почти не разговаривали. Киалан не произнес ни слова. Всем, даже Брид, было ясно: он ругает себя за то, что все так по-дурацки получилось. И правильно делает, решил Морил.

Когда вся еда была съедена и вещи снова упакованы, они поехали дальше все в таком же гнетущем молчании. Наконец Кленнен не выдержал.

— Линайна, — сказал он, — ты обо всем этом не жалеешь, а? Если тебе больше по душе другая жизнь, если ты предпочитаешь быть с Ганнером, скажи только слово, и я немедленно поверну Олоба в Маркинд.

Морил ахнул. Заплаканная Брид разинула рот. Они посмотрели на Кленнена — и увидели, что он говорит совершенно серьезно. Тогда они перевели взгляд на Линайну, ожидая, что она рассмеется. Это было так глупо! Линайна была такой же частью их жизни, как Олоб и повозка. Но Линайна не рассмеялась и ничего не сказала. Теперь уже не только Брид и Морил, но и Дагнер с Киаланом, и Кленнен смотрели на нее со все возраставшей тревогой.

Они подъехали к развилке. Одна дорога уходила на запад, и на дорожном столбе было написано «МАРКИНД 10».

— Мне поворачивать сюда? — спросил Кленнен.

Линайна нетерпеливо встряхнулась.

— О нет, — сказала она. — Кленнен Мендакерсон, ты и правда сущий глупец, если думаешь обо мне такое.

Кленнен облегченно захохотал. Он тряхнул вожжами, и Олоб рысью прошел мимо поворота.

— Право, — проговорил Кленнен, продолжая смеяться, — я не могу себе представить, как ты могла бы предпочесть Ганнера мне. Ему нипочем не написать таких песен, какие писал тебе я. Он даже ради спасения собственной шкуры на это не способен.