Хотя далеко идущие цели не были поставлены и не были достигнуты, стратегически Брусиловский прорыв принес неоценимые выгоды Антанте, в первую голову западным союзникам. Была спасена итальянская армия сразу после того как Юго-Западный фронт пришел в движение, Австро-Венгрия отказалась от наступления. Из Италии ушло на русский фронт 16 австрийских дивизий. С французского театра,несмотря на Верден и Сомму, против Брусилова было переброшено 18 немецких дивизий плюс четыре, вновь сформированные в Германии. С Салоникского фронта взято более трех немецких дивизий и две лучшие турецкие дивизии. Иными словами, чтобы парировать наступление армии Брусилова, ослаблялись все без изъятия фронты, на которых воевали Германия и ее союзники.
Ободренная наступлением Юго-западного фронта, Румыния преодолела длительные колебания и присоединилась к державам Антанты. «Окончательный переход Румынии на сторону Антанты, — констатировал Фалькенгайн, – был вызван событием, которое не было и не могло быть предвидено, а именно: разгром австро-венгерского фронта летом 1916 года со стороны противника, конечно не имевшего в обстановке Восточного фронта явного перевеса в силах». Однако вступление Румынии в войну оказалось не благом, а новым значительным бременем для России. Осенью 1916 года румынская армия была быстро разбита, без боя оставлен Бухарест. России пришлось ввести в Румынию значительные силы, чтобы остановить германское продвижение. Фронт удлинился. По этой же причине участие Румынии в войне создало дополнительные трудности для центральных держав.
Бои летом и осенью 1916 года на южном крыле Восточного фронта восстановили репутацию русской армии. Они заняли должное место в истории.
Слава брусиловских солдат не померкла, как не смягчалась горечь бессмысленности для России понесенных жертв. Весной 1945 года перед началом очередного тура наступления советских войск примерно в тех же местах, где проходили бои в 1915-1916 годах, в частях вспоминали о подвигах русской армии. На митинге перед началом наступления ефрейтор С.Т.Остапец рассказал, как воевали в ту войну в Карпатах. Он сказал: «В первую мировую войну мы дошли до высоты 710, но вернулись. Через тридцать лет мне довелось второй раз брать эту сопку. Теперь мы уже не остановимся, пока не покончим с гитлеровской Германией».
Сражения под знаменами Брусилова ветераны запомнили на всю жизнь. A.M. Василевский, командовавший в то время ротой в 409 Новохоперском полку, получал письма от участников боев 1916 года спустя десятилетия. В 1946 году ему прислал свои стихи бывший рядовой полка А.Т. Кизиченко. Они начинались так:
В 1956 году во время пребывания в Финляндии А.М. Василевский получил письмо от преподавателя в Турку (Або) А.Эйхвальда: «Осенью текущего года исполнится 40 лет со времени боев на высотах под Кирли-Бабой. Помните ли Вы еще Вашего финляндского младшего офицера первой роты славного 409 Новохоперского полка, участвовавшего в них?»
Победы русской армии летом 1916 года не изгладились из памяти людской. Величественный эпилог военных усилий России в коалиционной войне, новая громадная жертва, главным образом, на алтарь Антанты. Тяжесть ее страна ощутила, когда осенью 1916 года для пополнения понесенных потерь в России был объявлен новый призыв – около двух миллионов человек.
С громадной силой вставал вопрос, которым уже задавались, зачем? Размах успеха императорской армии можно сопоставить только с роковыми последствиями для правившей династии.
Буржуазия идет ва-банк
Изящный и моложавый в свои 63 года кавалерийский генерал Алексей Алексеевич Брусилов стал национальным героем. Под его предводительством армия показала на что она способна. Оборотная сторона командования Брусилова — он никогда не щадил солдатских жизней, причем искренне верил, что это не жестокость, а реализм. Для него главное был успех, людские издержки, как бы они ни были велики — обычная часть сурового ремесла войны.
Победы Юго-Западного фронта были подготовлены жесткими мерами. Офицеры, которые вели на запад войска брусиловского фронта, отлично помнили приказы высокочтимого генерала, за год до этого в бытность командующим восьмой армией. В одном из них, в июне 1915 года, Брусилов писал: «Пора остановиться и посчитаться,наконец,с врагом как следует, совершенно забыв жалкие слова о могуществе неприятельской артиллерии, превосходстве сил, неутомимости, непобедимости и тому подобное, а потому приказываю: для малодушных, оставляющих строй или сдающихся в плен, не должно быть пощады; по сдающимся должен быть направлен и ружейный, и пулеметный, и орудийный огонь, хотя бы даже и с прекращением огня по неприятелю; на отходящих или бегущих действовать таким же способом, а при нужде не останавливаться также и перед поголовным расстрелом… Слабодушным нет места между нами, и они должны быть истреблены!» Хотя приказ не очень широко применялся, он нагнал страху в войсках.
Брусиловские победы подняли на ноги «общественность», обозначилась крайне тревожная для нее тенденция: скованная железной дисциплиной армия, а ее вводил твердой рукой Брусилов, может привести императорскую Россию к успешному завершению войны. Тогда прощай надежды на власть, победителей не судят. Отсюда задача, которую с величайшей энергией стала выполнять буржуазия с осени 1916 года, — потоком инсинуаций и прямых подрывных действий окончательно скомпрометировать режим. За это дело взялись решительно все руководители буржуазии – от Родзянко до Гучкова. В этом они видели кратчайший путь к власти.
Все обвинения, обоснованные или чаще надуманные, в адрес режима предавались широчайшей огласке, на истеричной ноте, с запугиванием и прямым шантажом.
28 членов Думы и Государственного Совета, входившие в состав «Особого Совещания», подают в Ставку записку, в которой требуют «внушить всем начальствующим лицам, что легкое расходование людских жизней недопустимо. Принцип бережливости людской жизни, — писали они, — не был в должной степени воспринят нашей армией и не был в ней достаточно осуществлен. Многие офицеры не берегли себя; не берегли их, а вместе с тем и армию — и высшие начальники…
Широкое развитие и применение различных предохранительных средств, как-то касок, наплечников, более усовершенствованных укреплений и окопов, – вот к чему мы должны ныне прибегнуть, а в основу всех тактических мероприятий должно быть положено стремление заменить энергию, заключающуюся в человеческой крови, силою свинца, стали и взрывчатых веществ».
Завидная позиция с точки зрения абстрактного гуманизма, но чистейшая, маниловщина применительно к вооруженной борьбе. Экскурс думцев в военную сферу вызывал недоумение у главнокомандующих фронтами. А.А. Брусилов, ознакомившись с сочинением штатских на военную тему, заявил: «Наименее понятным считаю пункт, в котором выражено пожелание бережливого расходования человеческого материала в боях, при терпеливом ожидании дальнейшего увеличения наших технических средств для нанесения врагу окончательного удара. Устроить наступление без потерь можно только на маневрах. Зря никаких предприятий и теперь не делается, а противник несет столь же тяжелые потери, как и мы…Что касается до технических средств, то мы пользуемся теми, которые у нас есть, чем их более тем более гарантирован успех, но,чтобы разгромить врага или отбиться от него,неминуемо потери будут — притом значительные».
В конце 1916 года Ставку взялся просвещать Родзянко. У него вылазки на фронт вошли в привычку и довольно скверную, ибо на основании голословного, – сам видел, – он вносит свою лепту в пропаганду будто бы плачевного состояния военных дел. На этот раз председатель Думы не атаковал излюбленные объекты нападок «общественности» – нехватку вооружения и снаряжения – армия снабжалась прилично. Родзянко избрал угол для нападения – непригодность всего высшего командования. В поданном им в Ставку документе черным по белому было написано: «Русское высшее командование либо не имеет заранее подготовленных планов операций, либо если их имеет, то их не выполняет. Высшее командование не умеет или не может организовать крупную операцию… не имеет единообразных методов обороны и нападения и не умеет подготовлять наступление… не считается с потерями живой силы и не проявляет достаточной заботливости о солдатах».
Нашелся радетель народного блага! Далее с величайшей самоуверенностью Родзянко заявлял: «Эти основные причины, повлекшие за собой остановку наступления генерал-адъютанта Брусилова, повлекли за собой наш разгром в Румынии. Те же причины, которые потушили величайший в истории этой войны прорыв войск в начале 1916 года, ликвидировали и наши румынские неудачи». Возмутительные рассуждения и чудовищные аналогии. Наступление войск Брусилова остановило бешеное сопротивление врага, а не «неумение» русского командования. Что могли поделать русские военачальники, если союзники России не пошевелили и пальцем, когда с их фронтов ушли немецкие, австрийские и турецкие войска на Восточный фронт. Они совершенно безразлично относились к тому, что России придется нести еще большее бремя.
Что до «разгрома» в Румынии, который Родзянко ставил на одну доску с остановкой брусиловского прорыва, то аналогия была совершенно несостоятельной. В августе 1916 года Румыния кинулась в водоворот войны, надеясь на легкий успех. В Трансильвании потерпели поражение румынские, а не наши войска, которых там просто не было. Остатки румынской армии отошли к русской границе. Итог: для России возник новый 500-километровый фронт, занявший 25 пехотных и 11 кавалерийских дивизий.
От филиппики в адрес командования Родзянко перешел к общей характеристике состояния вооруженной мощи России: «В армии проявляется вялое настроение, отсутствие инициативы, паралич храбрости и доблести. Если сейчас как можно скорее будут приняты меры, во-первых, к улучшению высшего командного состава, к принятию какого-либо определенного плана, к изменению взглядов командного состава на солдата и к подъему духа армии справедливым возмездием тем, которые неумелым командованием губят плоды лучших подвигов, то время, пожалуй, не упущено. Если же обстановка сохранится до весны, когда все ожидают либо нашего наступления, либо наступления германцев, то успеха летом 1917 года, как и летом 1916 года, ожидать не приходится».
Председатель государственной Думы, носившийся со своим «патриотизмом», шельмовал нашу армию, одержавшую в1916 году победы, не имевшие себе равных в лагере Антанты за всю войну. Помимо Галиции русская армия провела блестящие операции на кавказском фронте. Наступая в тридцатиградусные морозы, наши войска 16 февраля овладели Эрзерумом, а 18 апреля) портом Трапезунд (Трабзон). При этом отличились и моряки черноморского флота.
В документе же проглядывается мысль — все будет хорошо только при иных у власти. А тех, кто не устраивает Родзянко и К°,— выгнать да еще воздать им «справедливое возмездие». От документа, официально направленного в Ставку, попахивало ультиматумом. Буржуазия стервенела на глазах, подстегнутая именно брусиловским прорывом.
Можно многое сказать о состоянии русской армии к исходу того года, но при всем разнобое в оценках пессимизм Родзянко был объективно неоправданным. Генерал Нокс, глава британской миссии в России, даже отдаленно не испытывал теплых чувств к нашей стране. Состояние русской армии его интересовало лишь с точки зрения ее вклада в коалиционную войну и соответственного облегчения бремени, лежавшего на Англии в борьбе против Германии. Он так оценивал русскую армию к исходу 1916 топа: перспективы «были более многообещающими, чем виды на кампанию 1916 года в марте того года… Русская пехота устала, но меньше, чем год назад… почти всех видов вооружения, боеприпасов и снаряжения было больше, чем когда-либо при мобилизации, весной 1915 или весной 1916 г…. Качество командования улучшалось с каждым днем… Нет никакого сомнения в том, что, если бы тыл не раздирался противоречиями… русская армия увенчала бы себя новыми лаврами… и, вне сомнений, нанесла бы такой удар, который сделал бы возможным победу союзников к исходу этого года».
Дистанция между взглядами «патриота» Родзянко и откровенного британского империалиста Нокса, никак не желавшего блага России, неизмерима.
Российская буржуазия работала в рамках понятной тактики:
способствовать поражениям Российской империи, а затем употребить все усилия на войну «до победного конца» под водительством крупного капитала. Поэтому, какие бы победы ни одерживала русская армия, пока политические противники были у власти, все признавалось скверным, независимо от того, были к этому основания или нет. В лихорадке политических наскоков буржуазия стала носительницей национального нигилизма, ибо предавала поношению и русского солдата. Буржуа уверяли, что они смогут делать все по-иному и много лучше. На деле они оказались способны только на разрушительную критику.
Под знаком этой неспособности развивались отношения верхушки буржуазии с командованием армии. С одной стороны, думцы и земцы на всех перекрестках кричали о бездарных генералах, с другой,— силились войти в союз с ними против монархии. Ключевой фигурой, на которую направил свои усилия Гучков, был генерал-адъютант Алексеев. Он вошел в какие-то сношения с гучковцами, но относился к ним в высшей степени осторожно. Вероятно, он не хотел оказаться пешкой в руках пронырливых политиканов. На информации департамента полиции о съездах «Земгора» в 1916 году Алексеев наложил резолюцию: «В различных организациях мы имеем не только сотрудников в ведении войны, но получающие нашими трудами и казенными деньгами внутреннюю спайку силы, преследующие весьма вредные для жизни государства цели. С этим нужно сообразовывать и наши отношения».
Алексеев вынашивал собственные планы. 28 июня 1916 года он подал Николаю II докладную записку с предложением назначить для общеимперского управления диктатора. Звучало соблазнительно, и написали даже проект царского рескрипта о создании Совета Министров «из лиц, пользующихся общественным доверием». Но, по-видимому, Штюрмер поднял на ноги все и вся, и царь отшатнулся перед перспективой учреждения поста «Верховного министра государственной обороны». Инициативу Алексеева надолго запомнили руководители «общественности», ибо генерал не видел для них иной роли, кроме пропагандистского обеспечения коренной перестройки высшего управления страной.
Когда в первые дни после февральской революции встал вопрос о назначении Алексеева Верховным Главнокомандующим, Родзянко писал князю Львову: «Вспомните, что ген. Алексеев являлся постоянным противником мероприятий, которые ему неоднократно предлагались из тыла как неотложные, дайте себе отчет в том, что ген. Алексеев всегда считал, что армия должна командовать над тылом, что армия должна командовать над волей народа и что армия должна как бы возглавить собой и правительство и все его мероприятия .. Не забудьте, что ген. Алексеев настаивал определенно на немедленном введении диктатуры».
В 1916 году Гучков не оставлял попыток связать генералов своими затеями. Его репутация отнюдь не содействовала успеху дела. На заседании Совета Министров в это время, когда зашел разговор о Гучкове,министры сошлись на том, что при «авантюристической натуре и непомерном честолюбии» он способен во главе батальона пойти на Царское Село. Александра Федоровна пылала ненавистью к Гучкову, в письмах к царю она заклинала: «Гучкова не следует пускать на фронт и позволять… говорить с войсками». В другом письме: «Все знают, что Гучков работает против нашей династии». Знал, конечно, и Алексеев.
Изворотливый Гучков решил не мытьем, так катаньем изобразить Алексеева если не соучастником деяний «общественности», то по крайней мере симпатизирующим ей. Еще до войны он отработал технику воздействия на умы — распространение машинописных копий своей переписки с различными важными лицами. В 1915 году он начал широко рассылать тексты речей в Думе без цензурных купюр. В конце лета 1916 года по всем доступным Гучкову каналам разнеслось его громовое письмо Алексееву от 28 августа, составленное таким образом, чтобы читающие могли сделать вывод – оно лишь одно из обширной корреспонденции:
«Ведь в тылу идет полный развал, ведь власть гибнет на корню. Ведь, как ни хорошо теперь на фронте, но гниющий тыл грозит еще раз, как было год тому назад, затянуть и Ваш доблестный фронт и Вашу талантливую стратегию, да и всю страну в то невылазное болото, из которого мы когда-то выкарабкались со смертельной опасностью… А, если Вы подумаете, что вся власть возглавляется г. Штюрмером, у которого (и в армии, и в народе) прочная репутация если не готового предателя, то готового предать, — что в руках этого человека ход дипломатических отношений в настоящем и исход мирных переговоров в будущем, — а, следовательно, и вся наша будущность — то Вы поймете, Михаил Васильевич, какая смертельная тревога за судьбу нашей Родины охватила и общественную мысль, и народные настроения.
Мы в тылу бессильны или почти бессильны бороться с этим злом. Наши способы борьбы обоюдоостры и при повышенном настроении народных масс, особенно рабочих масс, могут послужить первой искрой пожара, размеры которого никто не может ни предвидеть, ни локализовать. Я уже не говорю, что нас ждет после войны — надвигается потоп, — и жалкая, дрянная, слякотная власть готовится встретить этот катаклизм мерами, которыми ограждают себя от проливного дождя: надевают галоши и открывают зонтик.
Можете ли Вы что-либо сделать? Не знаю. Но будьте уверены, что наша отвратительная политика (включая и нашу отвратительную дипломатию) грозит пересечь линии Вашей хорошей стратегии в настоящем и окончательно исказить ее плоды в будущем. История, и в частности наша отечественная, знает тому немало грозных примеров».
Когда в тысячах и тысячах экземпляров письмо Гучкова разлетелось по России, это вызвало величайшую сенсацию — что-то носится в воздухе, командование армии и Военно-промышленные комитеты, видимо, едины в отрицательном отношении к правительству. Царица немедленно переслала Николаю II документ, приписав: «Сурово предупреди старика (Алексеева) в отношении этой переписки, которая рассчитана на то, чтобы потрясти его… Очевидно, что паук Гучков и Поливанов оплетают паутиной Алексеева, нужно открыть ему глаза и освободить его. Ты можешь спасти его».
Алексеев далеко не был столь безгрешным, как полагали в Царском Селе. Когда император спросил его о переписке с Гучковым, он ответил, что не помнит, получал ли он такие письма. Спустя некоторое время Алексеев доложил царю, что, перерыв все ящики своего стола, он не обнаружил никаких писем Гучкова. Все это выглядело в высшей степени странным – Гучков, конечно, неоднократно писал Алексееву, хотя бы в силу служебного положения. Несущественно, получил или нет Алексеев личное письмо от 28 августа, много важнее другое – Гучков не без ловкости припер его к стене. Какие бы ни велись между ними разговоры, теперь Гучков потребовал от Алексеева определить свою позицию. Генерал-адъютанту пришлось лгать в лицо императору, отпираясь от любых связей с Гучковым. Это было слишком для 63-летнего генерала. В середине ноября Алексеев, сославшись на резкое ухудшение здоровья, уехал в длительный отпуск в Крым, где его и застала февральская революция.
К осени 1916 года кадеты и «прогрессисты» сочли, что тактика «параллельных действий», как называл ее Милюков, недостаточна. До тех пор они высказывались за то, чтобы сохранять к правительству «положение спутников, посаженных в одно и то же купе, но избегающих знакомства друг с другом». Это означало, что те, кто причислял себя к Прогрессивному блоку, не требуя отставки правительства Штюрмера, стремились проводить в Думе законы, намеченные в программе блока. Последовала неизбежная внутренняя грызня, блок заскрипел, а за кулисами шли негласные переговоры — кого включить в состав будущего правительства.
Еще 6 апреля 1916 года на квартире С.Н. Прокоповича и Е.Д. Кусковой было проведено тайное совещание представителей кадетов, октябристов и «левых партий» — меньшевиков и эсеров. С изменениями (Родзянко заменен Львовым и выведены трое «либеральных» царских министров) был воспроизведен список, опубликованный в органе Рябушинского в августе 1915 года. Планировалось правительство, поголовно состоявшее из кадетов и октябристов, что поддержали меньшевики и эсеры, сидевшие на сборище. «Ср. и сд. намечали «буржуазное министерство»!» — изумлялся Милюков. Еще больше удивило его, что в правительство планировалось ввести Терещенко. На взгляд профессиональных политиков обходительный молодой человек, театрал и меломан, никак не соответствовал намеченному для него министерству финансов. Но «кающийся капиталист» Терещенко после февраля 1917 г. стал министром…
Кабинет, определенный на совещании 6 апреля 1916 года за чаем у супругов Прокоповича и Кусковой, встал у власти после февральской революции, только пополненный от фракции трудовиков Керенским и меньшевиком Чхеидзе (отказался от министерского поста). Что же объединяло этих людей, принадлежавших к разным партиям? Высокомерный Милюков не разглядел и не понял, что перед ним были руководители масонской организации. Они собрали это совещание и наметили кандидатуры почти поголовно из своей среды. По этой линии шло поразившее Милюкова сотрудничество представителей меньшевиков и эсеров (принадлежавших к масонам) с буржуазными деятелями, которых они публично поносили, но втайне обнимали как «братьев».
Правительство было намечено, дело оставалось за малым –поставить его у власти. А для этого необходимо для начала свалить Штюрмера, дальше видно будет. Милюкову, не посвященному в масонские тайны, выпала роль застрельщика новой вспышки кампании против режима.
Он дал не «штормовой сигнал» к революции (как рвали на себе волосы белоэмигранты в двадцатые годы), а преследовал противоположную цель — добиться смены людей у власти именно в интересах предотвращения социального взрыва. В статье 1921 г. «Как пришла революция» Милюков подчеркивал: «Мы не хотели этой революции. Мы особенно не хотели, чтобы она пришла, во время войны. И мы отчаянно боролись, чтобы она не случилась». Он всегда полностью оправдывал характеристику Сазонова: «Милюков — величайший буржуй и больше всего боится социальной революции».
1 ноября открывалась очередная сессия Думы. Накануне члены сеньор-конвента собрались, чтобы выработать формулу «перехода к очередным делам», которые заключала привычные три раздела: привет союзникам, призыв к армии не ослаблять усилий и критика правительства. Когда был прочитан ее проект, Шульгин заявил: «Обращаю внимание на слово «измена». Это страшное оружие. Включением его в резолюцию Дума нанесет смертельный удар правительству… Все то, что болтают по этому поводу, в конце кондов, только болтовня. Если у кого есть факты, то я попрошу их огласить. На такое обвинение идти с закрытыми глазами мы не можем».
Фактов, конечно, не было, сидели все «свои», которые и распускали эти слухи. После словесной перепалки все же смягчили резолюцию — действия правительства нелепы и привели к тому, что «роковое слово «измена ходит из уст в уста».
1 ноября открылась сессия Думы. Появление Штюрмера с министрами вызвало оглушительные вопли: «Вон Штюрмера! Стыдно присутствовать!» У него и министров хватило характера просидеть в правительственной ложе несколько минут. Они ушли, а на заседании огласили резолюцию с отчаянной критикой правительства и требованием его отставки. Один за другим на трибуну поднимались депутаты, поносившие Штюрмера и К0 . Керенский давно составил себе репутацию оратора, говорившего со скоростью «44 слов в минуту». 1 ноября он оправдал ее, протрещав с думской трибуны: «Правительство, не желая считаться с общественным мнением, задушив печать, задушив все общественные организации, презрительно относясь даже к большинству Государственной Думы, в то же время в своей деятельности руководствуется нашептываниями и указаниями безответственных кружков, руководимых презренным Гришкой Распутиным. Неужели, гг., все, что мы переживаем, не заставит нас единодушно сказать: главный и величайший враг страны не на фронте, он находится здесь, между нами, и нет спасения стране, прежде чем мы единодушным и единым усилием не заставим уйти тех, кто губит, презирает и издевается над страной».
В заключение заседания на думскую трибуну поднялся Милюков и произнес речь, в которой прямо обвинил правительство в измене, подготовке сепаратного мира с Германией. Для чего поработал клеем и ножницами, составив доказательства из вырезок из иностранной, прежде всего германской печати. Теперь, играя голосом, став в позу и актерствуя, Милюков вещал:
«С тяжелым чувством я вхожу на трибуну. Вы помните обстоятельства, при которых Дума собиралась больше года тому назад, 19 июля 1915 года. Все мы были под впечатлением наших военных неудач. Мы нашли причины этих неудач в недостатке военных припасов и указали, что виновато в этом поведение военного министра Сухомлинова… Был удален Сухомлинов, которого страна считала изменником. Вы помните, что была создана следственная комиссия и положено начало отдаче под суд бывшего военного министра. Общественный подъем не прошел тогда даром. Наша армия получила то, что ей было нужно. Теперь мы перед новыми трудностями, и трудности эти не менее сложны и серьезны, не менее глубоки, чем те, перед которыми мы стояли весной прошлого года. Но теперь есть разница в положении. Мы потеряли веру в то, что эта власть может привести к победе… Господа, год тому назад был отдан под следствие Сухомлинов. Теперь он освобожден».
Милюков перечислял деяние за деянием правительства, заключая каждый раз под рев Думы: «А это что — измена или глупость?» В связи со слухами о сепаратном мире оратор процитировал по-немецки газету «Нойе фрайе Цайтунг», где упоминалась императрица, и продолжал по-русски бичевать окружавшую ее камарилью – Распутина, Питирима, Штюрмера. Газета эта писала (25 июля 1916 года): «Как бы ни обрусел старик Штюрмер, все же довольно странно, что иностранной политикой в войне, которая вышла из панславистских идей, будет руководить немец». Он де является для срединных империй «оружием, которое можно употреблять по желанию».
Милюков выразил твердую уверенность в том, что курс на сепаратный мир взят. «Когда мы обвиняли Сухомлинова, мы ведь тоже не имели тех данных, которые следствие открыло. Мы имели то, что имеем теперь: инстинктивный голос всей страны и ее субъективную уверенность». «В общем, – заключил Милюков, – Кабинет, не заслуживающий доверия Государственной Думы, должен уйти!».
Слово «измена» с молниеносной быстротой разнеслось по стране. В Петрограде за прочтение речи платили 3 рубля, ее моментально размножили, продавая по рублю, переписчики часто вставляли кое-что от себя, чтобы было «горячее». «Впечатление получилось, — писал впоследствии Милюков, — как будто прорван был наполненный гноем пузырь и выставлено на показ коренное зло, известное всем, но ожидавшее публичного обличения». В предисловии к отдельному изданию речи при Временном правительстве (конечно, не без ведома оратора) объяснялось: «С высоты думской трибуны было названо впервые имя царицы и предъявлено царскому правительству тяжкое обвинение в национальной измене. Испытанный вождь оппозиции П.Н. Милюков, тщательно подготовил материал для всенародного разоблачения закулисной работы партии царицы Александры и Штюрмера и перед лицом всего мира разорвал завесу, скрывавшую немецкую лабораторию сепаратного мира».
В обоснованность обвинений верили — связи Милюкова с иностранными посольствами были хорошо известны, он недавно вернулся из поездки с думской делегацией по союзным и нейтральным странам Европы. Естественно, полагали, что там Милюков почерпнул свою информацию, тем более что в речи он заметил: «Из уст британского посла сэра Джорджа Бьюкенена я выслушал тяжеловесное обвинение против известного круга лиц в желании подготовить путь к сепаратному миру». Милюков действительно набрался соответствующих сведений за рубежом. В Швейцарии, по его же словам, он встретился «со старой русской эмиграцией. В этой среде все были уверены, что русское правительство сносится с Германией через своих специальных агентов. На меня посыпался целый букет фактов – достоверных, сомнительных и неправдоподобных: рассортировать их было не легко… Во всем этом в связи с данными, собранными мною в России, было, повторяю, нелегко разобраться. Часть материала из Швейцарии я все же использовал для своей речи 1 ноября».
Милюков связал слухи о сепаратном мире с А.Д. Протопоповым, назначенным в сентябре управляющим Министерства внутренних дел. Дума в это время сосредоточила огонь, помимо Штюрмера, и на Протопопове, разъяренная тем, что он, выйдя из ее среды (октябрист Протопопов был товарищем председателя Думы, председателем Совета съездов металлообрабатывающей промышленности), «предал», перекинулся к распутинцам.Так оно и было — вероятно, психически неуравновешенный Протопопов, помогавший Распутину, уверовал в свою счастливую звезду и возомнил себя «спасителем» самодержавия.
Думцы еще в конце октября пригласили Протопопова, чтобы разъяснить, что нехорошо предавать. Он явился к сюртукам и фракам, облаченный в мундир шефа отдельного корпуса жандармов. Милюков и иные протирали глаза — ужели это тот Протопопов, который совсем недавно говорил о кабинете Штюрмера — «он остался позади жизни, как бы тормозом народному импульсу, каторгой духа и мозга». Почти министр чувствовал себя уверенно – гадатель Шарль Пирэн объяснил, что Юпитер, прошедший над Сатурном, благоприятствует ему, а Распутин внушал: «Что скажет Протопопов, то пусть и будет, а вы его еще раз кашей покормите». Попытались допросить Протопопова – зачем взялся ревностно служить трону, он отрезал:
— Ты —граф, ты богат, у тебя деньги куры не клюют, тебе нечего искать и не к чему стремиться, а я в юности давал уроки по полтиннику за час, и для меня пост министра внутренних дел — то положение, в котором ты не нуждаешься.
Разговора не получилось, Протопопов гордо ушел, преисполненный решимости защищать мундир и царя, а Милюков в своей речи до отказа использовал случайную встречу Протопопова с германским банкиром Варбургом в Стокгольме во время той же поездки думской делегации в Европу.
Помимо нападок в Думе-за речью Милюкова последовали не менее ожесточенные выступления Шульгина и других—члены императорского дома высказали решительное недовольство царю сложившимся положением. Рев Думы при упоминании имени Штюрмера подействовал на нервы царицы. Она советует Николаю II дать Штюрмеру отпуск, ибо он «играет роль красной тряпки в этом доме умалишенных». Царь согласился: «Все эти дни я только и думал о старике Шт. Он, как ты верно заметила является красной тряпкой не только для Думы, но и для всей страны, увы».
Штюрмер попытался оборониться, подав на Милюкова в суд, а Николаю II представив три всеподданнейших доклада. Напрасно. 9 ноября вызванный в Могилев Штюрмер выслушал царскую волю — в отставку. Премьером стал министр путей сообщения А.Ф.Трепов. Он попытался укрепить положение правительства, сделав уступки правому крылу оппозиции. Но в Думе уже связали себе руки: минимальное требование – отставка Протопопова. Маневр не удался — императрица горой встала за Протопопова, креатуру Распутина.
Она пишет царю: «Помни, что дело не в Протоп. или х.у. z. Это вопрос о монархии и твоем престиже, которые не должны быть поколеблены во время сессии Думы. Не думай, что на этом одном кончится: они по одному удалят всех тех, кто тебе предан, а затем и нас самих… Снова повторяю, что тут дело не в Протоп., а в том, чтоб ты был тверд и не уступал — царь правит, а не Дума». Источник вдохновения царица не скрыла она вразумляет супруга: «Ах, милый, я так горячо молю Бога, чтобы Он просветил тебя, что в Нем наше спасение: не будь Его здесь, не знаю, что бы было с нами. Он спасает нас своими молитвами, мудрыми советами. Он — наша опора и помощь». Тот, о котором упоминали с большой буквы, Распутин, телеграфирует в Ставку: «Ваш корабль, и никто не имеет власти на него сести» и т.д. Протопопов был утвержден министром внутренних дел.
Описанные мотивы, конечно, не могли быть широко известны, в продолжавшемся возвышении Протопопова усматривали одно – Россия на пороге сепаратного мира. Версия, сфабрикованная Милюковым, получила, казалось, новое подтверждение. Буржуазия положительно упивалась своими успехами в борьбе против «темных сил».
Если русская буржуазия превратила слухи о сепаратном мире в острое оружие борьбы против царизма, то В.И. Ленин подходит к этому вопросу, взволновавшему Россию, как ученый, тщательно взвешивая факты. В январе 1917 года выходит ленинская работа «Пацифизм буржуазный и пацифизм социалистический». Отмечая несомненно сильное истощение обеих империалистических коалиций, Ленин отметил, что наступил или наступает поворот от империалистической войны к империалистическому миру Ленин не исключал, что между Германией и Россией могли вестись какие-то переговоры, но «смена Штюрмера Треповым, публичное заявление царизма, что «право» России на Константинополь признано всеми союзниками, создание Германией особого государства польского – эти признаки указывают как будто на то, что переговоры о сепаратном мире кончились неудачей»[8] . 31 января 1917 года В.И. Ленин публикует статью «Поворот в мировой политике», в которой еще и еще оговаривает, что о существе дел «знать нельзя», но есть объективный фактор, который препятствует царизму подписать такой мир — царь может рассудить: «революция растет, и я не ручаюсь за армию, с генералами которой переписывается Гучков, а офицеры которой теперь больше из бывших гимназистов» [9] .
В.И. Ленин, говоря о повороте к империалистическому миру, исходил из общих тенденций, проявившихся в войне, отнюдь не выводя его из не поддающихся проверке слухов о сепаратном мире между Германией и Россией. Советский исследователь B.C. Дякин в 1967 г. отмечает: «Итак, нам представляется, что если в научный оборот не будут введены новые достоверные факты, нет оснований утверждать, будто царское правительство или придворная камарилья, помимо правительства, принимали реальные шаги для заключения сепаратного мира… Практически царизм, настолько мы можем судить на основании имеющихся фактов, не встал на путь сепаратного выхода из войны».
Начатая буржуазией кампания о сепаратном мире, как и другие надуманные утверждения, имела в виду не заботу о судьбах России, а диктовалась своекорыстными интересами капитала свалить соперников у власти, одновременно предотвратив революционный подъем масс.
ГАУ требует
В те самые дни, когда правительство забрасывалось увесистыми обвинениями с думской трибуны, а в стране все еще чествовали брусиловских героев, решительный и дерзкий демарш в отношении верховной власти предприняло Главное артиллерийское управление. Был ли он согласован с действиями руководителей «общественности» сказать наверняка нельзя, но дата многозначительна – 2 ноября 1916 года. Именно в этот день на стол военного министра лег доклад начальника ГАУ № 165392, посвященный, на первый взгляд,специальному вопросу,— программе заводского строительства. На деле то было ультимативное требование немедленной перестройки всей экономической жизни России.
В докладе категорически высказалась та часть командования армии, которая, окрыленная брусиловским прорывом, считала, что, хотя впереди тяжелые бои, кризис миновал. На фронт идет могучий поток вооружения и боеприпасов, повторение года 1915 невозможно. Текущие задачи боевого обеспечения действующей армии не волновали составителей, исходивших из того, что они в общем достигнуты. ГАУ заглянуло в будущее, настаивая на коренной перестройке народного хозяйства.
Конечно, «программа» была «привязана», хотя очень условно, к нуждам бушевавшей войны. В документе говорилось: «Неизвестно — когда кончится война. Все делавшиеся на этот счет предсказания до сих пор не оправдались. Враг еще не сломлен и не проявляет никаких признаков своего желания заключить мир на приемлемых для союзников условиях. Поэтому разговоры о том. что война скоро кончится, не могут иметь резонного значения. Она кончится лишь тогда, когда у нас окажется несомненный перевес в боевом снабжении, именно артиллерийском, так как только артиллерия решает ныне участь сражений, а это возможно лишь при наличии заводов, указанных в «Программе» «.
Последнее указание – не что иное, как словесное украшение документа чтобы отвести упреки, что составители его беспочвенные фантазеры. Больше того, в докладе указывалось, что ГАУ знает о возражении министерства финансов и государственного контроля против заводского строительства, а именно, что они «неизменно всякий раз при испрошении кредитов Главным артиллерийским управлением на постройку каждого нового завода выступали с категорическими протестами и исключительно во имя «государственной экономии», выставляя главнейшим аргументом единственное соображение, что данный завод для настоящей войны не поспеет… так как при самом ускоренном темпе стройки они, в услових переживаемого времени, не поспеют ранее как через 2-3 года. Следовательно, пользы ожидать от этих сооружений для текущей войны нельзя, а вред обороне, в ее нынешнем положении, будет нанесен несомненный ибо отвлекутся ресурсы людские и материальные, необходимые для нынешних военных усилий».
Эти соображения в докладе признавались неосновательными: « постройку всех больших заводов, требующих солидных сооружений и такового же оборудования, предположено завершить действительно, в течение 2– 3 лет. Конечно, этот срок можно и должно сократить по меньшей мере вдвое, если поставить это дело, как и подобает, на более коммерческую ногу и избавить строительные комиссии от многих бюрократических пут, пока этого нет — волей-неволей, приходится тянуть постройки 2—3 года. Но, когда обстановка повелительно потребует – эти путы, конечно, будут разорваны».
Утверждение не голословное — в докладе давались детальные расчеты количества материалов, необходимых для постройки заводов, и убедительно доказывалось, что Россия в состоянии выделить их, не нанося ущерба обеспечению фронта. С одним условием – установлением жесткого контроля над распределением металла, ибо «многие сотни тысяч пудов металла в сыром виде и в изделиях служат на рынке предметами самой бессовестной и открыто происходящей спекуляции». А как с транспортными возможностями, не сорвут ли поставки для новых заводов воинских перевозок? ГАУ, ссылаясь на данные министра путей сообщения, указывало: «Провозная способность отечественных железных дорог остается фактически и в значительной степени неиспользованной, причем процент неиспользованнсти для различных районов Империи колеблется от 5 до 70%».
Наконец, о людских резервах. Нужны «самые заурядные строительные рабочие: каменщики и бетонщики, плотники, столяры и просто чернорабочие. Эти категории рабочих сколько-нибудь значительного участия в работах на предметы собственно обороны не принимают и теперь. Затем, число их, даже для очень больших построек, требуется ограниченное, и они легко могут быть пополнены из команд нижних чинов и из кадров военнопленных, которые на наши заводы и фабрики, работающие на оборону, допускаются ныне лишь в очень незначительном количестве».
Деловые расчеты специалистов ГАУ в строго секретном документе для обоснования конкретной программы развенчивают миф о том, что на третьем году войны Россия исчерпала свои ресурсы. Их было более чем достаточно. Вопрос шел о рациональном использовании имевшихся и возможностях стремительного развития потенциальных. Следовательно, дело упиралось в управление.
В этом отношении ГАУ всегда стояло за самые жесткие методы. На протяжении войны оно неоднократно входило в Совет Министров, требуя перевести казенные заводы на положение мобилизованных. Работа на них должна приравниваться к отбыванию воинской повинности: «Целесообразно прикрепление рабочих к их заводам (во избежание крайне вредного факта сманивания рабочих другими заводами и оставления ими работы по политическим причинам и для полевых работ) и установление повышенного наказания за правонарушения промышленной жизни». Правительство отклонило эти предложения, сославшись на то, что претворение их в жизнь даст «повод к нежелательным толкам и волнениям». Даже царские сановники оробели перед решимостью технократов ГАУ» Конечно, это только часть объяснения — другая и, быть может, более существенная — ГАУ требовало ввести в определенные рамки и промышленников, которые не желали терпеть никаких стеснений. Как бы то ни было, не надо обладать большой долей воображения, чтобы представить себе, как собирались дисциплинировать рабочих»
Через весь доклад красной нитью проходит мысль — медлить нельзя: «Здесь, более чем где-либо, полезно помнить, что утрата времени — смерти подобна. Хотя осуществление программы потребует несомненных жертв финансовыми средствами, но эти жертвы не только будут в полном соответствии с высокой целью, ради которой они приносятся, но скоро и окупятся сторицей».
В чем же эта «высокая цепь»?
«Совершенно неизвестно, какова будет политическая конъюнктура по окончании войны,т.е. во время выработки условий мирного договора и в следующий затем период… В конечном результате каждый будет предоставлен своим собственным силам,и горе тому, у кого к тому времени не будут подготовлены боевые средства. Вот когда сослужат великую службу наши новые заводы, даже если к тому времени они не будут вполне закончены… Образование новых запасов военного времени при колоссальности сказавшегося уже масштаба настоящей войны и при безусловной необходимости значительного сокращения мобилизационного периода армии также потребует громадной мощности заводов, именно в ближайшее время после войны, к каковому эти заводы и должны быть готовы…
По окончании войны у нас появятся опаснейшие конкуренты за границей, успевшие уже за войну развить у себя до крайности военную промышленность, не подлежит никакому сомнению, что тотчас же по окончании войны начнется общая экономическая борьба, и эта борьба будет беспощадна. Если мы не будем готовы к ней, то могучая техника и наших друзей, и наших врагов раздавит нашу все еще слабую технику… И к новой войне Россия окажется отставшей от своих будущих противников еще в большей степени, чем теперь, т.к. эти противники уже успели так развить свою промышленность, что от них не потребуется впредь ни особых усилий, ни особых жертв.
Неизбежным выводом из всего приведенного выше является убеждение, что к выполнению намеченной Главным артиллерийским управлением программы военно-заводского строительства следует приступить немедлено, не теряя ни одной минуты».
Целью «Программы» было достижение Россией автаркии в сфере военного производства. ГАУ, накопившее внушительный отрицательный опыт ведения дел с иностранными фирмами, настаивало: «Ныне перед нами встает задача важности необыкновенной: хоть теперь встать на правильный путь, т.е. во что бы то ни стало избавиться по части боевого снабжения от иноземной зависимости и добиться того, чтобы наша армия все необходимое для себя получала бы у себя дома — внутри России… Без полной самостоятельности в этом отношении трудно остаться Великой Державой, несмотря ни на какие условия территории и внутренних богатств страны… Не надо терять ни одной минуты, и все, что можно сделать сегодня,– мы не имеем права откладывать на завтра. Только при полном напряжении всех сил в этом направлении возможно вывести Россию на новый путь — полной независимости по части боевого снабжения нашей армии от заграничных рынков».
Поддержание и расширение контактов с другими странами, с оттенком византийской хитрости указывалось в докладе, важно не столько для нужд бушевавшей войны, а в предвидении послевоенного периода. «Теперь, во время войны, наши союзники дают нам и деньги (займы) и принимают наши заказы… Это им приходится делать, так как иначе мы воевать не можем. Но, по отношению к будущему нельзя предаваться опасным иллюзиям и считать, что все так сохранится и после войны. Напротив, более чем вероятно, что тогда заграничные займы для нас будут если не невозможны, то крайне обременительны». Итак, не упускать военной конъюнктуры, тем более, что «многие заграничные заводы кончают наши заказы и пока охотно по дешевой цене уступят нам свое оборудование, чему уже есть примеры (если мы не дадим новых заказов), получив его, мы скоро можем пустить в ход свои новые заводы. Если же мы захотим проделать это после войны, то уже такой дешевки может и не быть».
Вопрос вопросов «Программы» упирался во взаимоотношения государства и частной промышленности. В этом отношении ГАУ требовало поломать сложившийся порядок зависимости от произвола предпринимателей. Обязательным условием осуществления «Программы» считалось решительное укрепление того, что марксисты называют государственно-монополистическим капитализмом. ГАУ властно требовало положить конец лихоимству заводчиков, беспощадному грабежу казны, ограничить аппетиты алчной буржуазии в интересах государства в целом. Всю войну Маниковский бился за то. чтобы пресечь рост прибылей, не основывавшихся ни на чем, кроме страсти к наживе. Невероятный разгул спекуляции последовал, когда в снабжение армии, начиная с 1915 года включились поднимавшиеся как грибы «общественные организации». Дело неоднократно доводилось до царя и без всяких последствий В очередной прием начальника ГАУ Николаем II между ними состоялся примечательный диалог:
«Николай II: На вас жалуются, что вы стесняете самодеятельность общества при снабжении армии.
Маниковский: Ваше Величество, они и без этого наживаются на поставке на 300%, а бывали случаи что получали даже более 1000% барыша.
Николай II: Ну и пусть наживают, лишь бы не воровали.
Маниковский: Ваше Величество, но это хуже воровства, это открытый грабеж.
Николай II: Все-таки не нужно раздражать общественное мнение».
Маниковский, конечно, не видел, что это было проявление рассчитанной тактики царизма – откупаться от буржуазии экономически, чтобы ослабить ее политическое давление. Он смотрел с точки зрения ущерба для концентрации усилий на ведении войны.
Теперь в докладе военному министру Маниковский во всеоружии опыта привел убийственные факты грабежа казны предпринимателями. В подробных таблицах показывалось сколько переплачивалось частной промышленности по сравнению с казенными заводами. Только по артиллерийским выстрелам переплата составила к исходу 1916 года 1094 млн. рублей. И было отчего – если на казенном заводе 122 мм гаубичная шрапнель обходилась в 15 рублей за снаряд то частный завод получал 35 рублей, 76 мм– соответственно 10 и 15 рублей,152 мм фугасный снаряд — 42 и 70 рублей и т.д. «Наша частная промышленность, особенно металлообрабатывающая, – говорилось в докладе, — взвинтила цены на все предметы боевого снабжения до степени ни с чем не сообразной… Хотя при сравнении заготовочных цен наших союзников с ценами нашей частной промышленности и выясняется, насколько дешевле им обходятся предметы боевого снабжения в сравнении с нами, но все же следует отметить что в общем гг. промышленники, и наши, и в союзных странах –проявили непомерные аппетиты к наживе».
Где выход? На время войны выборочное огосударствление предприятий – «как пример можно привести Путиловский завод, который до перехода в казенное управление почти не делал 6-дюймовых снарядов, с переходом же он стал подавать почти половину всего изготовляемого в России количества этих снарядов». Мощные казенные заводы должны быть эталоном цен на военную продукцию частной промышленности. «Все равно без частной промышленности военному ведомству не обойтись, и действительность показала, что эта промышленность удовлетворяет потребности армии в гораздо большей степени, чем казенные заводы».
По мнению ГАУ, частная промышленность должна после войны заняться своим прямым делом —«работать на великий русский рынок, который до войны заполнялся в значительной степени заграничными фабриками… Вот поистине благородная задача для нашей частной промышленности – завоевать свой собственный рынок .. Если же отечественная частная промышленность будет рассчитывать только на казенные заказы, правда, чрезмерно обогатившие гг. банкиров и промышленников в самую черную годину России, то она не исполнит своего долга перед родиной. А чтобы в нужное время частные заводы смогли быстро «мобилизоваться», т.е. чтобы в них не вытравливалось налаженное дело, то для этого они должны сохранить под контролем Главного артиллерийского управления ячейки тех «военных производств», на оборудование коих эти заводы получили от казны колоссальные суммы. На поддержание же работы этих ячеек казенных заказов хватит и в мирное время».
Стройный и строгий документ .охватывающий проблемы далеко выходившие за непосредственную компетенцию ГАУ. Составители не ждали окончательного утверждения предложенного, а смело заявляли, что в пределах их сил «Программа» уже выполняется. Нужно было быть большими смельчаками, уверенными в успехе каких-то предприятий, чтобы вписать в доклад военному министру: «Эти меры ясны сами по себе, они частью уже принимаются и ныне, — необходимо только не затормозить их дальнейшего развития, — а именно: надо в самом спешном порядке развивать свою отечественную промышленность, и притом в расчете не только на потребности текущей войны, но и в предвидении будущей» (курсив в тексте документа – Н.Я.).
Остается добавить немногое — имя генерала А.А. Маниковского всегда открывало список военных, входивших в масонскую организацию. Изложенное, надо полагать, в той или иной мере отразило взгляды российского масонства на экономическое развитие страны. О них Маниковский счел необходимым оповестить тех, кто доживал последние месяцы у власти, хотя и не понимал этого. На смену им, как видно из доклада, шли люди решительные, конечно, не чета дряблой массе русской буржуазии. Но они не оценили вес той самой бесформенной, безмозглой массы, которую двигал примитивный инстинкт обогащения. Последний оказался сильнее, чем сложные планы, имевшие в виду конечное благо буржуазии и во имя его требовавшие немедленных жертв. Российские скопидомы, не пожелавшие поступиться полушкой, потеряли все.
В своей книге «Боевое снабжение русской армии в войну 1914—1918 гг.», увидевшей свет при жизни автора в 1920 году, Маниковский написал о дальнейшей судьбе «Программы»; усилия ГАУ «находили лишь слабый отклик в правительственных кругах, а, напротив, гг. промышленники пользовались там особым покровительством и всегда умели находить верный путь к осуществлению своих планов… Лучшей иллюстрацией к этому может служить то обстоятельство, что тотчас же после февральского переворота гг. промышленники настояли на образовании особой комиссии с преобладанием их для уничтожения казенного строительства, что и было ими успешно выполнено».
Так, при Временном правительстве был определен предел идеям, высказанным Маниковским в тот самый краткий миг, когда он с «братьями» пребывал в эйфории в предвидении перемен.
Великий Октябрь открыл перед А .А .Маниковским иные перспективы. Он приложил свои способности к строительству новой страны, но трагически погиб в железнодорожной катастрофе в
1920 году. Обширное исследование генерала неоднократно переиздавалось, доработанное частично по сохранившимся наброскам, а главное, дополненное сухими фактологами. В предисловии к изданию 1930 года П.Е.Дыбенко написал: «Настоящая книга является необходимой настольной книгой не только для военных, но и для всех работников на хозяйственных предприятиях, связанных с задачами подготовки страны к обороне». Это правильно.
А.А. Маниковский,крупнейший знаток организации военного производства, и сказал об этом много поучительного. Что до его прогулки в страну высокой политики, монументальным памятником которой остался доклад 2 ноября 1916 года, то он сохранился почти полностью только в прижизненном издании первой части труда 1920 года. Автор, вероятно, придавал ему исключительное значение; обширные извлечения из документа взяли более 20 страниц из книги в 120 страниц. В последующих изданиях доклад решительно усечен. Экономической науке безразличны праздношатания пусть даже недюжинного ума.
Накануне
Выступать в ноябре 1916 года с теми предложениями, которые были выдвинуты в докладе ГАУ, было равносильно произнесению речей в вату. Военному министру Д.С. Шуваеву было не до них — он прослышал, что и его честят изменником. Старый служака обиделся, надулся и ходил, повторяя как помешанный:
«Я, может быть, дурак, но я – не изменник!»
Не исключение, а норма поведения министров в последние месяцы самодержавия, когда по выражению В.И. Ленина, правительство Николая Романова отличалось «беспомощностью», «дикой растерянностью» и «полной потерей головы» [10] .
Поделиться книгой: