— Я слушаю, слушаю, — кивнул Петров, с превеликим огорчением смекающий, что избавиться от бестелесного спутника будет потрудней, чем сбежать от головорезов «Ред Ойла» и «Старшей Эдды», даже если те объединятся.
— Будем надеяться, что предназначение мое — уничтожить твоим ядом «Старшую Эдду». Кстати, так где, ты говорил, спрятана формула?
— Не говорил и не собираюсь язык распускать. Сначала я хотел бы обсудить с руководством этого, как ты выражаешься, волхв-дивизиона, сколько мне за формулу заплатят. И здесь гарантом, что меня не попытаются надуть, выступишь именно ты. Если ты ко мне «прикомандирован», в твоих интересах, чтобы сделка не сорвалась. — Признаться, Антон кривил душой. Никому открывать формулу яда он не собирался однозначно. С формулой и браслетом он мог бы прекрасно прожить в свое удовольствие, а не мыкаться по фронтам тайной войны. Изобретет способ избавиться от навязчивого призрака, и поминай Антоху как звали.
— Это шантаж?
Пришло время обозначить рубежи, и Петров не постеснялся:
— Я не рвался играть в ваши мистические игры, и если все-таки доведется играть, то на своих условиях. — Но, дабы ему на первых порах поверили, дескать, скрепя сердце, он согласен отдать открытие, приходилось изображать алчность. Что такое особенное запросить в оплату у волхв-дивизиона? Интересно, а если они смогут оживить Настю, реально, без дураков, оживить, будет ли он упорствовать в решении смыться?
А ведь весь этот мутный, пропитанный взаимными подозрениями и осторожными посулами разговор тек не сам по себе. Они шли, они мерили подошвами тоннели, они, точнее один Антон, оставлял цепочку следов в щедрой на отклик пыли.
И вот сцена: типичный лохматый бомж дрых под рифленой батареей, которую уместней встретить в типовом подъезде хрущевки, счастливо вытянув ноги поперек коридорного ответвления. Голову давай на заклание, уж это бурое от грязи, укутанное засаленными тряпками, развалившееся поверх расстеленных газет тело мороком не являлось. И лучшим доказательством тому служила ядреная вонь. Все смешалось в метро — и люди, и нелюди.
— Я знаю, что ты намылился брутально сбежать, — после богатого пакета взаимных подначек Зигфельд вдруг стал абсолютно серьезным. — Не трать время на ложь, я — ЗНАЮ. Ты считаешь, что с браслетом прекрасно обойдешься без всяких волхв-дивизионов. Но у магии, как и у Луны, есть обратная сторона: цена, которую адепты платят за посвящение. Мой вечный иссушающий голод — еще пустяки по сравнению с тем, что платят другие. И еще одна важная особенность моего мира — здесь не бывает одиночек. Они не выживают!
Вторую половину тирады Антон пропустил мимо ушей, а на первую пожал плечами, дескать, спорить и бить себя кулаком в грудь не стану. И этого минимального жеста (опять пора вспоминать чертей) хватило, чтобы бомж заворочался.
— Кто здесь? — простуженно засипел проснувшийся уникум, подслеповато прищурился на Антона. — Глаза у тебя добрые, бить не будешь?
— Скажи ему, чтоб убрался с дороги, — зашипел над ухом якобы не видимый и не слышимый для постороннего смертного призрак вампира.
Антон тщательно отследил реакцию смертного и был вынужден согласиться, что призрак вампира посторонним не видим.
— Отползи с дороги, — морщась от вони, приказал Петров.
— Ты сдурел, паря? Тебе туда не надо, там опасно. Ты меня не ругай, у меня бандиты квартиру отняли. А так я был профессором, Роберта Бернса на кокни-диалекте легко декламировал, Шекспира любил. А в тоннель не ходи, там поезда даже ночью шастают, только вчера троих задавило!
Пусть Зигфельд и лишился ощупываемого тела, но характер-то в реке не утопишь. Как был с точки зрения Антона позером, так и остался. И следующую реплику кровожадный фрукт не мог произнести без рисунка, типа, основной тут — я:
— Назови его «стражем поворота» и потребуй, чтоб освободил дорогу.
— Страж поворота? — всего лишь переспросил привидение ботаник.
— Так бы и сказал, что из ненормальных, — нехотя подвинулся пропащий человек, — а то: «отползи», будто я — гадюка из зоопарка!
Чуть не соскребя штукатурку со стены, лишь бы случаем не задеть источающего гонококковые миазмы товарища, Петров проник в поворот.
— Видишь, ночью в подземном мире даже смертные бомжи, чтобы уцелеть, вынуждены работать на наш интерфейс.
— А он сам не из ваших?
— Обычный бомжара. Три года общего режима за взлом ларька, откинулся, из квартиры выписан, жена обратно не пустила, приткнулся здесь. На бутылку водки в день хватает.
На факультативах Антона научили обыкновенной вещи: если твой собеседник говорит слишком много, значит, пытается отвлечь внимание. Вовремя припомнив эту фишку, Антон оглянулся лишний раз. Нет, черные пакости, или — будем вежливы — мороки по следу не крались.
— Ну да, помню твои же слова, что сорок процентов пашущих на «Старшую Эдду» — обычные люди.
— Сорок процентов технического персонала, — посчитал нужным поправить Зигфельд-Хлебников.
— Слышь, приятель, а с кем это ты треплешься? Или у меня в ушах двоится? — вдруг заинтересовался бомж.
Но Антон ответить не удосужился. Он повернул по коридору, потом еще раз повернул и, елки-ежики, оказался в самом доподлинном присутственном месте.
Вам приходилось бывать в государственной поликлинике? Зачем зря спрашивать, понятно, приходилось. Так же, как в поликлинике, здесь были двери с табличками и скрепленные стулья вдоль стен. Обитатели этого шоу делились на два четко идентифицируемых типа: тех, что с важным видом ходили по коридору и заглядывали в кабинеты без стука; и тех, что робко сидели на самом краешке стульев в ожидании своей очереди.
— Идеальное место, чтобы переждать ночь? — прозвучал сбоку богатый иронией вопрос. Нетрудно догадаться, что это опять ерничал Зигфельд.
— А что здесь такое? — Петров ответил вопросом в стиле продвинутой невинности.
Ближайшая к Антону дама, вполне разумно одетая в куртку-пропитку, вполне человеческого вида, разве что зубами не вышла — в пасти тонкие рыбьи мелкие-мелкие треугольнички, вопрос «от призрака» не расслышала. Не очень поверила, что слова новичка предназначены ей, но на всякий случай нервно подчеркнула:
— Я — крайняя! За мной будете.
— Какая тебе разница, что здесь происходит? Надо нам ночь перекантоваться? Выбери двери, где очередь «пожирнее», займи место с краю, да пропусти вперед себя еще пару лиц понастырнее, глядишь, и снова утро.
Антон счел за здравое послушаться. Нашел дверь, у которой скучало не меньше пятнадцати персонажей, по рожам — из гоголевской повести «Вий», и присел на последний свободный стул. Он даже решил не спрашивать, кто тут крайний, чтобы потом не нужно было суетиться.
— Мне обещали место сестры-утешительницы в клане Кукол Хортсбергов, — многозначительно сообщила очень похожая, если бы не уши грибами-лисичками, на обычного человека, соседка. Кикимора запросто могла положить на симпатягу Антона взгляд, вот только не амурный, а хищный.
— Угу, — Антон засопел в тряпочку, показывая, что не расположен к беседе.
А ведь в самом месте ничего особенного не было. Обычные служебные помещения метро. Может, склады, может, законсервированное бомбоубежище. Мало ли понастроено метростроевцами под землей того, о чем обычный пассажир и не подозревает. Антон украдкой озирался. Когтистые, перепончатолапые, клыкастые люди-нелюди из очереди входили с каменными гримасами в кабинеты и выходили, кто огорченный, кто довольный, — все очень по-человечески. И темы бесед у дожидавшихся очереди скользили по самым нейтрально-невинным колеям:
— Почему актеры сначала играют положительных персонажей, а с возрастом становятся злодеями?
— Про конфликт «отцы и дети» слыхали? А молодежь чаще стариков платит за билеты в кино. Целоваться и тискаться с подружками где-то надо?..
Из противоположного конца коридора в сторону Петрова уверенным шагом двинулся наконец стопроцентно обычный человек в костюме, синем, в мелкую полоску, с кроваво-красной розой в петлице. Антон очень надеялся, что тип, перед которым все поневоле расступались, пройдет мимо, но тот остановился напротив.
— Человек-птица? — Взгляд подошедшего облизал Петрова с головы до ног, на какой-то момент зацепившись за браслет. — У меня есть для вас кое-что. Давайте пройдем в мой кабинет.
— Не ходи, — заволновался рядом Зигфельд. Тип явно отметил испортившие вежливую улыбку Петрова сомнения:
— Вы ведь ищете работу? Вот задаток, — на ладони обладателя модного костюма возникла нераспечатанная банковская упаковка тысячных купюр.
— Не бери! — еще яростней затрепыхался рядом Зигфельд. — Не смей касаться!!!
Антон демонстративно спрятал руки в карманы, но встал:
— Я бы сначала хотел услышать, в чем заключается будущая работа, — а что ему еще оставалось делать?
На вид работодателю можно было дать сколько угодно лет — от сорока пяти до шестидесяти. Высокий лоб, волосы — черные, густые, без пробора зачесанные назад. И странным контрастом — белые, именно не седые, а белые, словно мех горностая, квадратная бородка и остроконечные усы. Глаза светились далекой, какой-то неземной голубизной. На шелковом бордовом галстуке блестела крошечная золотая пимпочка в виде перевернутой звезды.
А банковская упаковка исчезла столь же проворно, как и появилась, вполне в духе цирковых фокусов.
— Ну что ж, не брать кота в мешке — разумная предосторожность. Пройдемте.
Сотый за ночь поворот по коридору, и незнакомец толкнул дверь. Никакой это оказался не кабинет, а нечто вроде дежурной комнаты охраны. С десяток выключенных мониторов, огромный пульт, будто из фантастического отечественного фильма шестидесятых годов. Украшенные больничными бирками связки ключей на гвоздиках за стеклом, тот же грязно-зеленый цвет стен. Но здесь Петров задержался недолго, незнакомец поколдовал над кодовым замком следующей двери, и они оказались... в начале обыкновенного перрона какой-то станции, жаль, Антон не успел научиться узнавать петербургские станции по интерьеру.
В метре от Петрова перрон обрывался, и из близкого тоннеля выползали блестящие, словно река лунной ночью, рельсы. Чуть впереди маячило тыльной стороной огромное зеркало, в которое поглядывают пилоты поездов на тему, все ли пассажиры втиснулись в вагоны. А со стороны открытого пространства плыл гул, запутанный в гордиев узел разговоров, деревянного жужжания, шарканья ног-копыт и скрипа.
Зигфельд промолчал.
— Это ваш кабинет? — не то чтобы очень удивился Антон.
— Просто здесь нас вряд ли подслушают. А мне не хотелось бы, чтобы кто-то посторонний услышал, как вы отказываетесь на меня работать. Ведь я угадал — вы настроены отказаться, что бы я ни предложил?
Странный работодатель не остановился на краю перрона, и Антону пришлось топать следом. Черные застывшие водопады эскалаторов виднелись далеко впереди, с противоположной стороны зала. Челюсть Петрова не отвисла в тысячный раз за последние дни только потому, что данный рефлекс отказал от перегрузок. Зал не пустовал. Можно сказать, даже очень-очень не пустовал.
— Такая работа, что не грех и отказаться? — притворяясь, будто ко всему привычен, продолжил Петров разговор.
— Работа в нашем мире самая обыкновенная для лица, не потерявшего человеческую сущность. Ведь сущность при вас? — А вот анонимного работодателя открывшееся зрелище не занимало вовсе. Оно было для него столь же привычно, как плеск раскаленного металла для сталевара. И еще: работодатель, не скрывая этого, пристально следил за реакцией Петрова на зрелище.
— Не отвечай прямо, — извивался рядом Зигфельд, который тоже ничему не удивился.
— Это здесь ценится?
— Само по себе — не очень, там, наверху, обитает четыре с половиной миллиона лиц, не потерявших человеческую сущность. Но! У вас есть оборот-браслет скандинаво-германского образца, а добыть такую игрушку заурядному смертному не по зубам. Вы в силу обстоятельств не побоялись появиться среди нелюдей... У вас могло бы получиться выполнить мой заказ. Ты — смертный, и мне нужно найти одного смертного, а ты сможешь его искать при свете солнца, искать в церквях... — будто дело в шляпе, неожиданно перешел вербовщик на «ты».
— Зачем вы меня сюда привели? — спросил тогда Антон напрямик.
— Чтобы дать наглядный урок, — словно ожидая именно этого вопроса, ответил таинственный незнакомец, — там, — он кивнул назад, — армии неприкаянной нечисти ищут себе покровителей, пусть и называют это покровительство работой. Здесь же обретается низовая нечисть, считающая, что способна обитать сама по себе, без кланов, вне пантеонов.
А на пространстве подземной станции творилось действо в духе Иеронима Босха. Чудовища самого невероятного облика вышагивали, ползали и порхали вокруг зеленых рулеточных столов. Спорили, рассыпали фишки, делали ставки. Сухопарые крупье с козлиными головами вытягивали куриные лапы из рукавов смокингов и бросали шарики. Да и столы, оказывается, были живыми — гигантские черепахи с плоскими панцирями.
— На что они играют? — сам в душе завзятый игрок, светски небрежно полюбопытствовал Петров.
— На деньги, на души, на вздохи, на заклинания...
— А мне за труды предполагается заплатить заклинаниями? — Кажется, Антон выбрал подходящий стиль поведения. Он будет играть крепкого профика, которому глубоко до балды, чем заниматься, лишь бы платили по классу «премиум».
— Можно устроить, но сначала надо выполнить работу. Ты — человек-птица, и мне нужно отыскать одного человека-птицу, который кое-что задолжал.
Несмотря на невероятный гам в зале, Антон вдруг расслышал нарастающий треск гравия из противоположного конца тоннеля. Звук нарастал, будто от приближающегося облака саранчи. Самые бдительные игроки заволновались, стали по-гусиному вытягивать головы, оглядываясь поверх столов.
— Финита близится, сейчас те, кто предпочел остаться свободными-неприкаянными, получат себе начальство, увы, на очень невыгодных условиях. А я вынужден тебя покинуть, ведь я не умею превращаться в чайку и улетать. Если надумаешь, ты всегда найдешь меня там, где встретил первый раз. Что-то мне подсказывает, что мы еще увидимся.
Человек в модном костюме развернулся, неспешной походкой отмерил ногами метры до двери и скрылся за дверью с кодовым замком, не оглянувшись напоследок.
А из обоих тоннелей на станцию вынесло лавы всадников. Желтолицые лупоглазые ездоки с гиканьем, пришпоривая приземистых гнедых лошадок, понеслись сначала по желобам. Но преодолеть препятствие для гнедых грив не составило труда, из двух рукавов всадники втянулись на уровень перрона. Только у одной лошадки соскользнули копыта, и она брыкнулась на рельсы, кардинально ломая хребет седоку. Тот, прежде чем захлебнуться собственной кровью, успел возопить:
— Аллах Акбар!!!
Отряд не заметил потери бойца — свирепо выпучив зенки, охотники за головами пришпорили гнедых. Засвистели войлочные арканы.....
Шум умножился десятикратно. Визг, топот, скрежет, ржанье, стон. Столы-черепахи испуганно зашевелились, поползли и загремели по облицовочному мрамору казиношные фишки. Одна черепаха ломанулась в сторону и рухнула в путевой паз панцирем вниз, было больно смотреть, как она царапает воздух не находящими опоры лапами.
Бородато-рогато-копытная братия заметалась в безысходной панике, кто-то затрепыхал кожистыми крылышками, кому-то арканная петля опутала козлиные рога, кому-то перекрыла кислород. Кого-то затоптали. Лезвия конной атаки уже пронзили неприкаянную толпу до половины, за удачными ловцами на прицепах уже волочилось по три-пять пленников. Антону пришла пора делать ноги, или, если быть буквальным, крылья.
Действительно финита и урок Петрову на перспективу. Но когда все в один голос утверждают, что нет свободы на земле, но нет ее и выше, проверить сей посыл хочется еще яростнее. Антон повернул браслет, взмыл к потолку и понесся вдоль застывшего ломаного водопада эскалаторов вперед и вверх. Ведь право убежать остается у каждого индивидуума. Пусть «не убежать», а хотя бы «попытаться убежать», не важно, какой ты сущности.
В верхнем вестибюле станции он нашел открытую форточку и вырвался на волю. Светало.
— Зигфельд, кто это был?
— Ты о моджахедской коннице?
— Этих-то как раз легко расшифровать. Какая-то очередная «Старшая Эдда», только исламская. Я о вежливом и пронырливом работодателе.
— Не знаю. Боюсь даже пытаться отгадать. И ты очень правильно сделал, что отказался браться за эту работу.
— С какого бодуна ты решил, что я отказался?
Глава 7
Ближе к телу
Не плачьте, сердце раня,
Смахните слезы с глаз.
Я говорю вам «до свиданья»,
Расставанье не для нас.
Через четверть часа Гребаха Чучин отдаст приказ, и в «Старшей Эдде» начнется сворачивание стационарных и мобильных систем внешнего наблюдения. Но девушка успела, системы выдали ей порядка двадцати пяти единиц свитков информации[9], обнародованию которой в «Ред Ойле» были бы очень не рады.
Изучая материалы, Катерина Кондаурова совершенно не обратила внимания на перечень открытых и тайных зарубежных партнеров финансовой структуры, плюнула на то, что глава «Ред Ойла» взял приданым сто сорок две законсервированных нефтяных скважины за дочкой бывшего министра, и равнодушно пролистала сводку по ежедневным неофициальным выплатам чиновникам различных рангов. Зато заучила назубок номера мобильных телефонов ближайшего окружения руководителя службы безопасности головного офиса «Ред Ойла» Владимира Костромина. Далее, через Интернет Катя прослушала последние разговоры с этих номеров. От нее ждали результата, и на период операции Кате в использовании ресурсов был выдан карт-бланш, поэтому невольнонаемная не стала возиться с оборот-браслетом, а заказала надпространственное окно в кабинку для переодевания бутика «Моника Меморекс». В кабинке Катя материализовалась, наряженная в духе журнала «Вог»: предпочтение розовому, макияж эквивалентом тысяче долларов. Из кабинки Катя вышла с демонстративно кислой физиономией, чтобы местная «менеджер зала» не рискнула побеспокоить надутую клиентку. Менеджер зала Даша спросила кассиршу уже после того, как надутая клиентка выразительно хлопнула дверью:
— Люд, че-то я не врубилась: когда эта расфуфыренная коза с ресницами до пупа успела туда нырнуть? Мы вроде никуда не отлучались?
Сходившая в преддверии сессии с ума над учебником по трудовым взаимоотношениям заочница Института холодильной промышленности, кассирша бутика «Моника Меморекс» Людмила Кузнецова пожала плечами, лишь бы от нее отстали. На этом сцена в бутике себя исчерпала.
Выйдя из бутика, Катерина толкнула соседнюю дверь — это оказался ресторан «Маниту» (индейская кухня) — и подрулила к метрдотелю:
— За каким столиком будет обслуживаться господин Костромин? — Именно за местом обеда разрабатываемого лица она и охотилась, выслушивая всякие: «Я тебе перезвоню...», «Вы ошиблись номером...» и «Абонент временно недоступен...»
На зал через динамики приглушенно крутили Пресли «Are You Lonesome Tonight?»:
Метрдотель был столь тощ, что значок на груди «Хочешь похудеть, спроси меня — как?» вызывал бы безграничное доверие.
— А вы, собственно, кем ему приходитесь? — Глазки метрдотеля на всякий случай тревожно забегали.
— Личный секретарь. — Катя предъявила липовый паспорт, сотворить который при ресурсах «Эдды» заняло лишь три небрежных пасса ладошками.
– Пожалуйста, вон тот, второй у окна, — в документ заглянуть метрдотель почему-то постеснялся, зато уверенность дамы и, главное, тысячебаковый макияж убрали лишние подозрения.
— У окна не покатит. Господин Костромин терпеть не может столики у окна. Да и с точки зрения безопасности дурная примета.
— Который из свободных вы порекомендуете? — Метрдотель уже ничего не подозревал, а только завидовал сильным мира сего, запросто нанимающим таких шикарных девушек в секретарши и отстегивающим столько, что хватает на бронебойный макияж.
Поделиться книгой: