Макгроу закрыл створки французского окна, не сводя с меня взгляда.

– Одна маленькая птичка нам напела, – сказал он, подмигнув. – Всегда найдется какая-нибудь маленькая птичка, готовая напеть нам то, что мы хотим знать. И еще маленькая птичка сказала, что ты был со Стивенсом сегодня вечером.

Я слегка вспотел. Может, потому, что ночь выдалась жаркая. Может, потому, что мне не нравились эти двое. Может, потому, что мне вспомнились слова Брендона о темных переулках.

– Совершенно верно, – сказал я. – Я был с ним.

– А вот это я называю вести себя по-умному, – заявил Макгроу, просияв. – Чудо-мальчик решил для разнообразия сказать правду. – Он ткнул толстым пальцем в мою сторону. – Почему же ты не остался на месте? Наши ребята хотели с тобой поговорить.

– Мне нечего было им сказать, – ответил я. – Я дал дежурному сержанту описание машины и нападавших. Это исключает мое участие. Кроме того, с меня было достаточно для одного вечера, поэтому я слинял.

Макгроу сел в одно из кресел, порылся во внутреннем кармане и вытащил сигару.

Он откусил кончик, хамски сплюнул табачную крошку на стену и закурил.

– Как мне это нравится, – сказал он, перекатывая во рту клуб дыма, прежде чем выпустить его. – С него достаточно для одного вечера! Как это мило. Только ты ошибаешься, приятель. Вечер для тебя еще и не начинался.

Я ничего не ответил.

– Давай уже к делу, – резко произнес Хартселл. – У меня дежурство через час.

Макгроу хмуро посмотрел на него.

– Да ты не нервничай. Подумаешь, опоздаешь немного. Мы же и так сейчас на дежурстве, разве нет? – Он бросил взгляд на меня. – О чем вы со Стивенсом говорили?

– Я хотел знать, верит ли он в то, что Дженет Кросби умерла от сердечной недостаточности. Он не верил.

Макгроу хмыкнул и потер свои большие белые ладони. Кажется, он был искренне рад слышать это.

– А знаешь, капитан не дурак, – сказал он Хартселлу. – Я не хочу сказать, что он всегда прав, однако он не дурак. Это же прямо его слова: «Могу поспорить, этот сукин сын говорил со Стивенсом о Кросби». Именно так он сказал мне, как только мы получили твое описание. И он был прав.

Хартселл смерил меня долгим недобрым взглядом.

– Ага, – отозвался он.

– И это все, что ты хотел узнать, чудо-мальчик? – уточнил Макгроу. – Или ты задавал Стивенсу и другие вопросы?

– Это все, что я хотел узнать.

– Разве капитан не говорил тебе, чтобы ты оставил Кросби в покое?

Вот мы и подобрались к сути.

– Он что-то такое упоминал.

– Может, ты подумал, что капитан говорит просто для того, чтобы услышать собственный голос?

Я перевел взгляд с Макгроу на Хартселла, потом снова на Макгроу.

– Я не знаю. Почему бы не спросить у него самого?

– Не юли, чудо-мальчик. Мы ведь не любим, когда юлят, верно, Джо?

Хартселл нетерпеливо шевельнулся.

– Да ради бога, давай уже приступать, – сказал он.

– Приступать к чему? – спросил я.

Макгроу подался вперед, чтобы снова плюнуть на стену. После чего он стряхнул пепел на ковер.

– Похоже, ты расстраиваешь капитана, приятель, – пояснил он, широко ухмыляясь. – А когда капитан расстроен, у него портится настроение, а когда у него портится настроение, он вымещает это на ребятах, вот мы и подумали, надо бы вернуть ему хорошее настроение. Мы придумали способ вернуть улыбку на его лицо: навестить тебя и задать тебе небольшую трепку. Мы подумали, было бы неплохо надрать тебе уши. Может, даже оторвать их на фиг. Потом мы подумали, было бы еще неплохо разнести твой дом: перевернуть мебель, а то, что останется, разбить о стены. Так ведь мы придумали, а, Джо?

Хартселл облизнул тонкие губы, и в его каменных глазах появилось глумливое выражение. Он вынул из кармана брюк небольшой кусок резинового шланга и любовно взвесил в руке.

– Ага, – подтвердил он.

– А вы не подумали, к чему могут привести подобные прекрасные идеи? – спросил я. – Вам не приходило в голову, что я могу подать иск и кто-нибудь, например Манфред Уиллет, потащит вас в суд и вы останетесь без своих значков? Это приходило в ваши умные головы или вы что-то упустили?

Макгроу подался вперед и затушил горящую сигару о полированную столешницу. Он поднял на меня взгляд и ухмыльнулся:

– Да ты не первый урод, к которому мы приходим, чудо-мальчик. И не последний. Мы умеем обходиться с адвокатами. И даже славное имя Уиллета нас не пугает; кроме того, ты не потащишь нас в суд. Мы пришли сюда, чтобы получить от тебя показания насчет Стивенса. Ты же по какой-то причине – может, тебе не нравятся наши лица, или ты слегка пьян, или у тебя фурункул выскочил, – как бы там ни было, ты вспылил. На самом деле, чудо-мальчик, ты не на шутку разбушевался, причем нам с Джо пришлось сдерживать тебя, а пока мы тебя удерживали, со всей возможной деликатностью, ты так разбушевался, что разнес всю комнату. Но нашей вины тут нет. Мы ничего такого не хотели, во всяком случае не особенно. И если бы ты не испытывал неприязнь к нашим лицам, не был пьян и у тебя не выскочил фурункул, ничего этого не случилось бы. Как они там говорят в суде, твое слово против нашего слова – двух уважаемых, трудолюбивых полицейских. И даже славный Уиллет ничем особенно не поможет. Кроме того, мы ведь можем забрать тебя в управление и устроить в отличной тихой камере, где парни будут тебя время от времени ронять на пол и вытирать башмаки о твою физиономию. Как ни странно, многим парням нравится валять по полу некоторых заключенных и вытирать башмаки об их физиономии. Не знаю почему, – наверное, у них избыток энергии. Так что хватит уже болтать об исках, отнятых значках и хитроумных адвокатах. Пора понять, что для тебя лучше.

Внезапно у меня в животе похолодело. Мое слово против их. Ничто не мешает им меня арестовать и отправить в камеру. К тому времени, когда Уиллет начнет действовать, многое успеет произойти. Похоже, сегодня совсем не мой вечер.

– Так вы, значит, все просчитали? – произнес я настолько спокойно, насколько позволяли обстоятельства.

– Приходится, приятель, – ухмыльнулся в ответ Макгроу. – Слишком уж много уродов создает проблемы, а тюрьма у нас не такая уж большая. Поэтому нам приходится время от времени проводить воспитательную работу, чтобы сэкономить городу немного деньжат.

Мне надо было все это время следить за Хартселлом, который стоял в нескольких футах слева и позади меня. Конечно, я вряд ли сумел бы исправить ситуацию. Они меня переиграли, и я это понимал; хуже того – они тоже это понимали. Но все равно с моей стороны было глупо не следить за Хартселлом. Я вдруг услышал свист и начал уклоняться, но было уже слишком поздно. Резиновый шланг угодил мне по макушке, и я упал вперед, приземлившись на четвереньки.

Макгроу ждал этого момента, он размахнулся ногой, и квадратный, окованный сталью носок его ботинка угодил мне по шее. Я завалился на бок, силясь глотнуть воздух пережатым, стиснутым от удара горлом. Что-то стукнуло меня по предплечью, отчего боль взорвалась в голове. Что-то ударило меня сзади по шее, что-то острое вонзилось мне в ребра. Я откатился в сторону, встал на четвереньки, увидел приближающегося Хартселла и попытался увернуться.

Резиновый шланг, кажется, лупил меня прямо по мозгам, как будто верхушку черепа сняли и мозг был открыт для ударов. Я растянулся на ковре, стиснув кулаки, еле сдерживая рвавшийся наружу крик.

Чьи-то руки подхватили меня и поставили. Сквозь завесу красного тумана Макгроу показался мне непомерно большим, непомерно широким и непомерно уродливым. Я начал заваливаться вперед, как только он выпустил меня. Я упал на его кулак, летевший мне навстречу, и он швырнул меня через стол на другую сторону комнаты. Я приземлился на спину, осыпанный дождем из фрагментов пазла, и остался лежать неподвижно.

Свет люстры, лившийся прямо на меня, исчез, затем хлынул снова. Так повторилось несколько раз, и я закрыл глаза.

Я понимал, что все это может продолжаться, пока они не устанут, а двое таких громил, как Макгроу и Хартселл, устанут еще не скоро. К тому времени, когда они закончат, от меня мало что останется. Я как во сне соображал, почему же они не двигаются, почему оставили меня лежать на полу.

До тех пор пока я оставался без движения, охватившая меня боль была терпимой. Даже думать не хотелось о том, что произойдет с моей головой, если я шевельнусь. Ощущение было такое, будто она висит на ниточке. Одного незначительного движения хватит, чтобы она просто покатилась по полу.

Сквозь боль и туман я услышал, как какая-то женщина произнесла:

– Так вы себе представляете веселье?

Женщина!

Должно быть, от последнего удара я впал в нирвану, подумал я, или же это из-за того, что меня лупили по голове.

– Этот парень опасен, мэм, – проговорил Макгроу заискивающим голоском маленького мальчика, которого застукали в кладовке. – Он сопротивлялся аресту!

– Не смейте мне лгать! – Это точно был женский голос. – Я видела в окно, что здесь происходит.

Я не мог пропустить это, даже если любое движение может стать для меня последним. Очень осторожно я приподнял голову. Все вены, артерии и нервы надрывались, пульсировали и расширялись, однако мне удалось принять сидячее положение. Свет слепил мне глаза, и на пару мгновений я обхватил голову обеими руками, потом присмотрелся сквозь растопыренные пальцы.

Макгроу и Хартселл стояли у двери с таким видом, словно угодили на раскаленную сковородку. У Макгроу на лице блуждала подобострастная улыбочка, говорившая, что он тут совершенно ни при чем. Хартселл смотрел так, будто у него по штанине пробежала мышь.

Держась руками за голову, я повернулся в сторону окна.

Между задернутыми до половины шторами стояла девушка в белом вечернем платье без бретелей, которое демонстрировало ее загорелые плечи и небольшую ложбинку на груди. Ее волосы цвета воронова крыла спускались почти до плеч, подстриженные каре. Мне было немного трудно сфокусировать взгляд, и красота незнакомки проявлялась для меня постепенно, словно картинка, выведенная на экран киномехаником-любителем. Размытые очертания ее лица медленно становились четкими. На месте туманных провалов прояснились и ожили глаза. Я увидел овальное, очень красивое лицо с изящными чертами, с маленьким, идеальной формы носиком, алыми чувственными губами и большими глазами, черными, словно каменный уголь.

Хотя кровь грохотала у меня в ушах, горло болело, а тело ныло так, будто меня пропустили через отжимный валик для белья, я ощущал притягательность гостьи так же явственно, как кулак Макгроу. Она была не просто красива: ее сексуальность проявлялась во взгляде, движениях, изгибах тела, длинной загорелой шее – и не просто проявлялась, а кричала, как рекламная вывеска, сделанная двадцатифутовыми буквами.

– Да как вы посмели бить этого человека! – произнесла она громким голосом, который разнесся по комнате с жаром и мощью огнемета. – Это Брендон придумал?

– Но послушайте, мисс Кросби, – взмолился Макгроу. – Этот парень непрерывно сует нос в ваши дела. Капитан подумал, что нам стоит его охладить. Честное слово, все только ради этого.

Первый раз за все время она повернула голову, чтобы взглянуть на меня. Вряд ли я выглядел особенно привлекательно. Я получил немало синяков и шишек, а рана на правой щеке, полученная в кафе, снова начала кровоточить. Каким-то образом я сумел улыбнуться мисс Кросби – несколько кривовато, не особенно приветливо, но все-таки улыбнуться.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на лягушку, прыгнувшую в чашку с утренним кофе.

– Встаньте! – отчеканила она. – Не могли же вы настолько сильно пострадать.

Конечно, ее не били несколько раз по голове, не пинали в горло и ребра, не лупили кулаком в челюсть, так что откуда ей знать, насколько я пострадал?

Видимо, под влиянием ее красоты я сделал над собой усилие и кое-как поднялся на ноги. У нас, Маллоев, имеется собственная гордость, женщины не должны считать нас слабаками. Мне пришлось вцепиться в спинку стула, как только я встал, и я чуть не растянулся на полу снова, однако, цепляясь за стул и превозмогая боль, которая волнами пронизывала мое тело с головы до пят, я начал приходить в себя, обретая, что называется, второе дыхание.

Макгроу и Хартселл смотрели на меня, словно тигры на кусок мяса, который забрали у них из клетки.

Мисс Кросби снова заговорила с ними насмешливым, язвительным тоном:

– Терпеть не могу таких, как вы. И я этого не оставлю. Если так Брендон управляет полицией, то чем скорее он отправится ко всем чертям, тем лучше!

Пока Макгроу мямлил извинения, я кое-как взял себя в руки и, пошатываясь, двинулся к опрокинутой бутылке виски. Пробка сидела плотно, поэтому содержимое не расплескалось.

Наклониться и поднять бутылку было для меня настоящим подвигом, однако я справился. Приник к горлышку и стал пить.

– Но прежде чем вы уйдете, попробуйте-ка собственное лекарство, – продолжала мисс Кросби и, когда я опустил бутылку, сунула мне резиновую дубинку, которую успела поднять. – Давайте, проучите их! – сказала она со злостью. – Отомстите за себя!

Я взял дубинку, потому что иначе она ткнула бы ею меня. Хартселл и Макгроу таращились на нас, словно поросята в ожидании, когда им перережут глотки.

– Побейте их! – потребовала она, возвысив голос. – Пора уже кому-то это сделать. Они заслужили. А я полюбуюсь.

Поразительно, но я нисколько не сомневался, что они так и будут стоять, позволив мне лупить себя по головам.

Я отшвырнул дубинку на диван.

– Только не я, леди. Я не так представляю себе веселье, – выговорил я, и мой голос звучал как граммофонная пластинка, заезженная тупой иглой.

– Бейте их! – гневно скомандовала она. – Чего вы испугались? Они больше не посмеют тронуть вас. Отлупите их!

– Простите, – сказал я. – Это меня не вдохновляет. Давайте их отпустим. Они только смердят в моей комнате.

Мисс Кросби повернулась, схватила дубинку и двинулась на Макгроу. Его бледное лицо пожелтело, однако он не шелохнулся. Девушка замахнулась и ударила Макгроу по лицу. На рыхлой щеке вспухла уродливая алая полоса. Он жалобно хныкнул, но все-таки не сдвинулся с места.

Когда девушка замахнулась еще раз, я схватил ее за запястье и вырвал у нее дубинку. Это усилие стоило мне не только пронзительной боли в голове, но и увесистой оплеухи от Мисс Огнемет. Она попыталась отобрать у меня дубинку, но я удержал красотку за запястья и закричал:

– Бегите, болваны! Бегите, пока она вас не прикончила!

Сдерживать ее было все равно что разозленную тигрицу. Мисс Кросби оказалась на удивление сильной. Пока я боролся с ней, Макгроу и Хартселл выскочили из комнаты так, словно за ними гнался дьявол. Они даже растянулись на ступеньках, торопясь выбраться наружу. Услышав звук отъезжающей машины, я выпустил руки мисс Кросби и отступил.

– Успокойтесь, – сказал я, задыхаясь от напряжения. – Они уже уехали.

Мгновение она стояла, тяжело дыша, ее лицо было искажено, глаза сверкали – чудесное воплощение гнева. Затем злость испарилась, глаза перестали метать молнии, и она вдруг запрокинула голову и рассмеялась.

– А здорово мы перепугали этих крыс, правда? – сказала она, плюхнувшись на диван. – Налейте мне выпить и себе тоже. Вам это явно не помешает.

Потянувшись к бутылке, я пристально посмотрел на нее и спросил:

– Вы, конечно же, Морин Кросби?

– Вы угадали. – Она потерла запястья, скорчив комичную гримаску. – Вы сделали мне больно, грубиян!

– Прошу прощения, – чистосердечно раскаялся я.

– Повезло вам, что я заглянула. Если бы не я, они с вас уже шкуру содрали бы.

– Содрали бы, – согласился я, наливая в стакан скотч на четыре пальца.

Руки у меня тряслись, и немного скотча пролилось на ковер. Я протянул мисс Кросби стакан и налил себе.

– Добавить содовой или просто воды?

– В неразбавленном виде, – ответила она, глядя сквозь стакан на свет. – Не люблю мешать бизнес с удовольствием и воду со скотчем. А вы?

– Зависит от того, какой бизнес и какой скотч, – сказал я, садясь.

Ноги ломило так, будто из них вынули берцовые кости.

– Значит, вы Морин Кросби. Что ж, вы последний человек, которого я ожидал увидеть у себя в гостях.

– Я так и думала, что вы удивитесь. – В темных глазах застыла насмешка, и улыбка была искусственной.

– Как проходит лечение от наркозависимости? – поинтересовался я, наблюдая за своей гостьей. – Я слышал, наркоманам лучше избегать алкоголя.

Она продолжала улыбаться, но в глазах больше не было веселости.