— Не... Пасечника [12] только местного напугал. Подкараулил его и давай верещать, что, типа, фуражку тому с тыквы [13] собьет, а до башки и не дотронется... Мент от него по улице чесанул, ну Мишка оглоблю и метнул...

— И что, попал?

— Как обещал, блин... Фуражка в одну сторону, мент — в другую... Хорошо, по спине влетела. Если б в дыню [14] — кранты, прихлопнул бы мусорка...

— Да, — протянул Денис, — прям Вильгельм Тель наоборот. Выручать-то когда будем?

— Ты это, прочел? — Судьба Ортопеда, пострадавшего за тягу к старинным русским способам решения вопросов, мало интересовала Садиста. — Чо делать с барыгой будем?

— Пока не знаю. Ты мне сообщи конечную цель мероприятия, тогда и решим...

— Припугнуть надо.

— Это я понял. Что барыга сделать должен?

— Процент отстегнуть... Сам выплату назначил, а ребята проверили — химичит, левак гонит, вообще туфту закрутил не по теме, бакинские [15] наваривает, как бульдозер, а платит... — Садист махнул рукой.

На лицах Горыныча и Комбижирика выразилось явное неодобрение действий барыги и тревога за дальнейшее экономическое процветание страны.

— Засверлить [16], как Ихтиандра... — бормотнул Горыныч.

— Кто это? — заинтересовался Денис.

— Да ладно, было дело, — похоже, воспоминания о некоем Ихтиандре не грели душу Садиста. — Щас этот вот завис...

— Ладно. Что на сегодняшний день с барыгой? Есть какие подвижки? — Денис прикурил от поданной заботливым Комбижириком зажигалки.

— Наши, Паниковский с братвой, поднаехали на него, типа делиться надо, стрелу забили [17], мы разводить поедем... — Комбижирик мыслил тактическими категориями, размах стратегии был ему чужд. Братан он был правильный, но, как бы это поточнее выразить, не всегда в полной мере использовал данный ему природой интеллектуальный потенциал.

— Цель разводки?

— Бабки за левак, и пусть работает, — заявил Садист.

— Как Ихтиандра... — вдруг очнулся Горыныч.

— Да замолчи ты со своим ученым! — цыкнул Садист.

— Почему ученый? — изумился Денис. — По книге, Ихтиандр сам был объектом эксперимента...

— Да наш в институте работал, — пояснил Горыныч, — океаном занимался, рыбой...

— Тогда, братец, не Ихтиандр, а ихтиолог, — успокоился Рыбаков. — А за что его?

— Карту Толяну продал...

— Какую еще карту? С кладом?

— Почти... — Садист насупился. — У них в архиве карта месторождения нефти со сталинских времен, вроде Кувейта... Ну, Толян и прикупил, за участок пляжа бился, двойную цену отдал...

— Какой пляж?

— Ну, где нефть... Недалеко...

— Где именно недалеко?

— В Солнечном... Теперь Толяна Нефтяником зовут, он же месяц по городу с картой этой носился, всем хвастал, придурок... Буровую вышку сюда привез из Тюмени... — Толян был корешом Садиста и неудачу друга переживал, как свою собственную. — Рабочих нанял...

Денис сжал зубы, чтобы несвоевременным весельем не нарушить грустный пафос повествования. Садист воспринял это как выражение возмущения поведением неизвестного ихтиолога и глубоко вздохнул.

— Ничего, разобрались, — успокоил он Рыбакова, — только теперь Толик со свидетелями схлестнулся...

— Что, вы ихтиолога на людях глушили?

— Да нет... Свидетели эти, ну, религиозные, секта... Они на этой площадке центр строить собираются, а Толян не дает, мой пляж, орет, хочу гостиницу строить...

— Ну и пусть строит. Он же купил участок...

— Купить-то купил. Но как! — Садист грустно посмотрел на Дениса. — Так торопился, что ни черта нигде не зарегистрировал, теперь эти свидетели вопят, что это, типа, им было обещано... Ну, в мэрии подмазали кого-то...

— А, понятно. Ну, пусть Толян бабки вернет — и все, пляж-то ему ни к чему теперь.

— Не скажи. Он на принцип пошел...

— Ладно, Толян сам разберется, вернемся к барыге, — Денис любил узнавать подробности из жизни замечательных людей, к коим относил и пресловутого Толяна, но текущие дела оставлять было нельзя. — Когда стрела?

— Завтра...

— Ну вы даете! Хоть бы заранее, дня за два-три...

— Сегодня забивали, резко вышло... Барыга совсем от рук отбился, — теперь Садист напоминал оскорбленного мизерным размером взятки налогового инспектора. — И на будущее полезно, а то как лавэ [18] хавать, так он с черпаком, а братва и не врубилась, под что подставляется...

Денис не всегда понимал ход мыслей «братков», но переспрашивать не стал.

— Надо, чтоб кровищи было море, — мечтательно прогудел Комбижирик.

— А кого там валить? Барыгу нельзя, братанов тоже для натурализма не будешь, не пойдет... — в речи Горыныча послышались нотки сожаления.

— Почему бы и нет? — Денис протянул руку. — Дай трубу [19]!

Освобождать томящегося в неволе Ортопеда было решено ближе к вечеру. Днем, в связи с заказом, у Дениса образовалась масса дел — было необходимо посетить киностудию и договориться со знакомым пиротехником о поставке необходимых «примочек». Возбужденные приобщением к высокому искусству Горыныч и Комбижирик накупили раз в пять больше того, что было нужно для успешной операции. Договорившись на утро с пиротехником об окончательной доработке на месте, они пообещали доставить его обратно на работу «с ветерком».

Солнце клонилось к закату. Широченные «лыжные» шины трехсотого «лексуса» [20] мягко шуршали на стыках бетонки. Страсть к навороченным тачкам полностью определяла состав машин в бригаде, поэтому ежегодная смена автопарка воспринималась так же естественно, как смена времен года. Постоянные расходы братвы сразу отражались на жадюгах-бизнесменах, не понимавших острой необходимости презентовать, после мировых автосалонов, понравившиеся по картинкам в журналах сверкающие лимузины и джипы. За это и братки не особо вникали в непрекращающиеся «сложности» коммерсантов, справедливо полагая, что передвижение на новых хороших машинах благотворно сказывается на экономической ситуации. Люди их видят, настроение у них улучшается, а значит, все будут хорошо работать и все в стране стабилизируется. Эту прогрессивную мысль они усиленно вбивали в головы непонятливых торгашей.

Утопая в мягкой коже огромного переднего кресла, подобно объевшемуся купальщиками нильскому крокодилу в спокойных водах Великой Реки, Денис вполуха слушал эпическое повествование Садиста о глобальных экономических событиях и их влиянии на отечественную коммерцию. Этот обзор сделал бы честь любому профессору, если бы не методы решения возникающих проблем, предлагаемые радикальным Олегом.

Комбижирик с Горынычем резались в нарды на заднем сиденье.

Игра шла с переменным успехом, Горыныч злился и в разговор не вступал.

— ...Блин, ну привезли никель, нормально, две тыщи тонн, как с куста. И заплатить обещали по полной, даже лот, типа, на бирже выставили. Ну, день сидим, другой, третий — чего-то не то. Братва в непонятке, мандражирует... А то! Три дня, считай, бабок ждем, пустые... [21] Кабаныч на рынке ихнем пошуршал — нет стволов, местная братва — одни негативы [22] да арабы, лопочут по-своему, не разберешь... Ну ладно, барыга тот наконец пригласил, говорит, типа, лицензию на бирже попросили и квоты какие-то... Ну, братва вообще офигела, сразу никто ж не въехал, что бумаги нужны, пригнали никель, сколько надо, и все... А тут, оказывается, бумажек не хватает... Глюк барыге в грызло, тот верещит, не он, типа, а мужик основной на бирже хочет, распорядитель торгов. Решили и с ним поговорить... Приехали, по залам пошарили — нашли. Он как раз удачно в двойной ноль [23] порулил, мы — за ним... Ну, влетаем, только его к стенке прижали — менты ихние примчались. Там же видеокамеры повсюду, высоко, гады, повесили... Гоблин прыгал, прыгал, все сорвать хотел, себе на дачу, не достал... И менты помешали. Хорошо, не как у нас — пушек нет, ведра на дынях, все на кулачках пытались, ну, и получили... Потом хай в газетах, у нас один пацан по-английски соображал, перевел — там двоим каски вообще ножовкой спиливали, так не снять было. А то! Глюк ведь так раздухарился, а рука у него тяжелая, все ментов об стенку кидал, башкой вперед, как копье... Хотел в конце себе одну каску на сувенир, да куда там... Так натянул, что с головой бы и оторвал, еле успокоили...

— А что менты?

— Да ничего.. Искали, наверное. Да они странные, эти англичане. Побухтели в газетах чуток про нас, а потом на каких-то зомби переключились, на лаборатории военные... Видно, скандал у них какой-то. В статьях, что пацан переводил, про биржу — ну, сначала строк пять, а потом все про зомби, сразу на другую тему...

— Может, они Глюка имели в виду?

— Не, Глюк не похож... — серьезно сказал Садист. Денис знал Глюка лично и мог не согласиться с этим мнением — при взгляде на Аркадия Клюгенштейна создавалось впечатление, что всю свою сознательную жизнь он провел на исправительных работах, а бессознательную — в цепких руках сотрудников медвытрезвителей. — Я ваще не понимаю, как в одну статью можно две темы задвигать. Странные они, эти островитяне. — Садист бибикнул встречной колонне джипов без номеров, те в ответ заморгали фарами. — Со стрелки едут... Ну вот, сидим с пацанами в отеле, делать нечего, никель в порту, думаем, может, придушить [24] надо было биржевика этого...

— Не надо, не поняли бы, — Денис был против насильственных действий в отношении лондонской биржи.

— Точно, не поняли бы, — согласился Садист. — Но по другой причине, — нас пока там не знают, подумали бы, что кто другой, по другим разводкам...

— В этом случае, конечно, не тот воспитательный эффект, — задумчиво произнес Денис. — А если жмурику табличку на грудь — так, мол, и так, не хотел никель, получай свинец, а?

Судя по выражению лица, эта мысль Садисту понравилась.

Ответить, однако, он не успел. Впереди, метрах в пятидесяти, из-за кустов внезапно выскочила фигура в белых ремнях и стала яростно махать полосатым жезлом, словно пытаясь прихлопнуть надоедливую муху.

— Может, заутюжим [25]? — обрадовался сзади Горыныч. Игра не ладилась, а ментозавров [26] он не любил.

— Не, у них там гнездо... — Садист нажал на тормоз.

Гаишник с важным видом обошел автомобиль и приблизился к водительской дверце. Росточку в нем было от силы метра полтора, форма болталась.

— Нарушаем, товарищ водитель... — привычно заныл гаишник. Судя по ширине лба, сразу после школы для детей с задержкой умственного развития он был из жалости принят в милицию.

— Представляться надо, — наставительно сказал Садист.

— Лейтенант Великанов... Ваши права и документы на машину, — загундосил «страж дорог и переездов, всех тропинок командир». За кустами виднелись «Жигули», но рядом никого не было. Гаишник постучал по крыше «лексуса», поторапливая Садиста. — Приготовьтесь к досмотру...

— А где твой жетон, милай? — неожиданно прервал его Садист.

— Я на службе, — невпопад ляпнул гаишник и снова постучал жезлом. — Ваши права...

— Слышь, чудик, — насупился Садист, — если тебе на флакон не хватает, то ты не по адресу. Ты чо, думаешь, — я дорожника от околоточного не отличу? Совсем в своем лесу одичал, а? Еще раз стукнешь, я тебе твою палку в задницу забью! Будет, блин, леденец — «мент на палочке»...

Гаишник растерялся.

Он и вправду был участковым из соседней деревни, а на нехитрый промысел его толкнул острый дефицит средств на обольщение местной красавицы Зинки, втайне звавшей его «мусорным Квазимодой» и признававшей только дорогие по деревенским меркам подарки. Зарплаты участкового явно не хватало.

Садист гордо глянул на Великанова и молча втопил педаль газа. В зеркале заднего вида в последний раз мелькнула нелепая фигурка.

Участковый плюнул в дорожную пыль и грустно посмотрел на пустое шоссе. «Дежурство» подходило к концу, машин не было. Видимо, и сегодня придется коротать летний вечер без женской ласки и листать на сеновале затертый до дыр польский каталог нижнего белья, предаваясь эротическим мечтам.

Таких вечеров за год у Великанова обычно набегало где-то чуть больше трехсот шестидесяти.

Главной достопримечательностью поселка Волосянец являлось местное КПЗ [27], которое для жителей было неким синтезом масонской ложи, в лице участкового, паспортистки и заведующей магазином, и деревенского Гайд-парка, по недоразумению забранного решеткою. Из малюсенького оконца, прорезанного под самым коньком крытой поносного цвета шифером крыши, круглосуточно неслись комментарии важнейших политических событий в стране и в мире, обильно уснащаемые неизвестными ранее широкой публике подробностями национальной и сексопатологической принадлежности лидеров мирового сообщества. Эти открытия, по мнению «узников совести», должны были вызвать взрыв народного негодования и привести к немедленному штурму «тюрьмы».

Последним животрепещущим вопросом было обсуждение темы — а не еврей ли Нельсон Мандела?

Некоторые узники высказывали мнение, что негр вряд ли может быть иудеем, однако наиболее прогрессивная часть коллектива, возглавляемая киномехаником с труднопроизносимой фамилией Недоперепогоняйло и поддержанная антисемитом Ортопедом, склонялась к мысли, что иудей — это не национальность, а состояние «тонкого астрального тела». После того как Ортопед дал в «человеческий фактор» парочке наиболее ярых оппонентов, дискуссия плавно перешла уже на процентное содержание «сионизьма» в товарище Манделе.

Единственным непримиримым оставался местный «оскал коммунизма» — спившийся парторг совхоза. По его суждениям, выходило, что «рабочий человек» Мандела, которого он упорно именовал Нильсом, евреем быть не может, так как является «скрытым интернационалистом» и «агностиком». Умные слова Ортопед уважал и демократично парторга не трогал. Тем более что в любом приличном обществе должна быть своя ручная оппозиция. Парторг, по сути своей, был человеком безобидным, этаким местным ссыльным Ильичом, задвинутым в совхоз во времена антиалкогольной кампании за безобразную пьяную драку с секретарем райкома комсомола на конференции по обсуждению решений очередного съезда. Если бы не единственный «не принявший» в зале по причине «зашитости» проверяющий из Москвы, дело бы не получило огласки — всего-то свернули трибуну и надели на голову начальника райотдела милиции бюст Дзержинского из папье-маше!

Милиционер и не обиделся вовсе, а наоборот, поддержал коллектив и, выхватив табельный «Макаров», пару раз пальнул в потолок и улетел в оркестровую яму. Однако душу москвича не согрело зрелище катающегося по сцене клубка тел, завернутого в красный кумач портьеры, и он, сволочь, доложил на горкоме. Происки москвича дружно осудили, справедливо полагая, что тот настучал по гнусному природному порыву любого обделенного возможностью на предмет выпить — сам не ам и другим не дам.

В Волосянце с этим выводом полностью согласились. Тем более что и сами с подозрением относились к любому проявлению здорового образа жизни — поселковый спортсмен, сын местного кузнеца, побеждал на многочисленных соревнованиях, но в родной деревне, хоть тресни, к заслугам земляка относились с пренебрежением — тот не «употреблял». Зато демонстративно обсуждали подвиги Гришки Мыкина, сумевшего без закуски засадить литр плохо очищенного клея БФ и в таком состоянии почти пройти по бревну через ручей. То, что Гришка все же сверзился башкой вниз и минут пять торчал из грязи, словно неразорвавшийся иракский «СКАД» [28], объясняли происками соперника-агронома, «нарушившего центровку бревна». Раздосадованный спортсмен, разуверившийся в своих способностях заслужить высокое доверие земляков, впервые принял внутрь две кружки самогона, заглушившие горе, и, к вящей радости всего населения, проспал до вечера в луже на центральной площади. До момента «отключки» он успел поврываться в соседние избы, имея на себе из одежды только незастегнутый развевающийся белый халат, реквизированный в медпункте, и одинокий оранжевый носок. Сначала никто всерьез не поверил в перерождение спортсмена, принимали его за ожившую репродукцию Сальвадора Дали и пару раз встретили поленом.

Но!

Обсудив богатырский сон чемпиона, перегородившего вход в магазин, и характерный «выхлоп», пришли к мнению, что невозможно жить в обществе и быть свободным от него. Со следующего дня Ортопед, а это он и был, одномоментно получил всю силу нерастраченной народной любви и привычку регулярно ударяться в запой.

В дежурке отделения было тихо, бубнившие в «обезьяннике» голоса доносились мерным гулом, так как по причуде архитектора из каморки участкового не имелось непосредственного доступа к камере. Задержанных проводили через угольный склад местной пекарни. Причем санузел располагался также непосредственно в помещении для задержанных. По нужде участковый бегал домой. Дело в том, что постройкой данного шедевра конструкторской мысли руководил бывший прораб, посланный на поселение после отсидки за служебные нарушения и разбазаривание государственных средств, люто ненавидевший ментов и отомстивший им столь своеобразным способом.

Суть предъявленных обвинений сводилась к тому, что при строительстве тысячепятисотдвадцатиквартирного дома он начисто упустил необходимость сооружения лестничных пролетов и лифтовых шахт. В результате, когда сняли леса, оказалось, что сорок парадных дома ведут каждая в две квартиры на первом этаже. Как добраться до остальных тридцати шест в блоке — одному Богу известно. Это дикое сооружение, не поддающееся реконструкции в силу своих громадных размеров, долго торчало памятником истинно русского подхода к проблемам градостроительства, пока темной дождливой ночью не было взорвано консерваторами из треста.

Прораб не согласился с обвинением, на суде зачем-то орал про «происки завистников» и обозвал прокурора «ярким примером ошибки природы при проведении генетического отбора» и «результатом внутривидовой мутации». Суд заявления склочного прораба учел, и он схлопотал пять лет общего режима вместо двух условно, которые запрашивал прокурор-»мутант». На зоне прораб прослыл возмутителем спокойствия, неоднократно уезжал в ШИЗО [29], что отнюдь не прибавило ему любви к людям в форме.

На лавочке у стены сидел вялый участковый и смотрел телевизор.

На вошедших Садиста со товарищи он отреагировал живо, вскочил и принял независимый вид, что заранее предполагало нелегкую борьбу между денежным эквивалентом освобождения Ортопеда и принципиальной позицией старшего лейтенанта. Воспоминания о свистящей над головой оглобле укрепляли мнение участкового о необходимости искоренения антиобщественных проявлений. Синяк через всю спину вопил о справедливости.

— Что вам, товарищи? — Старлей был суров.

— У тебя Мишка парится? — вопросом на вопрос отреагировал Садист.

— Во-первых, не у тебя, а у вас, — наставительно начал милиционер, — а во-вторых, в свете последних проявлений и действий гражданина Грызлова, посягнувшего на сотрудника при исполнении служебных обязанностей...

Денис с интересом взглянул на участкового и покосился на телевизор, где доктор Щеглов мило улыбался крашенной перекисью водорода журналистке, чье лицо выражало смесь похоти и самолюбования. Начиналась передача «Советы врача».

— Ты это, давай короче, — Садист не любил долгих объяснений, — нам Мишку к врачу везти...

— К какому врачу? — Участковый сбился. Могучее здоровье Ортопеда не предполагало такой поворот событий.

— К гастроэнтерологу, — выдохнул Горыныч, пряча за спину бумажку с названием мудреной медицинской профессии. Листок ему дал Денис еще в машине, ибо Горыныч изъявил желание принять посильное участие в выполнении благородной миссии.

Участковый уставился на верзилу в ожидании продолжения.

Горыныч же хмуро смотрел в стену, жалея о том, что не узнал у Дениса, что же такое «гастроэнтеролог».

Повисла пауза.

— У него проблемы с флорой тонкого кишечника, — пришел на помощь интеллигентный Денис.

С голубого экрана доктор Лев Щеглов задумчиво вещал о «неизбежности оргазма». Внимание старшего лейтенанта рассеивалось, он очень любил беседы доктора, выискивая их в программе, и даже звонил на телецентр, чтобы узнать, не переносится ли передача. Как-то раз он смог дозвониться до доктора в прямом эфире и ошарашил того вопросом — влияет ли на потенцию ношение милицейской формы. Щеглов, конечно, мог бы ответить то, что сразу приходит на ум любому русскому человеку, когда речь заходит о родной милиции, особенно в таком пикантном контексте, но сдержался и глубокомысленно успокоил взволнованного телезрителя. Участковый после каждой передачи гордо сообщал жене Любе то, что узнавал от доктора об интимной жизни, экспериментировал с ней и продавщицей автолавки Клавой, приобретал познавательную литературу и являл собой образец деревенского Казановы. Неудачи сносил спокойно, относя их на счет малограмотности партнерш. Хотя они и старались, и пыхтели, но, окромя сломанной в прошлом году руки, когда страстная Клавка случайно спихнула его с крыши овина, похвастаться было нечем.

— Ну чо, решили вопрос? — Садист грубо отвлек старлея от объясняемого доктором Щегловым способа обольщения.