Она самодовольно хихикнула:

– Не очень-то вы знаете жизнь. Не бойтесь, все было блеск! Я лишь заглянула с сестрой Арчи к ювелиру и продала ему брошку – такая гадкая лягушка, дорогой, с большим алмазом посредине лба, что-то из шекспировских сюжетов, хотя я и не уверена, во всяком случае, я ее никогда не носила, такая она была уродина, но я, конечно, прихватила ее с собой, потому что она того стоила, и я продала ее за девять с половиной тысяч австралийских долларов, одним словом, проблем не было…

Мейзи сочла, что я должен с ней поесть, и мы приступили к обеду. Аппетит у нее был отменный, но настроение грустное.

– Вы никому не скажете про картину?

– Конечно нет.

– Я могу попасть в передрягу, дорогой.

– Понимаю.

– Самое меньшее – штраф, – продолжала она. – На мне постараются отыграться, хотя речь пойдет лишь о маленькой контрабанде…

– Никто не догадается, если вы сами будете молчать. – И вдруг меня осенило: – Вы кому-нибудь уже говорили, что купили картину?

– Нет, дорогой, поскольку я думала, что лучше делать вид, будто картина у меня не первый год, и я даже не повесила ее на стену, потому что одно колечко болталось, и я боялась, что она может упасть, но я так и не смогла решить, кого бы попросить закрепить ее… – Она замолчала, смакуя креветки. – Вы, наверное, думаете, какая я глупая, но мне кажется, я просто боялась, хоть и не чувствовала себя виноватой. Я до сих пор не понимаю, почему мы должны платить этот чертов налог. Вот потому взяла и спрятала картину.

– Спрятали? Завернутой?

– Конечно, дорогой, я ее завернула. Разумеется, я открыла ее, когда вернулась домой, вот тогда-то и увидела, что колечко оторвалось вместе с веревкой. Поэтому я завернула ее снова и сказала себе: пусть пока так полежит.

– И где же вы ее спрятали?

– Не очень далеко, дорогой, – рассмеялась она. – Я засунула ее за радиатор в комнате, и не смотрите так испуганно, центральное отопление не работало.

Весь следующий день я рисовал дом. Никто так и не пришел. В паузах между сеансами я по собственной инициативе искал сокровища Мейзи. Я нашел много обгоревших предметов, в которых можно было распознать остатки металлических кроватей, кухонных машин и радиаторов отопления – все скрученное и погнутое не только от огня, но и от тяжести крыши, свалившейся во время пожара. Кроме случайно уцелевших обломков тяжелых стропил, черневших в толстом слое пепла, все, можно сказать поддающееся горению, сгорело.

Из описанных Мейзи вещей я нашел лишь кованую дверь из дома леди Тит, отделявшую холл от гостиной, ни медных котелков, которые могли бы выдержать огонь, ни металлического каминного экрана, ни мраморного стола, ни старинных копий. И не было Маннинга.

Когда я в пятом часу, даже не смыв краски с рук, прибыл в «Бич-отель», Мейзи уже ждала меня в холле. Но не та приветливая Мейзи, которую я знал, а настоящая мегера.

– Я жду вас, – накинулась она на меня со свирепым видом. Я не мог сообразить, чем обидел ее.

– Что случилось? – спросил я удивленно.

– Бар закрыт. Пойдемте в мой номер. Захватите с собой свои вещи. Меня всю прямо распирает от злости!

Вид у нее и впрямь был ужасный. На лице проступили красные пятна, а белокурые волосы, всегда старательно уложенные, были всклокочены. Впервые за время нашего знакомства она не накрасилась.

Мейзи распахнула дверь своего номера.

– Вы не поверите, – вскричала она, поворачиваясь ко мне во всем блеске своего гнева, – у меня здесь полдня сидела полиция, а потом страхагенты. И вы знаете, в чем они меня обвиняли?

«О Мейзи, – вздохнул я про себя, – всего этого следовало ожидать».

– «За кого вы меня принимаете?» – спросила я их.– Я себя не помнила от злости. Они отважились заявить мне в глаза, будто я продала свои ценности и застраховала дом на большую сумму, чем он стоил. А я стояла на своем: если страховка и была несколько выше, то я так поступила с учетом инфляции по совету самих страховых агентов. Но мистер Легланд заявил, что они не могут выплатить страховку, пока не закончится расследование, которое он, сдается, и не собирается заканчивать. У него нет ко мне ни капли сочувствия как к потерпевшей.

Мейзи помолчала, чтобы собраться с силами. Она буквально дрожала от чувств, которые переполняли ее.

– Мое достоинство было унижено, и я немного накричала на них. Никто не давал им права на грубости, а тем более на то, чтобы считать меня преступницей.

«Пожалуй, тут была настоящая схватка, – подумал я.– Хотелось бы знать, в каком состоянии полиция и Легланд ушли с поля боя?»

– Они твердят, что здесь поджог, а я спросила, почему же они только теперь так решили, а раньше у них была иная точка зрения? Оказывается, потому, что Легланд не сумел разыскать в пепле мои вещи или хотя бы их следы. И они сказали мне, что даже если я и не продала ценности, то, видимо, договорилась с грабителями, чтобы их украли, а дом сожгли в то время, пока я буду у Бетти, и дальше беседа продолжалась в том же духе. И еще спрашивали, кому я заплатила за такую работу, и еще больше меня разъярили, и, если бы мне попалось что-нибудь под руку, я бы запустила…

– Вам сейчас просто необходимо выпить джина. И без тоника.

– Я сказала им, что они должны узнать, кто это сделал, вместо того чтобы мучить беззащитную женщину… И чем больше я думала о негодяе, который обокрал меня, а потом так подло поджег дом, чтобы замести следы, тем злее я становилась! Но куда больше меня бесили эти болваны, не способные видеть дальше собственного носа!

Я слушал ее гневную исповедь и понимал, что ярость ее, конечно, неподдельная, но она явно старалась распалить себя, не давая возмущению угаснуть. Казалось, что у нее была потребность постоянно пребывать в таком состоянии.

Я спросил:

– Надеюсь, о Маннинге вы им не говорили? Пятна на ее щеках вспыхнули еще ярче.

– Я еще не свихнулась, – язвительно заметила она. – Если бы я сказала, они наверняка взяли бы под сомнение и все остальное.

– В полиции считают, – начал я осторожно, – что преступник больше всего неистовствует тогда, когда его обвиняют в том, чего он действительно не делал.

Какой-то миг мне казалось, что сейчас я сам стану мишенью ее ненависти, она уставилась на меня с гневным видом, но вдруг до нее дошло, и она уловила юмор. Складки возле рта разгладились, взгляд прояснился, и через секунду она улыбнулась.

– Да, дорогой, когда я задумываюсь, мне кажется, что вы правы… – Улыбка постепенно перешла в хихиканье. – Выпьем?

Маленькие извержения продолжались и дальше, пока мы пили джин и обедали, но вулкан уже не изливал лавы, а только тлел.

– А вы совсем не удивились, дорогой, когда я сказала, что полиция думает обо мне, – бросила она небрежно, не сводя с меня глаз. Она ждала.

– Нечто похожее произошло с моим кузеном. Слишком много совпадений. Мне бы хотелось, чтобы вы с ним встретились.

– Но зачем, дорогой?

Я все объяснил. Теперь она переживала не столько за себя, как за Дональда.

– Какой ужас! На фоне его страданий вы, пожалуй, считаете меня страшной эгоисткой!

– Я совсем так не считаю, честное слово, Мейзи. Я думаю, что вы хорошая актриса.

Она взглянула на меня дружелюбно и игриво. На миг я представил, какой она могла быть с Арчи, пока он был жив.

– Есть еще одно дело, дорогой, – сказала она как бы между прочим. – После всех последних событий и того, что было сказано, мы, пожалуй, отложим с картиной. Я уже не хочу сохранять память о руинах. Я хочу помнить дом таким, каким он был. Так вот, может, я дам вам полсотни, да и конец? Как вы думаете?

Глава 5

Мы поехали в Шропшир в «ягуаре» Мейзи, по очереди сидя за рулем. В голосе Дональда, когда мы говорили по телефону, не чувствовалось энтузиазма в связи с известием о моем приезде. Но он был слишком равнодушен ко всему, чтобы возражать.

Когда он открыл нам дверь, я был поражен. Две недели назад я покинул его и уехал домой. За это время он похудел по меньшей мере На пятнадцать фунтов и постарел на десять лет. Кожа у него приобрела какой-то синеватый оттенок, на лице заметно проступили скулы, а волосы припорошило сединой.

Тень прежнего Дональда делала над собой очевидные усилия, чтобы приветливо встретить нас.

– Заходите, – пригласил он. – Я теперь живу в столовой. Вы что-нибудь выпьете?

– Было бы чудесно, дорогой, – сразу же согласилась Мейзи.

Дональд взглянул на нее запавшими глазами и увидел толстую добродушную даму с покрытой лаком прической и в дорогом костюме. Ее внешний вид находился где-то на границе между вульгарностью и изысканностью. Может, изысканности было чуть больше.

Он подал мне знак, чтобы я разлил напитки, словно ему это было не под силу, и пригласил Мейзи сесть. В столовой произошла перестановка – сюда перенесли большой ковер, кресло из солярия и пару столиков из спален. Мы все уселись возле одного из них. Я хотел записать ответы на свои вопросы. Дональд равнодушным взглядом проследил, как я достал ручку и записную книжку.

– Дон, – обратился я к нему, – послушай, что нам расскажет Мейзи.

– Ладно.

Мейзи обошлась без лишних слов. А когда она рассказала о том, как покупала в Австралии Маннинга, Дональд даже поднял голову и перевел на меня взгляд, в котором впервые мелькнул интерес. Мейзи замолчала, а в комнате на какое-то время повисла тишина.

– Итак, – сказал я наконец, – оба вы ездили в Австралию, оба приобрели Маннинга и вскоре после возвращения оба ваших дома были ограблены.

– Удивительное совпадение, – произнес Дональд, но он имел в виду только совпадение, и ничего больше. – И вы приехали из такой дали только для того, чтобы рассказать о нем?

– Я хотел проведать тебя.

– О, со мной все в порядке. Очень мило с твоей стороны, Чарльз. Все хорошо…

Даже Мейзи, которая совсем не знала Дона, видела, что не все хорошо.

– Где ты купил свою картину, Дон? Ты помнишь адрес?

– Кажется… да, в Мельбурне. В отеле «Хилтон». Напротив крикетной площадки.

Я засомневался. Хотя в отелях действительно часто продают картины местных художников, Маннинг там редкость.

– Нас встретил парень, – добавил он, – занес картину в номер. Из галереи, где мы увидели ее впервые.

– Какой галереи?

Он с трудом вспомнил:

– Изобразительных искусств, кажется.

– Может, название было на корешке чека? Он отрицательно покачал головой.

– Нет. Фирма по продаже вина, с которой я имел дело, заплатила за меня, а я, вернувшись домой, переслал чек в их контору, находящуюся здесь, в Англии.

– Какая именно фирма?

– «Монга Вайнъярдз Пропрайетари лимитед», представительство в Аделаиде и Мельбурне.

Я все записал.

– А что было нарисовано на картине? Опиши ее.

– «Выход на старт», типичный Маннинг, – устало ответил Дональд.

– Моя картина такая же, – проговорила удивленная Мейзи. – Длинный ряд жокеев в яркой форме на фоне потемневшего неба.

– На моей было три лошади, – сказал Дон, – и…

– На моей картине на самом ближнем жокее был пурпурный камзол и зеленая шапочка, – перебила она. – И, может быть, вы подумаете, что я глупая, но это одна из причин, по которой я ее купила: когда-то мы с Арчи мечтали купить лошадь и выставлять ее на скачках, а для жокея выбрали пурпурный и зеленый цвета, если ни у кого еще таких нет.

– Дон?! – обратился я к нему.

– М-м… Трое гнедых идут кентером, вероятно, еще перед забегом… в профиль. Один спереди, двое позади, слегка налагаются друг на друга. На жокеях яркая форма, точно не помню цветов. Белая ограда ипподрома и много слепящего неба…

– Какой размер полотна?

– Не очень большой. – Он задумался. – По рамке – двадцать четыре на восемнадцать.

– А ваша, Мейзи?

– Вроде бы немного меньше, дорогой.

– Послушай, – сказал Дон, – зачем тебе?

– Хочу убедиться, что больше никаких совпадений.

Он посмотрел на меня пустым, ничего не выражающим взглядом.

– Когда мы ехали сюда, – продолжал я, – Мейзи поведала мне обо всем, что касается покупки картины. Не мог бы и ты рассказать, как купил свою? Может быть, ты специально разыскивал Маннинга?

Дональд утомленно провел рукой по лицу. Он явно не желал создавать себе лишние заботы и отвечать на пустые вопросы.

– Пожалуйста, Дон! – попросил я снова.

– Ох… Нет, у меня вообще не было намерения что-нибудь покупать. Мы просто зашли в галерею. Ходили по залам и в одном из них наткнулись на картину Маннинга. Мы долго рассматривали ее и разговорились с женщиной, стоявшей рядом. Она сказала, что неподалеку, в маленькой коммерческой галерее, выставлена на продажу картина кисти Маннинга и ее стоит посмотреть, так она хороша. У нас было свободное время, и мы, конечно, пошли… У Мейзи даже челюсть отвисла.

– Однако же, дорогой, с нами – со мной и моей невесткой – все было точно так же, хотя и не в Мельбурне, а в Сиднейской галерее. У них там висит очаровательная картина «Перед бурей», мы стояли и любовались, и тут подошел какой-то мужчина, присоединился к нам…

– Послушай-ка, Чарльз, надеюсь, ты не пойдешь в полицию? Потому что я… Я не знаю… смогу ли я выдержать новые вопросы…

Тут я заметил, что Дональд совсем измотан, как бывает с больным человеком, которого насмерть заговорили здоровые посетители.

– Нет, не пойду, – сказал я.

– Тогда… какое это все имеет значение?

Тем временем Мейзи допила свой джин и, чересчур весело улыбаясь, спросила:

– Где тут комната для девочек, дорогой? – С этими словами она скрылась в прихожей.