Джеймс Каннингэм, услышав звонок, поднимается и слегка расправляет одеяло. Его не вытряхивают из постели, то есть получается, что нападают на него не в спальне. Но почему тогда ночная рубашка епископа найдена как раз здесь, на полу спальни? Не похоже, чтобы Каннингэм стал открывать дверь в трусах, не говоря уж о том, чтобы сделать это нагим. Как он спал — в ночной рубашке и трусах? Маловероятно.
Ред разворачивается и медленно спускается по лестнице.
Четыре утра, раздается звонок в дверь. Каннингэм идет вниз и открывает дверь. А что потом?
А потом кто-то выколачивает из него дерьмо на пол гостиной, вот что. Но до того, по ходу дела, он снимает ночную рубашку и надевает трусы.
Перед мысленным взором Реда формируются и переформируются образы.
Он ощущает, как они выкристаллизовываются, становятся четче.
Связь с Филиппом.
Трусы. Где Каннингэм держит свои трусы?
В спальне.
«Итак, ты заставляешь Каннингэма подняться наверх в его спальню, где принуждаешь надеть трусы и снять ночную рубашку. Ты моложе и крепче. И у тебя есть минимум два предмета, которые можно использовать как оружие. Дубинка, которой ты его колошматишь, и нож, которым ты вырезаешь ему язык».
Ред возвращается в спальню. Остановившись сразу за дверью, он оглядывается по сторонам.
«Находясь здесь, ты заставляешь Каннингэма переодеться. Он подходит к комоду и достает трусы. Потом надевает их.
Видишь ли ты его полностью обнаженным?
Вряд ли епископ станет раздеваться перед тобой, разве что ты его вынудишь. Скорее всего, он сначала, под рубашкой, надевает трусы, а потом уже снимает рубашку. Иного тебе и не требуется, иначе с чего бы ты позволил надевать трусы человеку, которого собираешься убить? Таким образом, он ни на секунду не остается перед тобой обнаженным. Что означает сохранение хоть какого-то достоинства».
Ред стоит на пороге спальни, сразу за входной дверью. У него такое ощущение, будто он способен заставить сложившийся в его сознании образ епископа материализоваться прямо в комнате.
«А ты? Где все это время находишься ты?
Да здесь, где же еще».
Ред осознает, что стоит именно там, где стоял убийца.
«Ты следуешь за Каннингэмом вверх по лестнице, заходишь за ним в спальню и стоишь у самой двери, чтобы быть уверенным, что он не сбежит. Но почему в таком случае ты не убиваешь его прямо здесь, в спальне? Может быть, ты оставил оружие внизу? Нет. Оружие у тебя с собой, чтобы угрожать епископу, если тот попытается сопротивляться. Получается, что нет никакого смысла вести Каннингэма вниз».
Если только не…
В его голове звучат слова Лабецкого: «Ночная рубашка валялась у дверей спальни. Без следов крови, но слегка порванная».
Слегка порванная!
Ред застывает неподвижно у двери спальни и ждет, когда его осенит.
Епископ стоит там, в трусах, а в руках у него ночная рубашка, которую он только что снял.
«И он бросает ее в тебя. Вот что он делает. Она попадает тебе в лицо, и, пусть на мгновение, ты теряешь контроль над ситуацией. И в эту секунду, пока ты сбрасываешь рубашку с лица, Каннингэм проскакивает мимо тебя.
Ты сильно хватаешься за ночную рубашку. Вот почему она рвется. Ты хватаешься за нее и срываешь со своего лица.
Каннингэм выскакивает из спальни, но он толстый неповоротливый старик. Ему не убежать».
Ред озирается и почти мгновенно находит то, что искал, — выбоину в дверной раме примерно на уровне плеча.
«Ты замахиваешься на Каннингэма бейсбольной битой, но промахиваешься — удар приходится в дверную раму. Однако ты проворен, быстро настигаешь его и наносишь второй удар. Здесь, на втором этаже, ведь успей Каннингэм сбежать вниз, он принялся бы звать на помощь. Язык у него еще на месте, ведь площадка не залита кровью. Но если ты ударил его наверху, зачем было потом сводить вниз? Здесь полно места, чтобы с ним разделаться».
А дело в том, что…
«Все дело в том, что ты его никуда и не сводил. Просто от твоего удара он свалился и скатился вниз по ступеням. Сюда, в прихожую, а она слишком тесная. Здесь не развернешься, тем паче с бейсбольной битой. Поэтому ты тащишь его в гостиную и добиваешь там».
Оружие поднимается и опускается, как в финальной сцене из «Апокалипсиса сегодня», с толстым, беспомощным епископом, валяющимся на полу вместо Марлона Брандо.
«Когда ты вырезаешь ему язык? Ты делаешь это, когда он еще жив, — так сказал Лабецкий. Но в данном случае ты не можешь знать, когда Каннингэм умрет, и делаешь это, пока он еще подает признаки жизни. После чего уходишь со своим трофеем в город».
Ред покрывается испариной, и вовсе не из-за того, что ночь выдалась теплая. «Итак, теперь я знаю, как ты делаешь это. Но почему — мне по-прежнему неизвестно».
17
Две полицейские машины прочерчивают ночь беззвучными голубыми вспышками.
Они прибывают на Тринити-стрит вместе, потом расходятся налево и направо, как реактивные истребители. Одна останавливается перед Уивелл-корт, а другая тормозит на булыжной мостовой, ведущей к воротам.
Дверцы машин открываются, выдавая приглушенную статику ограниченных радиоканалов. Выходящие из них люди сосредоточенны, и движения их целенаправленны — им предстоит арестовать убийцу. Из одной полицейской машины вылезает Ред. Полисмены, всего их четверо, надевают шлемы. Ред указывает им путь.
— Третий внутренний двор, последняя лестница слева. Лестница три, комната пять. Она не заперта.
Они кивают ему и исчезают за воротами.
Ред присаживается на низенькую, высотой по колено, ограду Тринити и роняет голову на руки. Голубые маячки лениво вращаются на крышах машин, их задние огни роняют красные блики на камни мостовой.
Два цвета. Голубой, холодный цвет бессердечия. И красный — цвет стыда, гнева и предательства.
Ворота Уивелл-корт открываются снова.
Эрик между полицейскими, воротник его старого твидового пальто запахнут, глаза опущены вниз, рот безвольно обмяк. Полицейские держат его за руки, и Эрик, когда они направляются к полицейской машине, слегка обвисает между ними. Со стороны можно подумать, что это какой-то пьяница, которого собрались отвезти в участок и оставить в камере до протрезвления. Мелкий нарушитель, а не убийца. Один из полицейских пригибает Эрику голову, усаживая его на заднее сиденье машины, стоящей ближе к воротам. Эрик не сопротивляется. Двое садятся по обе стороны от него, один занимает место за рулем. Четвертый полисмен садится за руль второй машины, чтобы отогнать ее назад, в Парксайд.
Брата, сидящего на ограде всего-то в десяти ярдах от него, Эрик не видит, потому что тот так и не поднял головы.
18
На большом столе в комнате, выделенной для совещаний новой группы по расследованию убийств, разложены газеты, и в каждой из них сообщается об убийстве Каннингэма. «Сан», «Индепендент» и «Дейли мейл» поместили эту историю на первых страницах. «Таймс» и «Дейли телеграф», помимо этого, опубликовали еще и некрологи.
В большинстве статей цитируются высказывания Дункана, заявление архиепископа Кентерберийского, приводятся комментарии соседей погибшего. Все безоговорочно склоняются к выдвинутой полицией версии об убийстве при попытке ограбления, о Филиппе Роде не упоминается вовсе. Убийство епископа — это настоящая сенсация, чего никак не скажешь об убийстве ресторатора.
Поскольку сегодня суббота, день, в общем-то, выходной, все одеты неофициально, а поскольку Джез есть Джез, он и в этом доходит до крайности. Мало того что заявляется последним, так еще и в коротких, в обтяжку, шортах и в майке.
— Ух ты! — говорит Кейт. — Есть за что ухватиться.
Джез посылает ей воздушный поцелуй.
— И не мечтай, — смеется он. — Тебе в жизни меня не поймать. Слишком я шустрый малый.
— Уже потренировался? — спрашивает Ред.
— Ясное дело. Триатлон ленивых не любит.
Дункан смотрит на Джеза исподлобья.
— Чем заниматься с утра хрен знает чем, лучше бы штаны надел, — ворчит он.
— Зато от меня не разит с утра пораньше, как от пивной бочки, — парирует Джез.
— А ты, похоже, слишком много о себе воображаешь.
— Эй, вы оба, — вмешивается Ред. — Хватит препираться, мы не для того собрались.
Он-то хорошо понимает, в чем проблема. Дункан досадует на то, что не может провести эти выходные с Сэмом, ну а тяжкое похмелье только усугубляет горечь. Его так и подмывает сорвать на ком-то обиду, и в этом смысле Джез — совсем еще молодой парень, умница, в душе один из «тэтчеровских детей»[3] — кажется ему подходящей мишенью.
Ред спешит разрядить напряжение, призывая приступить к делу.
— Предлагаю для начала суммировать то, что мы сумели выяснить к настоящему моменту, а уж потом можно будет обсудить имеющиеся у каждого версии и соображения. Кто первый?
— Пожалуй, я, — с готовностью откликается Кейт. — С каких новостей начать: с хороших или с плохих?
— С плохих, — отвечает Ред после секундного колебания.
— Плохие состоят в том, что на обоих местах преступления больше ничего нарыть не удалось. Вчера мы с Джезом произвели повторный тщательнейший осмотр, чтобы удостовериться, что ничего не упустили. Упустить не упустили, но только потому, что там упускать нечего. Никаких дополнительных улик. Опрос соседей, и в Фулхэме, и в Уондсворте, тоже ничего не дал — никто ничего не видел и не слышал. А если кто-то что-то и заприметил, то делиться результатами своих наблюдений с нами отнюдь не желает. Это типично для больших городов — каждый живет сам по себе и считает, что чужие проблемы его не касаются.
— А как насчет судебных экспертов? Хоть они-то нарыли что-нибудь полезное?
— Нет. Совершенно ничего.
— Ладно. А как насчет хороших новостей?
— Есть пара находок. Во-первых, мы установили фирму, которая произвела те серебряные ложки.
Ред поднимает брови.
— Неплохо!
— Это компания в Шеффилде, что и неудивительно. Называется «Ривелин вэлли металворкс». Вчера, во второй половине дня, я поговорила с их главным менеджером, Малкольмом Фримантлом. — Она указывает на несколько цифр в открытом блокноте. — Эти ложки выпускаются в комплектах по двенадцать штук, чистое, высокопробное серебро. В розничную торговлю поступают по цене двести пятьдесят фунтов за набор. Кому это дорого, может купить такие же с виду, но посеребренные гальваническим способом — менее чем за восемьдесят фунтов. Речь, понятное дело, об отпускной цене — розничную наценку торговля устанавливает самостоятельно. Навскидку, не проверяя по документам, Фримантл сказал, что с восемьдесят девятого года они продали около шести тысяч комплектов.
— Почему с восемьдесят девятого?
— Потому что «Ривелин вэлли металворкс» владеет производством с этого времени. Более ранними данными они не располагают. Что же до точных цифр, то Фримантл проверит, что у него есть, и сообщит мне в понедельник.
— А как насчет списка тех, кто закупал у «Ривелин вэлли» эту продукцию?
— Это относится как раз к тем сведениям, которые он обещал предоставить мне в понедельник. Правда, я боюсь, что география поставок у них обширная — по всей стране.
— Ничего страшного. Если они почти за десять лет продали всего шесть тысяч наборов, проверять придется не так много.
Кейт кивает:
— Пожалуй, что так.
— К тому же, совершая покупки на двести пятьдесят фунтов, большинство людей пользуются кредитными картами или чеками, а не наличными. Таким образом, проследить покупателей будет еще легче. Ну а… какая другая хорошая новость?
— Она также имеет прямое отношение к ложкам. Символизм серебряной ложки настолько очевиден, что мы проверили финансовое положение жертв. И что получили?
— Что?
— Филипп Род располагал весьма значительными личными средствами. За то короткое время, которое имелось в нашем распоряжении, — конец вчерашнего дня да еще и в конце рабочей недели — мы не могли выяснить много подробностей, но с тем, что успели узнать, можно работать.
Она шуршит бумагами.
— Вот. Почерпнуто из разговора с отцом Филиппа Рода, состоявшегося на Хекфилд-плейс вчера в четверть шестого. Выясняется, что это состоятельная семья из Уорвикшира — живут там чуть ли не в замке. У Филиппа имелся личный трастовый фонд, управлявшийся биржевиками из Сити, который оценивается более чем в миллион фунтов.
— Ни хрена себе! Но ведь парень жил в Фулхэме обычной жизнью, не так ли?
— Похоже, он был ограничен в распоряжении средствами до достижения тридцати пяти лет. И у меня сложилось впечатление, что у Филиппа с отцом были какие-то разногласия по этому поводу.
— А откуда это известно?
— Старик Род на сей счет особо не распространялся, но, если читать между строк, похоже, он хотел, чтобы Филипп вернулся в Уорвикшир и взял на себя управление родовым имением. Оно принадлежало семье не одну сотню лет, а Филипп был единственным наследником, так что из-за его отказа после смерти отца это достояние могло попросту уйти из семьи.
— А Филипп, стало быть, не хотел плясать под папашину дудку.
— Похоже на то. Его отец бурчал о «стремлении к самостоятельности» и «желании жить своим умом» таким тоном, будто и то и другое является тяжелой болезнью.
— Но их разногласия не зашли так далеко, чтобы старик лишил Филиппа наследства?
Кейт пожимает плечами.
— По всей видимости, нет. В любом случае деньги не могли больше никуда деться, кроме как на благотворительность. Никаких залогов, долгов, прочих обременений. Я проверила.
— Что же, значит, Род в нашу схему вписывается. Как насчет Каннингэма?
— Этим занимался Джез.
Ред обращается к нему.
— Джез?
— Ага. По Каннингэму мне ничего существенного раздобыть не удалось, но, похоже, в отличие от Филиппа, он не был состоятельным человеком. То есть на жизнь ему, конечно, хватало, но священнослужители в роскоши не купаются. Я, правда, связался с его банковским менеджером, но как раз перед закрытием банка, так что тот не сообщил ничего конкретного.
Поделиться книгой: