Она вытянула вперед руку ладонью вверх и призвала файта, заколдованное существо, некогда бывшее кем-то — человеком или демоном, который навлек на себя ее гнев, за что попал в абсолютную зависимость к могущественной хозяйке. Этот файт имел тело огромной двухголовой собаки, больше похожей на оживший кошмар, нежели на животное, появившееся из утробы живородящей матери. Но размеры, так же как и все остальное, совершенно не играли роли в сфере Хаоса, поэтому вызванный монстр легко и непринужденно поместился на хрупкой с виду ладони богини.

— Найдешь этого человека. — Фаса приложила ко лбу собаки перстень, в котором заключались осколки всех душ, присягнувших на верность Хаосу, одновременно вызвав в сознании нужный образ. — И определишь, Истинный он или нет. Если человек окажется Истинным, — продолжала «Та, что вечно не спит», — лично отвечаешь за его жизнь. В противном случае он мне не нужен...

Выражение «он мне не нужен» в устах этой красивой женщины означало смертный приговор, и файту, который уже не раз и не два исполнял подобного рода поручения, не нужно было больше ничего объяснять. Громадная собака спрыгнула с ладони хозяйки и растворилась в воздухе, даже не долетев до каменных плит, вымостивших полы этого огромного замка. Она уже взяла след, который приведет ее на поле боя, где в смертельной схватке сойдутся два непримиримых противника, чтобы выяснить, кому предстоит победить, а кому — бессмысленно умереть.

* * *

Ближе всех к лесу находились три когорты гоблинов. Затем шли зомби и в некотором отдалении — моя тысяча стрелков вместе с пятьюдесятью копейщиками и тремя некромантами, замаскированными под обычных людей. Разумеется нелепый наряд зловещих чернокнижников не мог никого обмануть вблизи, но лучники и не собирались подпускать врага на расстояние полета стрелы (около ста метров), поэтому все же имелась вероятность, что некромантов не обнаружат. А это позволит связке зомби и лучников если не решить какие-то глобальные наступательные задачи, то, по крайней мере, успешно отбиться от атак противника.

К тому же в некотором отдалении от нас стоял Мгхам со своей гвардией — гоблинами, которым он больше всего доверял. Всем своим видом он демонстрировал врагам, что именно он охраняет некромантов. Хотя... В самом определении «гвардия гоблинов» слышалось что-то неестественное. То же самое, что «образцово-показательные части гиен» или нечто подобное. Не знаю, о чем думал этот несостоявшийся философ, волею судеб ставший предводителем стаи изгоев и трусов, но в моей душе не было твердой уверенности, что эта хваленая «гвардия» хоть чем-то отличается от остальных своих соплеменников. Да, перерезать горло истекающему кровью врагу или добить беспомощного раненого они, безусловно, умели чуть ли не лучше всех, но встретиться лицом к лицу с равным или, что наиболее вероятно в нашем случае, превосходящим противником у гоблинов не хватило бы духу.

— Они побегут словно стая шакалов, спасающих свои шкуры, как только станет по-настоящему опасно. — Незаметно подошедший сзади Свен, казалось, прочитал мои невысказанные мысли. Он даже не пытался скрыть презрения. — В жизни не видел более нелепого воинства.

Отчасти мой заместитель был прав. Гоблины действительно выглядели неказисто. Маленькие — едва достающие до груди человеку, — сухопарые и вертлявые, они скорее походили на детей, напяливших на себя карнавальные костюмы, чтобы поиграть в войну, нежели на настоящих бойцов. Однако малый рост с лихвой компенсировался неимоверно быстрой реакцией, помноженной на рефлексы, превосходящие рефлексы людей и эльфов, не говоря уже об огромных, но медлительных орках.

Если бы в телах этих юрких созданий бились отважные сердца, а не пряталось тускло поблескивающее дно выгребной ямы, они могли бы стать настоящими воинами...

Но они были тем, кем были, и даже при всем желании с этим ничего нельзя было поделать. Если ты от рождения трус, то трусом и будешь всю оставшуюся жизнь, а если нет... Тогда тебе крупно не повезло, что ты родился гоблином, так как век белых ворон недолог — или они принимают законы стаи, или умирают в одиночку. Другого выхода нет.

— Думаешь, наши противники купятся на эту примитивную уловку с переодеванием некромантов? — решив отбросить в сторону проблему «союзников», спросил Свен.

— Не знаю, — совершенно искренне ответил я. — Все может быть. Но что бы ни произошло, скажи людям, чтобы ни в коем случае не бежали. Пока мы твердо стоим на ногах, ощетинившись частоколом копий, у нас еще есть хоть какие-то хотя и призрачные, шансы отбиться даже от тяжеловооруженной конницы. Но если побежим... Это будет концом всему.

— Все понял. — Он был явно недоволен тем, что я в очередной раз повторяю изъеденные до дыр и старые как мир вещи.

— Я знаю, что ты все понял, — жестко, чуть ли не грубо, ответил я. — Но у нас в общей сложности около ста бойцов, которым еще нет и восемнадцати, а когда ты молод и на тебя неукротимо, словно громадная океанская волна, накатывает лавина тяжеловооруженных всадников, можно забыть о доводах разума и, бросив все, побежать. А паника...

— Паника, словно чума, тут же распространяется на всех, — с нарочито показным смирением закончил предложение мой заместитель.

Свен был только немногим старше меня, имел острый ум, мог быстро ориентироваться в мгновенно меняющейся ситуации и являлся одним из лучших охотников. Собственно говоря, именно благодаря этим качествам я и сделал его своим заместителем. Но, несмотря на все эти неоспоримые достоинства, в душе он все еще оставался большим ребенком, время от времени не отказывавшим себе в удовольствии подтрунить или по-доброму посмеяться над товарищами.

— Вижу, ты все правильно понял. — На него невозможно было сердиться. — Иди и займись очередным инструктажем... Что-то подсказывает мне, что он может кое-кому пригодиться.

— Ты имеешь в виду гоблинов?

— Еще одно слово — и я отправлю тебя к ним в качестве советника!

— Иду, иду!!! — в притворном испуге воскликнул Свен и с неизменной улыбкой на устах (как будто ему предстояла встреча с любимой девушкой, а не кровавая бессмысленная резня) направился в распоряжение части, чтобы донести до подчиненных последние указания их командира.

Несмотря на легкую дружескую беседу, на душе было тревожно. А как только мой жизнерадостный заместитель удалился на достаточное расстояние, унеся вместе с собой частичку солнечной радости, на сердце упала огромная душная тень отвратительной жабы. Краски дня моментально померкли, и перед внутренним взором предстала мерзкая тварь. У нее были металлически поблескивающие глаза, в глубине которых мерцали отсветы такой жгучей ненависти, что становилось не по себе.

— Кто ты? — хотел было спросить я, но не смог.

Острая, как наконечник стрелы, боль пронзила сердце, так что на какое-то время я даже перестал дышать. А когда спустя несколько секунд судорожный вздох все же прорвался сквозь обжигающе холодную боль, отвратительная жаба пропала, оставив после себя лишь смутное ощущение чего-то очень плохого. Чего-то, о чем лучше вообще не думать, потому что от этих мыслей станет только хуже.

«Проклятье!!!» — в сердцах выругался я про себя, почувствовав, что эта безумная война неотвратимо, медленно, но верно начинает сводить меня с ума.

— Проклятье!!! — уже вслух повторил я с единственной целью — сбросить напряжение и невидимый груз, отягощавший мое сердце.

Но слова — это всего лишь пустые звуки, которые абсолютно ничего не решают в этой жизни. Выплеснув наружу злость, скопившуюся внутри, я не испытал облегчения, а лишь выплюнул в пространство частицу негативной энергии, переполнявшей меня до краев.

Впрочем, на поле битвы вообще не бывает положительной энергии — она вся засасывается в бездонно глубокую воронку, над которой кружатся стаи пожирателей падали. Чтобы спустя некоторое время навсегда раствориться в мутных потоках трупного яда, стекающегося в этот ужасный жертвенный колодец войны.

Все шло согласно расписанию, или, точнее, согласно заранее выработанному плану. Наступление наших армий началось с массированного удара в центре, который, несмотря на всю свою решительность и большое количество войск, задействованных в атаке, являлся не более чем пробным шаром — попыткой выявить сильные и слабые стороны противника.

Решение разбить ворота крепости тараном только с первого взгляда может показаться наиболее простым и действенным методом для проникновения внутрь замка. На самом же деле это всего лишь маневр, цель которого — стянуть в одно место максимальное количество защитников, чтобы ослабить оборону периметра, после чего обрушиться на врага с неожиданной стороны.

Так же было и в начале этой битвы — прямой, лишенный тактических изысков удар по центру стал началом сражения. Полководец двинул шахматную пешку в середину, поскольку это было самым простым и логичным решением, и не более того.

Широкий фронт войск с выдвинутым вперед центром чем-то похож на клин, вбиваемый в оборону противника. Предельно сконцентрированное давление на острие и слабые, не способные выдержать серьезного давления фланги. Не знаю, как обстояли дела на левом крыле нашей огромной армии, но правый фланг, где сосредоточилась группа лучников, медлительных зомби и трусливых гоблинов, прекрасно вписывался в описанную концепцию.

Прошло около получаса, а тысяча моих лучников все еще не вступила в сражение. По сути дела, до сих пор все события происходили в центре, где ударная группировка орков пыталась пробить брешь в обороняющихся порядках людей и гномов. Чисто физически орки превосходят все остальные расы, но гномы именно в силу своего небольшого роста, помноженного на прекрасное владение оружием, являлись для них очень неудобными противниками. Главный же козырь людей заключался в том, что они были чуть быстрее сильных, но не слишком поворотливых орков. Поэтому не только полководцам, но и простым солдатам становилось ясно — медленно прогибающийся и отступающий центр обороны светлых рас не удастся смять, даже несмотря на всесокрушающую мощь орков.

Впрочем, все эти мысли быстро вылетели у меня из головы, как только разведчики донесли, что в лесу обнаружен противник.

Ну вот и началось, с какой-то отстраненной грустью подумал я. Сейчас наше «великое воинство» сотрут в порошок, оставив лишь мелкую пыль, или, точнее сказать, прах. И сделают это с легкой душой и чистым сердцем, потому что именно мы пришли в это место, чтобы осквернить, разорить и уничтожить его. Мы — армия вторжения, не оставляющая за спиной никого и ничего, поэтому надеяться на снисхождение или милосердие противника в высшей степени глупо. На этой безумной войне не берут пленных, так как это противоречит ее изначальным принципам. «А, к черту все!!!» — отбросив в сторону глупые и совершенно ненужные мысли, выругался я про себя. «Живи честно, умри славно!» — любил повторять мой дед, вероятно понимавший толк в этой жизни.

Раз уж ничего нельзя изменить, значит, нужно принять как должное данный расклад и попытаться не опозорить хотя бы светлую память предков.

— К бою!!! — отдал я короткий приказ, и тысяча луков повернулась в сторону леса — туда, откуда на нас уже надвигались несколько сотен пехотинцев.

— К бою!!! — прокричал Мгхам, и трусливые гоблины после некоторой заминки все же развернулись навстречу наступающим.

Не знаю, как некроманты воздействовали на своих подопечных, но понадобилось чуть меньше минуты, чтобы темная, насквозь пропахшая тленом и смертью толпа зомби синхронно перестроилась и зашагала в нужном направлении.

Три когорты гоблинов, стоявшие ближе всех к лесу, быстро перегруппировались и отступили, пропустив вперед сотню зловещих мертвецов. При этом гоблины разделились на две группы, одна из которых соединилась с гвардией их предводителя, а вторая усилила боевые порядки лучников.

Таким образом, мы начали наступление тремя колоннами, расположенными в виде равнобедренного треугольника. Впереди шел отряд зомби, а сзади, на расстоянии в сто пятьдесят метров, мои люди и воины Мгхама.

На первый взгляд все было сделано правильно, но меня почему-то не оставляло чувство тревоги. Что-то во всей этой ситуации было изначально не так. Или наступавшая пехота слишком уж уверенно, не выказывая никаких признаков беспокойства, шла на сближение с зомби, или нам не следовало настолько приближаться к лесу, или...

Как всегда и бывает, истина открылась слишком поздно, не только ответив на мучивший вопрос, но и поставив перед очевидным фактом — мы потеряли всех зомби, оставшись один на один с лавиной тяжеловооруженных рыцарей. Пехота, вышедшая нам навстречу, была всего лишь наживкой, призванной заманить неприятеля к лесу на расстояние в полкилометра — радиус действия осадных катапульт, искусно замаскированных в чаще.

Этот отряд блестяще выполнил свое предназначение. Зомби оставалось преодолеть последние пару десятков метров, чтобы вклиниться в боевые порядки людей, но в этот момент грянул единственный залп катапульт, которого хватило, чтобы начисто смести с лица земли наш полуразложившийся авангард.

Пять громадных огненных шаров разметали мертвое воинство с легкостью капризного ребенка, сбрасывающего со стола игрушечных солдатиков. Больше чем уверен — такая феноменальная точность обстрела объяснялась магией друидов. Им по силам даже искривление пространства, не говоря уже о том, чтобы слегка скорректировать полет каменной глыбы, облитой горючей смесью. Перед глазами еще стояла отчетливая картина разорванных на части кусков горящей плоти, летящих в разные стороны, а в голове уже созрело решение.

«Все происходит точно так, как и должно быть», — еще успел подумать я, после чего отдал приказ:

— Первая шеренга остается на месте, все остальные в темпе отступают на сто шагов и оттуда ведут заградительный огонь.

Это был не самый блестящий план, который можно было придумать в сжатые сроки, но, как говорится, за неимением гербовой пишут на простой.

Предусмотрительно поставив вперед ветеранов, я мог быть уверен хотя бы в одном — те несколько десятков людей, что остались со мной перед лицом неумолимо приближающихся рыцарей, не дрогнут. А после того, как нас все же сомнут, некроманты смогут оживить павших, и тогда... Шансы выйти с поля боя живыми у оставшихся лучников даже при самом благоприятном раскладе выглядели более чем призрачными, но все-таки на них можно было сыграть. Тем более что ничего другого нам просто не оставалось.

Пятьдесят отборных копейщиков и две когорты гоблинов, которые усилили наши порядки в самом начале атаки, побежали сразу же, как только заметили первых всадников, выехавших из-под прикрытия леса на равнину. Я не мог их винить в этом предательстве, потому что заранее знал — оно неизбежно. Перед лицом неумолимо надвигающейся смерти могли дрогнуть и более сильные расы. Что уж говорить о трусливых гоблинах.

Единственным утешением было то, что панически бегущее воинство побросало свою амуницию, после чего у нас появились пики — оружие, при грамотном обращении способное доставить огромные неприятности коннице.

Слева, в некотором отдалении от наших порядков, там, где находилась гвардия Мгхама, ситуация была практически зеркальным отражением нашей. Единственное отличие заключалось в том, что за спиной небольшой группы копейщиков, возглавляемых своим командиром, были не организованно отступающие когорты, а лавина панически бегущей толпы.

Мне почему-то вспомнился наш недавний разговор, в котором предводитель воинства презренных трусов говорил, что может положиться по крайней мере на двести сабель. Как ни жаль, но он ошибался в своих выкладках. Даже навскидку было видно, что с командиром осталось не более сотни бойцов.

Мы стояли на достаточном расстоянии друг от друга, но все же, могу поклясться, в тот самый момент, когда я посмотрел на него, Мгхам повернулся и, как бы извиняясь, чуть развел руки. Всем своим видом он красноречиво говорил: «Что поделать — гоблины есть гоблины, не нужно ждать от них чего-либо сверхъестественного».

Я сдержанно отсалютовал ему, выказывая таким образом свое уважение, и переключился на лавину стремительно приближающихся рыцарей.

Как ни странно, в этот момент я был абсолютно спокоен. Не потому, что в глубине души был героем или совершенно не боялся смерти. Нет, причина крылась в другом. Человек, на которого идет огромная морская волна, завороженно смотрит на это потрясающее зрелище, будучи не в состоянии сдвинуться с места. Он как бы застывает во времени и пространстве, не в силах осознать, что через несколько мгновений эта прекрасная и величественная стихия сомнет его тело, превратив в пустую исковерканную оболочку, лишенную не только жизни, но и души. Обреченный смотрит на волну — и видит не только ее, но и вечность, которая простирается за линию горизонта лишь для того, чтобы в конечном итоге раствориться в неведомой заоблачной дали. Именно поэтому в такие секунды человек не испытывает ни малейшего страха. Его мысли и чувства уже заняты вещами, которые находятся на погранично-нейтральной полосе, расположенной между жизнью и смертью. Поверьте мне на слово, в этом месте нет и не может быть того, что люди называют «страх».

Грациозные животные несли на своих взмокших от усталости спинах разгоряченных всадников, выбивая копытами комья земли и роняя в разные стороны клочья рваной пены. А я завороженно наблюдал за их приближением, чувствуя почти то же самое, что и человек, оказавшийся на пути огромной волны. Я смотрел на смертельную лавину, неумолимо приближающуюся на крыльях ветра, а мои руки посылали стрелу за стрелой в невыносимо бездонное небо. Это были чисто механические действия, в которых разум не принимал никакого участия. Я балансировал на той самой грани, где еще нет смерти, но уже нет и жизни.

Всадники находились на расстоянии не больше двухсот метров, когда одна из стрел, пущенных по высокой навесной траектории, наконец, нашла свою жертву, вонзившись в шею благородного скакуна.

Лошадь была пронзительно белой, словно драгоценная статуэтка, вырезанная из кости неведомого животного. Такой она и запечатлелась в моем сознании — скульптура, в которую вдохнул душу талант древнего мастера. Ни одного изъяна — сплошное и законченное совершенство.

Тяжелый стальной наконечник пробил длинную, белоснежно-лебединую шею, и вспышка огненной боли свела судорогой прекрасное тело. Передние ноги подогнулись, после чего раненое животное рухнуло, увлекая наездника в бездонную пропасть небытия. Два существа, слившиеся в объятиях стремительной скачки, были растоптаны лавиной всадников, не успев не только испугаться, но даже ничего толком понять, Именно эта бессмысленная смерть того, что еще секунду назад выглядело словно изысканное произведение искусства, а теперь не походило вообще ни на что, так как было затоптано до неузнаваемости, вывела меня из оцепенения.

Совершив над собой неимоверное усилие, я покинул грань забвения, вернувшись на территорию жизни. Пускай это ничего не меняло, но все же мне захотелось умереть достойно — как положено человеку.

Противник находился уже в пределах досягаемости прицельного выстрела из лука, поэтому моя рука выхватила из колчана стрелу и послала ее навстречу неумолимо приближающейся лавине рыцарей. В данном случае точность не имела значения, потому что промахнуться все равно было невозможно. Главным показателем являлась скорость стрельбы.

Первая...

Вторая...

Третья...

Четвертая...

Если продолжительность жизни измерять не в годах, днях и часах, а в количестве выпущенных стрел, то отпущенный мне срок оканчивался на цифре шесть.

Пятая стрела попала в голову всадника. Кузнец, выковавший его шлем, видимо, знал свое дело — сталь выдержала. Но сила удара была настолько велика, что наездник завалился на спину и, не удержавшись в седле, рухнул на землю.

Очередная человеческая жизнь оборвалась, брошенная в жерло ненасытной мясорубки, именуемой «война». А у меня осталось время на последнюю стрелу, способную вычеркнуть из этой реальности еще одно отчаянно бьющееся сердце, которое так ненавидит орды захватчиков, вторгшиеся в эти цветущие земли, чтобы превратить их в безжизненную пустыню.

В тот момент я вновь оказался на пограничной полосе, отделяющей жизнь от смерти, и растекшееся растопленным воском по поверхности пространства время в очередной раз замедлило свой нескончаемый суетливый бег.

Всадников слишком много, поэтому их не остановит ни этот жалкий заслон копейщиков, ни стрелы успевших отступить лучников, ни даже обреченные попытки троих некромантов вдохнуть силы в несколько трупов.

Озарение было настолько ярким, что я ни на мгновение не усомнился — все произойдет именно так, а не иначе.

«Все предатели сдохнут...» — откуда-то издалека донеслись до меня слабые отголоски чужих мыслей.

Все до единого сдохнут, словно стая бешеных псов.

Все.

Это было всего лишь слабое, едва слышное эхо неизвестно какими путями пробившееся в мое угасающее сознание, но даже в этих с трудом различающихся звуках можно было распознать столько предельно сконцентрированной и ничем не разбавленной ненависти, что становилось не по себе.

— Мы не предатели, — хотел было закричать в ответ я, но не стал.

Несмотря на то, что время замедлило свой бег, оно не остановилось совсем. Налитые безумной яростью глаза рыцаря, скачущего прямо на меня, неотвратимо приближались. В запасе оставалась шестая, последняя стрела, чтобы поставить жирную, зловеще кровавую точку в этой войне, а все остальное вообще теряло смысл.

Глупцу невозможно доказать, что он глуп, а ослепленному ненавистью объяснить, что он медленно, но верно убивает себя. Это неоспоримый факт. Его можно принимать или не принимать на веру, но при всем желании нельзя опровергнуть.

— Мы не предатели, — сквозь плотно сжатые зубы с горечью произнес я, натягивая тетиву лука. — Мы просто пали жертвой обстоятельств.

Это последнее усилие было настолько нечеловечески мощным, что я не услышал, а скорее почувствовал, как в до предела изогнутом луке что-то глухо щелкнуло. Он еще был в силах выстрелить в последний раз, стремительно разогнувшись вслед удаляющемуся оперению стрелы, как будто пытаясь догнать птенца, покинувшего родное гнездо, но как оружие он уже умер.

Впрочем, может быть, это было к лучшему. Мне бы не хотелось, чтобы старый лук, принадлежавший еще моему прадеду, попал в чужие руки. Наверное, это было бы неправильно и в высшей степени несправедливо.

Хотя что такое справедливость?

Еще один глупый вопрос, не требующий ответа.

Неотвратимо надвигающийся всадник увидел наконечник стрелы, направленный ему прямо в лицо, и понял, что ему не жить. Печать смерти легла на его чело, и в эту последнюю секунду, отпущенную ему судьбой, ярость ушла из его взора, оставив после себя лишь тихую печаль о том, что последний час пробил, а в жизни еще так много можно было бы совершить. В моем же сердце, напротив, не было даже тени печали: лично я сделал все возможное, чтобы спасти людей своего племени. Я даже отдал частицу души, скрепив ею присягу лордам Хаоса. Но все напрасно. Те девятьсот лучников, которые стояли за нашей спиной и видели, как подковы конницы втаптывают в землю отряд заграждения, тоже были обречены. Хаос получил одну тысячу жизней людей племени Сави в обмен на оставшиеся четыре, и мы честно заплатили по всем счетам.

Да, мы встали под знамена темных рас, но, тем не менее, остались в глубине души светлыми или, точнее будет сказать, серыми, потому что по большому счету изгоев и предателей нельзя причислить ни к одной из сторон.

Все это пронеслось в моей голове за мгновение до того, как правая рука опустила натянутую до предела тетиву. А затем...

Вместо того чтобы послать стрелу в лицо неумолимо надвигающегося всадника, я вскинул лук вверх и сделал последний выстрел из старого родового оружия.

Птица-стрела вертикально взмыла вверх, навстречу пронзительно голубому небу, унося вместе с собой еще один осколок моей души, оставшийся неподвластным Хаосу, несмотря ни на какие клятвы. Она улетала все выше и выше, а я стоял, запрокинув голову, со счастливой улыбкой на губах провожая свою последнюю, самую главную стрелу. В этот миг я мог бы поклясться чем угодно, что это был самый точный, лучший и правильный выстрел во всей моей жизни.

Глава 7

Она надеялась собственноручно уничтожить проклятого ренегата, пронзив его черное сердце наконечником стрелы, выкованным на заре цивилизации из странного небесного металла. Но, судя по всему, желанию не суждено было сбыться, так как именно в этом месте предполагалось нанести сокрушительный удар по флангу противника. Стремительная атака могла решить исход всей битвы либо привести к существенным потерям со стороны войск Хаоса. Вот почему ей придавалось такое большое значение в планах командования.

Иту вообще бы не пустили в этот район, насквозь пронизанный магией друидов, если бы не упоминание о Сарге, которое произвело сильнейшее впечатление на мага, остановившего девушку на окраине леса, невдалеке от места, выбранного ею для засады.

Этот же друид снял с ее глаз пелену, позволив увидеть скопление войск в лесной чаще, казавшейся совершенно пустой и безжизненной.

Ита готова была отдать, что угодно за возможность принять участие в предстоящей атаке конницы. В конце-то концов, умелая лучница в седле может поразить не меньше противников, чем тяжеловооруженный рыцарь. Но в данном случае ей не помогли ни отчаянные мольбы, ни безупречные доводы. Человек, под чьим началом находились три тысячи рыцарей, был непреклонен: ей здесь не место — и точка.

Девушка была вне себя от ярости. И у нее был для этого вполне веский повод. С огромным трудом выйдя на призрачный след легендарного друида, она в конечном итоге нашла его, после чего убедила отдать ей небесные стрелы — и все это ради чего? Ради того, чтобы какой-то напыщенный болван, ни с того ни сего возомнивший себя великим стратегом, смешал ей все карты?

Другая на ее месте, может быть, и отступила бы, но полукровка, в чьих жилах текла огненная смесь крови двух рас, была не из тех, кто способен опустить руки при первых же признаках надвигающихся трудностей.

Командир когорты пехотинцев, люди которого должны были заманить неприятеля в ловушку, оказался более сговорчивым. После непродолжительной беседы он согласился взять лучницу в свой отряд при условии, что они еще встретятся после окончания битвы. Этот не лишенный определенного шарма мужчина не намекал на откровенные непристойности, а обуреваемая ненавистью Ита была взрослой девушкой, успевшей многое повидать в этой жизни, поэтому предложение устроило обе стороны.

Договор вступил в силу немедленно. И вот, наконец, после стольких трудов и усилий, Ита получила то, что стало наваждением последнего месяца ее жизни, — возможность лично отомстить презренному ренегату, не только убившему ее отца, но и присягнувшему на верность Хаосу. Созданию без сердца, души и совести, которого нельзя было даже назвать человеком, так же как больного бешенством пса нельзя назвать нормальным животным. Его можно только убить, чтобы раз и навсегда избавить мир от этого жуткого монстра, некогда причислявшего себя к человеческой расе.