— Двое или трое детей. Роскошная жена. Галопей владеет островом в Карибском море, ранчо в Орегоне и двумя—тремя заводами. Имея деньги, можно купить всё. И он вовсе не скуп при всём своём богатстве. Он хороший парень.

— А что за картины он пишет?

— Классные! Что надо! — сказал Одд. — У меня у самого есть одна его работа, висит в гостиной. После того как я сфотографировал жену Галопея на последнем благотворительном балу, он подарил мне картину. Парочка ребятишек с кудрявыми головками. Ну а сейчас я должен поесть. В час дня мне нужно быть на собрании правления.

Арчи допил виски и сказал Квиллеру:

— Поговори с Галопеем и выясни насчёт возможности немного пофотографировать, а затем мы пошлём Банзена. Он наш лучший сотрудник. Может, ему удастся сделать несколько цветных снимков.

— Та розовая карточка давит на тебя, не так ли? — Квиллер. — Какая связь между этим Галопеем и «Дневным прибоем»?

— Я ещё не всё выпил, — ответил Арчи. — Хочешь ещё томатного сока? Квиллер пропустил вопрос мимо ушей.

— Арчи, ответь мне прямо только на один вопрос. Почему эту работу предложили мне? Из всех сотрудников — именно мне?

— Потому что во всех газетах такие порядки. Спортивного обозревателя назначают театральным критиком, а журналиста, пишущего на религиозную тему, посылают в ночной клуб. Ты знаешь всё это не хуже меня.

Квиллер кивнул и печально пригладил усы. Затем сказал:

— А что с тем критиком по искусству, который уже работает на вас? Если я возьмусь за эту работу, мне придётся с ним сотрудничать? Или, может быть, с ней?

— Это парень, — ответил Арчи. — Он пишет критические обзоры, ты же будешь заниматься прямыми репортажами и собирать материал для статей из жизни художников. У вас не будет никаких причин для конфликтов.

— Он работает в нашем отделе?

— Нет, он никогда не приходит в офис. Свои заметки он пишет дома, наговаривает на диктофон и отправляет плёнку сюда с посыльным два раза в неделю. А нам приходится его муру расшифровывать. Он толстый, неприятный человек.

— Почему он держится особняком? Что, не любит цвет зелёного горошка?

— Спроси что-нибудь попроще. Такова его договорённость с центральным офисом. У него заключен совершенно особый контракт с «Прибоем».

— А что это вообще за парень?

— Одиночка. Очень самоуверенный тип. С ним трудно ужиться.

— Прекрасно. Сколько ему лет?

— Он среднего возраста. Можешь себе представить, любой компании он предпочитает общество своего кота. Множество людей полагает, что все его заметки пишет именно кот, — может быть, они и правы.

— А статьи он пишет хорошие?

— Он так думает, — Арчи заёрзал на стуле. — Ходят слухи, что «Прибой» хорошо застраховал этого парня.

— Чем так ценен критик по искусству?

— У него, несомненно, есть черточка, которую так ценят газеты, — любовь к полемике. Его рубрика собирает сотни писем в неделю, не сотни — тысячи!

— Какого типа письма?

— Бывают сердитые, бывают сахарные, бывают истеричные. Одни читатели его терпеть не могут, другие считают величайшим знатоком искусства, и они постоянно бранятся друг с другом. Он умудряется держать в напряжении весь город. Знаешь, что показали последние исследования? Его рубрика по искусству привлекает больше читателей, чем отдел спортивных новостей! Мы оба знаем, что это ненормально.

— В вашем городе, должно быть, полно поклонников искусства, — заметил Квиллер.

— Тебе вовсе не обязательно разбираться в искусстве и любить его. Тут достаточно любить запах крови.

— Из-за чего разгорелся весь этот сыр-бор?

— А кто его знает!

— Я могу понять, когда спорят из-за спорта или политики, однако искусство это всего лишь искусство, разве не так?

— Я тоже так раньше думал, — ответил Арчи. — Когда я только пришел в газету, то наивно полагал, что искусство представляет определенную ценность — для красивых людей с красивыми мыслями. Что и говорить, я быстро расстался с этой иллюзией! Искусство стало массовым. В этом городе оно стало самым блестящим капризом и прихотью после карточной игры, и любой может поиграть в него. Сейчас наши сограждане покупают картины вместо бассейнов.

Квиллер помешивал лёд в стакане с томатным соком и размышлял о подоплёке дела, которое ему поручила газета.

— Кстати, как зовут того критика? — спросил Квиллер.

— Джордж Бонефилд Маунтклеменс Третий.

— Повтори ещё разок, пожалуйста!

— Д. Б. М. Третий.

— Невероятно! Он всегда ставит под статьями все три своих имени?

— Все три имени, все восемь слогов, все двадцать шесть букв плюс номер! Дважды в неделю мы пытаемся втиснуть его имя в столбец стандартной ширины, и это никогда у нас не получается! И он не разрешает никаких аббревиатур, ни дефисов, ни сокращений.

Квиллер кинул на Арчи быстрый взгляд:

— Ты не очень его жалуешь, а?

Арчи пожал плечами:

— Я могу обращать на него внимание, могу и не замечать. На самом деле я никогда не видел этого парня. Я видел только художников, которые приходили к нам в отдел, сгорая от желания дать ему в зубы.

— Д. Б. М. Третий! — Квиллер в изумлении покачал головой.

— Даже одно его имя порой приводит в бешенство некоторых наших читателей, — сказал Арчи. — Они хотели бы знать, кто он такой.

— Продолжай, продолжай, мне начинает нравиться моя будущая работа. Шеф сказал, что это будет прекрасная, чистая работа, и я начал уже было опасаться, что мне придется работать в компании с кучей святых.

— Не позволяй ему надуть тебя. Все художники в этом городе ненавидят друг друга, все поклонники искусства разделились на два лагеря. Кроме того, все здесь играют грубо. Это очень похоже на футбол, только больше грязи. Ругань, нападки из-за угла, двойная игра. — Арчи спустился с табурета. — Ладно, давай-ка отведаем сандвич с говядиной и кукурузой.

Кровь нескольких поколений шотландских гвардейцев, которая текла в жилах Квиллера, начала понемногу закипать. Его усы почти улыбались.

— Хорошо, я берусь, — сказал он. — Я берусь за эту работу.

ДВА

Это был первый день работы Квиллера в газете «Дневной прибой». В отделе публицистики его посадили за письменный стол цвета зеленого горошка и обеспечили желтым карандашом. На бледно-зелёном телефоне он заметил сделанное через трафарет официальное напоминание: «Будь вежлив и внимателен по отношению к людям».

Он испытал пишущую машинку цвета зелёного горошка, напечатав: «Большинство убийств совершается после полуночи». Затем позвонил в гараж редакции и заказал машину для поездки на Холмы Потерянного Озера.

Роскошный особняк Галопея находился в пятнадцати милях от города, и, добираясь до него, Квиллер ехал по спокойным предместьям мимо побуревших после зимы ферм с небольшими пятнами снега на промёрзлой земле.

У него было достаточно времени для того, чтобы обдумать своё интервью с Кэлом Галопеем, и ему было интересно, сработает ли опять «метод Квиллера». В былые времена он прославился особым подходом к людям, который состоял, с одной стороны, из понимания и сочувствия, а с другой — из профессионального любопытства и профессиональной же напористости. Всё это позволяло с одинаковым успехом добиваться доверия пожилых леди, юных преступников, симпатичных девушек, директоров колледжей и жуликов.

Тем не менее, перед встречей с Галопеем он чувствовал себя несколько неуверенно. Прошло немало времени с тех пор, как он брал интервью в последний раз, и художники не были его специальностью. Он подозревал, что они разговаривают на каком—то таинственном языке. С другой стороны, Галопей был руководителем рекламного агентства и мог запросто перехватить информацию, размноженную на ксероксе и подготовленную его отделом по связям с общественностью. Усы Квиллера вздрогнули.

Он привык составлять в голове первые строки интервью — Квиллер редко их использовал, но всё равно делал это полезное домашнее задание.

Сейчас по дороге на Холмы, продумывая разговор с Галопеем, он решил, что можно начать статью так: «Когда Кэл Галопей в конце рабочего дня снимает деловой костюм руководителя агентства, он забывает об ожесточенной борьбе в мире рекламы и расслабляется…»

Нет, это банально.

Он попробовал опять: «Миллионер, руководитель рекламного агентства, имеющий прекрасную жену (34 — 22 — 32) и два плавательных бассейна (согласно легенде, один наполнен шампанским), признаётся в том, что живёт двойной жизнью. За писанием детских портретов скрывается…» Нет, это отдает «желтизной».

Квиллер припомнил свое недолгое пребывание в журнале «Новости» и предпринял очередную попытку составить зачин в стиле, который оказался удачным в одной давней публикации: «В галстуке и сшитой на заказ итальянской спортивной рубашке, красивый, седой, ростом шесть футов два дюйма, царь рекламной империи проводит своё свободное время…»

Квиллер предположил, что человек такого уровня должен быть высоким, седым и производить глубокое впечатление. Возможно, его украшает зимний загар.

«В голубом галстуке, подчеркивающем его карибский загар…»

Дорога на Холмы внезапно закончилась массивными железными воротами в стене из булыжника, производившей впечатление неприступной и дорогой.

Квиллер притормозил и осмотрелся в поисках сторожа.

Почти тотчас из динамика у ворот раздался вежливый голос:

— Пожалуйста, высуньтесь из машины, загляните в отверстие в стене у ворот слева от вас и отчётливо произнесите своё имя.

Он опустил стекло в машине и сказал:

— Квиллер из газеты «Дневной прибой».

— Спасибо, — пробормотал динамик. Створки ворот раздвинулись, и корреспондент, въехав во владение Галопея, покатил по дороге, которая петляла между высокими соснами. Она привела к зимнему саду: голыши, булыжники и вечнозелёные растения, арочные мостики, перекинутые через замерзшие пруды. В этом окружении, холодном, но живописном, стоял дом, построенный, судя по всему, в минуту вдохновения. Он был современен по стилю, с мягким изгибом линии крыши и стеной из непрозрачного стекла, похожего на рисовую бумагу. Квиллер пересмотрел свое мнение насчет сшитой на заказ итальянской спортивной рубашки. Галопей, должно быть, гуляет вокруг своей стоящей миллионы пагоды в шелковом кимоно.

Около входной двери, которая, казалось, была вырезана из слоновой кости, Квиллер заметил нечто напоминающее дверной звонок и направился к нему. Однако не успел он коснуться пальцем кнопки, как окружающая её панель засветилась сине-зелёным светом и изнутри донёсся звон колокольчиков. Звон сопровождался лаем собаки, а может, даже двух или трех. Последовала резкая команда, собаки замолчали, и дверь быстро открылась.

— Доброе утро. Квиллер из газеты «Дневной прибой», — представился корреспондент кудрявому розовощекому молодому человеку в вязаной кофте и хлопчатобумажных штанах.

Не успел он спросить: «Дома ли ваш отец?» — как молодой человек дружелюбно сказал:

— Входите, сэр. Возьмите ваш пропуск. Он протянул неясный моментальный снимок чрезвычайно усатого лица, удивлённо выглядывающего из окна машины.

— Да это же я! — изумленно воскликнул Квиллер.

— Сфотографированы около ворот перед тем, как вы въехали, — сказал молодой человек с явным удовольствием.

— Похож на привидение, не так ли?

— Да. Позвольте мне взять ваше пальто. Надеюсь, вы не имеете ничего против собак. Они дружелюбные и любят посетителей. Вот эта собака — мать. Ей четыре года. Это щенки из её последнего помета. Вам нравятся голубые терьеры?

Квиллер ответил:

— Да.

— Сейчас все хотят иметь йоркширцев, но мне нравятся кэрри голубые. У них прекрасная шерсть, не так ли? Добрались без проблем? Легко нас нашли? У нас ещё есть кошка, но она сейчас беременна и всё время спит. Кажется, пошёл снег. Или мне показалось? Нет, пошёл. В этом году на лыжах так и не удалось покататься.

Квиллер, который гордился своим умением брать интервью не делая записей, мгновенно осмотрел дом: из белого мрамора, с бассейном для рыбок и тропическим деревом высотой около четырнадцати футов. Стеклянная крыша на высоте двух этажей. Гостиная, пол в которой устлан чем-то похожим на шкуру енота. Камин в блестящей чёрной стене, возможно из оникса. Он также заметил, что на рукаве у парня дыра и он носит тёплые вязаные носки. Поток болтовни не иссякал:

— Вы не хотите посидеть в гостиной, мистер Квиллер? Или, быть может, хотите пройти прямо в студию? В студии даже удобнее, если вы не возражаете против запаха. У некоторых людей аллергия на скипидар. Вам кока—колу или что-нибудь другое? Аллергия — забавная штука. У меня аллергия на хитин. Это мне прямо нож острый, потому что я обожаю омаров.

Квиллер всё ждал случая спросить: «Дома ли ваш отец?» Вдруг молодой человек сказал:

— Секретарь доложил мне, что вы хотите собрать материал о моих картинах. Пойдёмте в студию. Вы хотите задать мне вопросы или предпочтете, чтобы я сам рассказал о себе?

Квиллер моргнул.

— Честно говоря, я предполагал, что вы постарше.

— Я необыкновенный парень, — сказал Галопей без улыбки, — Мне ещё не было двадцати одного года, когда я сделал свой первый миллион. Сейчас мне двадцать девять. У меня, кажется, талант делать деньги. Вы верите в талант? В действительности всё это туманно. Вот моя фотография, когда я женился. В моей жене есть что-то восточное, не правда ли? Её сейчас нет дома. По утрам у неё урок живописи, но вы увидите её после ленча. Мы проектировали дом, следуя её замечаниям. Не хотите ли кофе? Я позвоню экономке, если вы не против. Надо признать, я выгляжу по-мальчишески и всегда буду выглядеть так. В студии у меня есть бар, может, выпьете чего-нибудь покрепче?

В студии витал запах краски. Одна стеклянная стена выходила на белое замерзшее озеро. Галопей щелкнул выключателем, и дымчатая штора развернулась от потолка до пола, затеняя комнату от яркого света. Потом коснулся другой кнопки, и дверца бара плавно отъехала в сторону, открывая взору такое изобилие ликеров, которое не снилось и бару пресс-клуба.

Квиллер сказал, что предпочитает кофе, и Галопей передал заказ через переговорное устройство за латунной решеткой, врезанной в стену. Он достал из бара и протянул Квиллеру бутылку старинной формы.

— Этот ликёр я привез из Южной Америки, — сказал он. — Здесь вы такой не купите. Возьмите его с собой. Как вам нравится вид из окна? Потрясающий, не правда ли? Это искусственное озеро. Один только ландшафт обошелся мне в полмиллиона долларов. Хотите пирожное? Это все портреты моей работы, на стене. Они вам нравятся?

Стены в студии были увешаны картинами в рамах — портреты мальчиков и девочек с кудрявыми головками и щечками цвета красных яблок. Всюду, куда ни смотрел Квиллер, были красные яблоки.

— Снимите картину, — велел Галопей, — и заберите её с собой. Большие продаются за пятьсот долларов. Возьмите одну большую. У вас есть дети? У нас две девочки. Это их фотографии в стереошкатулке. Синди восемь лет, а Сюзи — шесть.

Квиллер внимательно изучил фотографию дочерей Галопея. У них, как и у их матери, были миндалевидные глаза и классически прямые волосы.

— Почему вы рисуете только детей с кудрявыми головками и розовыми щёчками? — спросил Квиллер.

— Вам непременно нужно прийти на бал Святого Валентина в субботу вечером. У нас отличный джазовый оркестр. Вы знаете о том, что будет бал? Это ежегодный бал в День святого Валентина, в нашем Клубе искусств. Мы все будем в костюмах, изображающих известных любовников. Хотите пойти? Можете не переодеваться в маскарадный костюм, если эта идея вам не по душе. Два билета стоят двадцать долларов. Пожалуйста, позвольте преподнести вам два билета.

— Вернёмся к вашим полотнам, — сказал Квиллер. — Мне очень интересно, почему вы специализируетесь именно на детях? Почему не на пейзажах?

— По-моему, неплохо бы описать бал в вашей рубрике, — сказал Галопей. — В клубе это самое большое событие в году. Я председатель клуба. И кстати, моя жена очень фотогенична. Вы любите искусство? Все, кто имеет какое-либо отношение к искусству, будут там.

— Не исключая Джорджа Бонефилда Маунтклеменса Третьего, я полагаю, — заметил Квиллер тоном, в котором ясно прозвучали иронические нотки.

Не меняя своей однообразной манеры, Галопей сказал:

— Это мошенник! Едва только этот мошенник покажет свою физиономию в фойе нашего клуба, его сразу вышвырнут вон. Надеюсь, вы с ним не близкие друзья. Я с такими типами не знаюсь. Он ничего не смыслит в искусстве, только делает вид. А ваша газета позволяет ему распинать признанных художников. Ему дали возможность растлить саму атмосферу искусства в городе. Пора вам поумнеть и избавиться от него.