– Ох, нет. Спасибо, леди. Видите ли, только что пошло прахом дело всей моей жизни, так что есть мне совсем не хочется.

– Наоборот, тебе надо отведать вкусненького! – отозвалась торговка и попыталась сунуть яблоко Митту в руку.

Мальчик почувствовал, что на самом деле и думать не может о липкой карамели и кислом яблоке, и попятился.

– Ой, нет, спасибо, леди. Честно! Очень вам признателен.

– Ну, как хочешь. Только мне надо тебе что-то дать, раз уж я начала, иначе нам обоим удачи не будет. Держи. – Она взяла одну из крошечных фигурок Либби Бражки из ряда на краю прилавка и протянула Митту. – Возьми тогда ее. Я все равно уже собираюсь уходить.

Митт не знал, действительно ли женщина хочет приманить удачу или просто пытается его ободрить, но он взял маленькую фигурку и снова попытался улыбнуться.

– И не думай ее съесть. Она из воска, – добавила торговка. – Счастья тебе на весь год.

– Счастлив корабль и берег, – вежливо отозвался Митт как положено.

Он побрел по улице, сжимая в руке комковатую фигурку и гадая, что с ней делать. «Может, подарить ее Харчаду?» – мелькнула мысль.

Мальчик миновал три лотка, когда по брусчатке у него за спиной загрохотали сапоги. Шесть солдат с офицером во главе вышли из-за угла, откуда пришел Митт, и остановились у прилавка той женщины.

– Эй, ты. Не видела мальчишку в фестивальных штанах и без куртки, очень тощего?

Серьезный и респектабельный гул улицы мгновенно стих. Никто даже не шевелился. Митт застыл на месте, склонился над прилавком, рядом с которым оказался, и сделал вид, будто рассматривает маленьких Амметов. Он попытался заставить себя броситься по улице, увлекая за собой солдат. Но почему-то не мог. И только ждал, чтобы женщина, подарившая ему Либби Бражку, выдала его солдатам.

– Да, я действительно видела его, сударь, – ответила она. – Всего минуту назад. Я предложила ему яблоко в карамели, и он пошел дальше по улице.

Солдаты кивнули и тоже двинулись вперед.

Митт стоял, сжимая в руке яркую копию Либби Бражки, а вторую вытянул так, чтобы коснуться переплетенной соломы Аммета, и не мог пошевелиться. Он не винил ту женщину. Другие видели, как она говорила с Миттом, и она не смела этого отрицать. В прежние времена его забавляло и немного возмущало то, что даже вполне респектабельные люди боятся солдат Харчада. Из-за этого ему казалось, что он – единственный свободный человек во всем Холанде. Но теперь он вдруг перестал им быть. Мальчик не смел шелохнуться. Ему нужно было стоять на месте и ждать, пока солдаты его не заметят.

Солдаты приближались. Митт видел и чувствовал, как все переводят взгляды с него на зеленые мундиры. Однако никто не произнес ни слова. Сапоги прогрохотали дальше, до конца улицы, и смолкли. Кругом начали вздыхать и шевелиться. Кто-то позади Митта – кто-то, кто, похоже, заслонил его от солдат, – пробормотал:

– Давай, паренек. Беги, пока можно.

Митт не увидел, кто это сказал, – и побежал.

«Ну до чего это похоже на жителей Холанда! – размышлял он, направляясь обратно к тому же углу и бросаясь вниз по склону в гавани. – Они всегда добры, когда могут. Но полагаться на их доброту нельзя». Вчера такая доброта его забавляла. Теперь же больше не над чем смеяться. На бегу у него по щекам текли слезы: он снова думал о долгих годах подготовки, потраченных впустую.

«Может, это со мной что-то не так? Очень похоже на то».

Он попытался стереть с лица слезы и почувствовал, что трет щеки чем-то комковатым. Он посмотрел – и обнаружил крошечную Либби Бражку из восковых вишен, шиповника и миниатюрных яблок, блестевших от его слез.

– Хе! – Митт раздраженно засунул ее в свой алый карман.

Слезами делу не поможешь. Когда он в следующий раз столкнется с солдатами, то больше ошибки не допустит. Он даст себя поймать.

Мальчик снова спустился в старый город по улице с облупившимися домами, через распахнутые двери которых веяло запахом нищеты: грязи, влажной штукатурки и дешевой еды. Все дети из этих домов играли на дороге. Ближе всего прыгали в «классики», чуть дальше играли в камушки, а потом шли две игры с беготней и криками. И на фоне пронзительных криков Митт ощутил приближение солдат. Ритм их шагов словно пропитал воздух.

Митт не стал решать, что делать. Он двигался бездумно – обогнул «классики» и присел на корточки в круге более маленьких мальчишек с камушками.

Такой фокус он часто проделывал три года тому назад. Если мальчишки не занимались чем-то очень секретным, то они, как правило, не возражали. Но, поспешно вытирая слезы запястьем, Митт изумился себе: «Ну вот, и что это я опять делаю?»

Ритмичные шаги сотрясали грязную мостовую – и зеленый строй солдат вышел из-за угла. При виде детей их шаги замедлились и стали тише.

Они пошли вразнобой и двигались по улице медленно, очень внимательно глядя на мальчишек.

Крики и игры прекратились. Дети стояли неуклюжими рядами и смотрели. Маленькие мальчики вокруг Митта уже больше не играли в камушки. Они ждали, чтобы солдаты ушли. И Митт сидел, скорчившись среди них, в таком ужасе, что почти ослеп и оцепенел. Он и не думал, что страх бывает таким сильным. Он, словно чирей, выделялся среди этих ребятишек, ведь был почти вдвое больше любого из них. Его красная нога пылала, желтая – светилась. И он не мог быть уверен, что такие малыши его не выдадут – случайно или намеренно, за то, что он испортил им игру. В любую секунду пронзительный голосок может сообщить: «Вот кто вам нужен, господин!»

Пока солдаты медленно приближались, Митт вдруг ясно понял, что делает. Он старается не попасться. И, чувствуя, как на него одна за другой накатывают волны страха, знал, что и дальше будет стараться. К тому времени, как солдаты поравнялись с ним, его ужас был сильнее, чем любая боль, какую ему приходилось испытывать. Митт пригибался к своим ярким ногам, сжимался, стараясь казаться совсем маленьким, и заставил себя вытянуть руку, взять камушек и небрежно выбросить его на середину круга. Каждое движение требовало огромных усилий. И казалось, ему легче было бы провести по тротуару шаланду Сириоля. На то, чтобы бросить камушек, ушли все силы.

Как только камушек покинул его руку, Митт вдруг понял, что совершил ошибку. Пацаненок рядом бросил на него очень сердитый взгляд. Тяжелые шаги почти стихли, словно шевеление привлекло внимание солдат. Митт чуть не потерял сознание, так ему стало жутко. Время текло тошнотворно медленно.

Сапоги протопали мимо «классиков», замерли и двинулись дальше, делая по шагу. Топ-топ-топ… и постепенно затихли.

– Вали отсюда, – прошипел мальчишка. – Ты мне партию испортил.

Митт с трудом поднялся. У него кружилась голова и все тело затекло, словно после зимней ночи в море. Но делать нечего, он, хромая, побрел прочь. Ни одна игра не возобновилась. Дети следили за Миттом так же, как наблюдали за солдатами. Плохо. Они обязательно расскажут о нем кому-нибудь. Несостоявшийся убийца только надеялся, что они сделают это не сразу, потому что от изнеможения он больше не мог бежать. Ему хотелось прилечь у ближайших дверей и плакать, пока не заснет.

«Возьми себя в руки! – сердито приказал он себе. – Ты в бегах, вот и все. Здесь люди постоянно прячутся. Не знаю, как это получается, но я просто не могу не бежать. Что со мной происходит?»

На этот вопрос ответа он не находил. Митт знал только, что утром проснулся с тем же намерением, что и последние четыре года, – одним ударом покончить с Хаддом и «Вольными холандцами». И теперь, когда ему не удалось прикончить владыку Холанда, он мог думать лишь о том, как бы его не схватили.

«Эй, погоди-ка!» Митт остановился и сделал вид, будто решил передохнуть в подворотне.

Есть ведь еще «Вольные холандцы». Коли он так испугался, что не дал себя поймать, то может легко пойти домой к Сириолю или Дидео.

Ведь теперь туда, куда бы Митт ни пошел, вскоре явятся люди Харчада. Чем не способ сделать так, чтобы заговорщиков арестовали? Но Митт замер, привалился к столбу и уставился в никуда, потому что не испытывал ни малейшего желания это сделать. «Ни малейшего желания!» – повторил он себе. Именно так. Он ничуть не кривил душой. Митт не стал бы говорить, что скорее умрет, чем пойдет домой к Сириолю, поскольку понимал, что сделает что угодно, лишь бы спастись, но все же не собирался туда идти. И к Дидео тоже. «Тогда за кого же ты их считаешь? За друзей?» – презрительно спросил себя Митт.

Похоже, так оно и было. Он вспомнил, как сморщилось от улыбки лицо Дидео, когда Митт принес ему первый пакетик селитры. И как Сириоль гневно смотрел на него поверх веревки – но не бил ни разу после того первого дня. «А наверное, стоило бы», – подумал Митт. Он вдруг заметил, что улыбается. Сириоль всегда понимал его шутки, а Хам – почти никогда. А потом были еще Альда, обдававшая всех запахом арриса, и Лидда, собиравшаяся замуж за матроса с «Красотки Либби». «Я слишком хорошо их узнал», – подумал мальчик.

Но ему нельзя стоять на месте, радоваться и пялиться в пространство. Митт тронулся дальше. Он решил, что лучше всего воспользоваться планом побега, который так тщательно составил для него Сириоль.

– Хотя нет! – воскликнул он.

И дело было не в том, что он не хотел им воспользоваться. Он хотел. Уши бы себе отрезал, чтобы это сделать, но не мог ничего вспомнить. Считая, что бежать ему не придется, он слушал Сириоля еще менее внимательно, чем Хобина, когда тот рассказывал ему об оружии. Мальчик только смутно помнил, что где-то должна быть повозка… и какой-то пароль. Но больше ничего. Какого же он свалял дурака!

Что же ему делать? Он не может остаток жизни прятаться на улицах Холанда. А если начнет заглядывать во все повозки подряд, то его определенно поймают. Солдаты об этом подумают. Домой идти нельзя. Тогда арестуют и Хобина с Мильдой. Можно податься на Флейт, как делали до него многие борцы за свободу. Но он кое-что об этом знал. Там ведут охоту. И жизнь там ужасная – если только у тебя нет ружья, чтобы стрелять болотных птиц на обед. У Митта оружия не было. Но он знал, где оно есть: заперто в мастерской Хобина. А туда идти нельзя. Ох, это прямо замкнутый круг! Ну почему он не слушал Сириоля? Но Митт прекрасно знал почему. Он просто не думал ни о чем после той минуты, когда должен был бросить бомбу. «Похоже, ты совсем спятил! – сказал себе Митт. – Делай же что-нибудь, слышишь?»

Ему хотелось домой – вот чего ему хотелось. Но туда идти нельзя.

Или можно? Хобин ушел на весь день. Мильда с малышками у Сириоля. Если Митт сунется домой, следом придут шпики. Но стража, скорее всего, и так туда заявится, потому что у Хобина есть порох. А вот если Митт опередит их, возьмет ружье, заряды и сделает так, чтобы это было похоже на ограбление? Это все равно будет похоже на ограбление, потому что ему придется сломать замки и снять печати инспекторов. Хобина не смогут винить за то, что его ограбили. Так можно отвести от него подозрения. По правде говоря, чем больше Митт об этом думал, тем более необходимым ему представлялось пойти и ограбить Хобина. А потом? Наверное, уйти на Флейт и попытаться пробраться на Север…

Появление новой цели сильно изменило дело. Он больше не чувствовал себя таким разбитым. Улица Флейт была совсем близко. Митт намеренно отправился туда кружным путем. Ему хотелось, чтобы его заметили в самых разных местах, чтобы сбить соглядатаев со следа. Когда мальчик наконец очутился за высокой скользкой стеной, которая затемняла заднюю часть мастерской, то был почти уверен в том, что любой шпион, который попытается пойти по его следам, не попадет сюда раньше завтрашнего дня. А скорее всего, даже через два дня. Однако он сказал себе «завтра», потому что никогда не следовало недооценивать ищеек Харчада.

Вдоль переулка тянулась глухая стена, которая упиралась в такую же мощную преграду. Митт встал лицом к ней, глубоко дыша. Кто-нибудь может заметить, как он перелезает через стену. Но этому кому-то нужно время привести подмогу и взломать парадную дверь мастерской – или вызвать солдат, чтобы это сделали они, – а он, Митт, как раз успеет взять все необходимое, а потом устроить небольшой беспорядок. Только все нужно сделать очень быстро. Он понимал, что дело будет рискованным. И ему очень хотелось, чтобы у него не тряслись поджилки и не подгибались колени. Он не привык так бояться!

9

– И я все пропустил! – обиженно воскликнул Йинен, когда Хильди наконец вернулась и ему удалось ее отыскать.

Во дворце все пребывали в смятении и разговаривали приглушенно, будто не знали, что делать дальше. Одно было ясно: Хадд мертв и графом Холанда теперь стал Харл. Вот, собственно, и все. Никто понятия не имел, произошло ли восстание, надо ли снимать нарядные костюмы и будет ли пир. Харл ничего не делал – просто сидел у себя в комнате. Он не отдал ни единого приказа. Харчад появлялся и исчезал, постоянно раздавая распоряжения, но толку от этого не ощущалось.

– Так, значит, восстания нет, – довольно резко заявила Хильди, когда Йинен поведал ей об этом. – По дороге обратно мы видели только солдат.

Ей, пожалуй, хотелось побыть одной, но у брата был такой потерянный вид, что она осталась с ним. Вместе они бродили по лестницам и коридорам среди людей, которые, как и они, не знали, что делать.

Йинен пересказал Хильди кое-какие слухи об убийце. Он оказался недовольным матросом. А еще – опасным революционером и агентом Севера. Он был метким стрелком. И глупцом, который случайно сделал меткий выстрел. Он использовал новое секретное оружие Севера. А потом отравился. Или прыгнул в гавань и скрылся. Никто не знал, где правда.

– А теперь скажи мне, как все было там, в гавани, – попросил Йинен.

– Понятия не имею, – совершенно честно ответила Хильди. – И вообще, ты представляешь, как бывает, когда у Хариллы истерика.

Но тут же постаралась изложить, что видела. Йинен ведь был не виноват в том, что все пропустил.

– Неужели отец действительно это сделал? – изумился мальчик. – Я и не догадывался, что он может быть таким проворным. – И он уныло добавил: – Хотелось бы мне увидеть, как тот мальчишка раскрутил трещотку у деда под носом.

– Это было не так смешно, как тебе кажется, – отозвалась Хильди. – Это… это было странно. Он не убегал. Наверное, его уже поймали.

Тут она почувствовала, что ей действительно необходимо побыть одной, и отправилась к себе. Но брат поплелся за ней, и у нее не хватило духа прогнать его. Он устроился на подоконнике, а Хильди уселась на большой кровати, скрестив ноги.

Девочка уже в сотый раз попробовала разобраться в своих чувствах. То, что деда застрелили, должно было потрясти ее до глубины души. Это она знала точно. Время для его убийства выбрали неподходящее. Все говорят, теперь точно жди беды. Хильди обнаружила, что она не столько гордится тем, как ее отец попытался спасти положение, сколько стесняется его поступка. Больше всего ее смущало то, что никто этого не заметил. Но само убийство заставляло ее сердце трепетать от ужаса и благоговения. И еще при мысли о нем ей становилось нехорошо. И это было странно. Ее обуревали самые противоречивые и непонятные чувства. Это напомнило то, что она испытывала, когда узнала о помолвке с Литаром.

Хильди внезапно вскочила.

– Подожди здесь, – бросила она Йинену, который тоже поднялся.

Брат со вздохом сел, а Хильди помчалась в комнаты отца.

Она постучала в тяжелую дверь. Ответа не было. Девочка немного нерешительно повернула ручку и вошла. В первой комнате никого не оказалось. Она прошла во вторую.

Навис сидел у окна, так и не сменив праздничный наряд. Возможно, он тоже пытался разобраться со своими чувствами. По крайней мере, он не читал книгу, которую держал в руке, а смотрел на Флейт.

Хильди с первого взгляда поняла, что отец снова превратился в столь знакомого ей холодного, ленивого и надменного вельможу. Никто не заставит его сделать что-нибудь сверх необходимого. Девочка заскрежетала зубами от ярости. Почему там, на берегу, он был на высоте, а теперь опять стал вялым и безразличным? Если он до сих пор горюет по ее матери, то Хильди совершенно ему не сочувствовала. Слишком уж долго он скорбит!

– Папа! – окликнула она.

Навис чуть вздрогнул.

– Я забыл запереть дверь?

– Сейчас я уйду, – пообещала Хильди. – Тебе жалко, что дед умер?

– Э-э… – отозвался отец. – Он был уже старым.

Хильди разозлилась и подумала, что это не ответ. Она хотела было польстить ему, сказать, что он очень хорошо держался в гавани. Но это не относилось к делу, и это было неправдой… И в любом случае вряд ли помогло бы.

– Я пришла тебя спросить, – сказала она, произнося слова очень отрывисто из-за того, что рассердилась, – нужно ли мне выходить замуж за Литара.

– При чем здесь это? – удивился Навис.

– Ведь помолвку устроил дед, – объяснила девочка, изо всех сил сдерживаясь. – А я не хочу выходить за Литара. Так что не будешь ли ты так добр все отменить?

Навис посмотрел на свою книгу, словно предпочел бы заниматься ею, а не дочерью.

– Думаю, ты увидишь, что этот союз ценится все так же высоко.

– Что это значит? Ты не можешь разорвать помолвку? – уточнила Хильди.

– Сомневаюсь, – пробубнил ее отец.

– Неужели тебе все равно? – возмутилась Хильди.

– Пожалуй, нет, – признался Навис. – Но сейчас такое неспокойное время…

Девочка вышла из себя:

– Боги! Всем все равно! И ты хуже остальных! Ты просто сидишь здесь, после всего, что случилось, и тебе даже нет дела до того, что никто не знает, состоится ли пир!

– Правда? – переспросил Навис немного удивленно. – Однако, Хильди, больше ничего не остается, кроме как сидеть и ждать. Мне очень жаль…

– Да не жаль тебе! – вспылила Хильди. – Но я заставлю тебя пожалеть! Вот увидишь!

Она повернулась, собираясь покинуть комнату.

Навис окликнул ее:

– Хильди!

Она обернулась и обнаружила, что у него довольно встревоженный вид.

– Хильди, постарайтесь с Йиненом далеко не уходить, чтобы я мог вас найти.

– Зачем? – высокомерно осведомилась девочка.

– Вы можете мне срочно понадобиться.

Это казалось настолько невероятным, что Хильди лишь презрительно фыркнула и ушла из отцовских покоев, хлопая каждой дверью изо всей силы. Она была так зла и так полна решимости заставить отца пожалеть, что добралась до галереи перед комнатами своего дяди Харла в приливе слепой ярости, даже толком не поняв, как она там оказалась. Девочка пришла в себя, лишь столкнувшись со своими кузинами Хариллой и Ираной. Они почти бежали в противоположную сторону. Лицо Хариллы все еще покрывали красные пятна после недавней истерики. Ирана была вся пунцовая.

– Бесполезно, – бросила Ирана. – Если ты идешь туда, куда я думаю. Они оба свиньи.

Харилла всхлипнула: