— И еще вы должны будете вложить немало угрозы в тон своего ответа председателю Сибберу. Вы должны убедить членов Жокейского клуба и зрителей, что у вас хватило бы душевных сил для убийства. Не будьте терпеливым и пассивным.

Нэш откинулся в кресле, расслабившись.

— Говард выплюнет свои кишки. От всех ваших новшеств его корчит.

— Я его успокою.

Нэш был одет, как и я, в свободные брюки, рубашку с открытым воротом и толстый широкий свитер. Он взял со стола сценарий, немного полистал его и задал вопрос:

— Насколько отличается полный сценарий от того, который я видел вначале?

— Там больше действия, больше резкости и намного больше неизвестности.

— Но мой персонаж — этот парень — он все-таки не убивал свою жену, правда?

— Не убивал. Но сомнения в этом будут оставаться до самого конца.

Нэш принял философский вид.

— О'Хара уговорил меня пойти на это, — сказал он. — Между проектами у меня было три свободных месяца. Заполните их, сказал он. Чудный маленький фильм о скачках. О'Хара знает — во всем, что касается лошадей, я младенец. Старый скандал из реальной жизни, описанный всемирно известным Говардом, о котором я, конечно, слышал. Престижное кино не кувырок через голову, говорил О'Хара. Режиссер? — спрашиваю я. Он молод, отвечает О'Хара. Вы не работали с ним прежде? Чертовски верно, не работал. Поверьте мне, говорит О'Хара.

— Поверьте мне, — произнес я.

Нэш одарил меня улыбкой, которой гордился бы аллигатор, одной из тех, с какими головорезы в вестернах отскакивают в сторону, уклоняясь от пуль.

— Завтра, — сказал я, — открытие основного сезона Английских Равнинных скачек.

— Знаю.

— В субботу будет Линкольнский заезд.

Нэш кивнул:

— В Донкастере. Где это — Донкастер?

— Семьдесят миль отсюда на север. Меньше часа на вертолете. Хотите попасть туда?

Нэш уставился на меня.

— Вы меня подкупаете!

— Конечно.

— Как насчет страховки?

— Я оговорил это с О'Харой.

— Черт побери! — воскликнул он.

Нэш внезапно вскочил в удивительно хорошем расположении духа и стал ходить вокруг стола.

— В сценарии сказано, — заметил он, — что я стою на коврике. Это и есть коврик — эта штука у открытого конца стола?

— Да. На самом деле это кусок ковра. Исторически было так, что обвиняемый по делу о Ньюмаркетских скачках стоял здесь, на ковре, и отсюда идет фраза «вызвать на ковер».

— Несчастные ублюдки.

Он стоял на ковре и негромко проговаривал текст, повторяя и запоминая слова, делая паузы и подбирая жесты, перенося вес с ноги на ногу словно в ярости, в конце концов вошел во внутреннее пространство стола-подковы и угрожающе наклонился над креслом Сиббера, обвинителя.

— И я ору, — сказал он.

— Да, — согласился я.

Он гневно пробормотал несколько фраз и вернулся на свое прежнее место рядом со мной.

— Что случилось с этими людьми в реальной жизни? — спросил он, садясь. — Говард клянется, что описал истинные события. О'Хара сказал мне, что вы уверены в обратном. Так что же случилось на самом деле? Я вздохнул.

— Говард строил догадки. И вдобавок не рисковал. Для начала: никто из людей, реально участвовавших в тех событиях, не назван в книге настоящим именем. И, честно говоря, я знаю не больше, чем кто-либо другой, потому что скандал произошел в этом городе двадцать шесть лет назад, когда мне было всего четыре года. Тренера, которого вы играете, зовут Джексон Уэллс. Его жена была найдена повешенной в одном из стойл конюшни, и многие думали, что это его рук дело. У жены был любовник. Сестра этой женщины была замужем за членом Жокейского клуба. Но это всем известные факты. Никто никогда не смог доказать, что Джексон Уэллс убил свою жену, и он клялся, что не делал этого.

— Говард сказал, что он все еще жив.

Я кивнул.

— Скандал вынудил его покончить со скачками. Уэллс не смог доказать, что не убивал свою жену, и хотя Жокейский клуб не отнял у него лицензию, люди перестали присылать ему лошадей на обучение. Он продал свою должность и конюшню и купил ферму в Оксфордшире, кажется, и снова женился. Должно быть, ему сейчас около шестидесяти. С его стороны на все происходящее сейчас не последовало никакой реакции, хотя книга Говарда вышла уже больше года назад.

— Значит, он не ворвется сюда, размахивая лассо, и не попытается линчевать меня.

— Верьте в его неведение и невиновность, посоветовал я.

— О, я верю.

— Наш фильм — выдумка, — продолжал я. — Настоящий Джексон Уэллс был обычным тренером со средних размеров конюшней для обучения лошадей, не обладавшим выдающейся индивидуальностью. Он не был человеком высшего круга, как в книге Говарда, и тем более не был тем жестоким, мстительным, властным победителем, каким мы сделаем вас в финале фильма.

— О'Хара обещал неординарную концовку.

— Он ее получит.

— Но в сценарии не говорится, кто убил женщину, только кто не убивал.

Я пояснил:

— Говард не знал правды и не смог напрячь мозги и что-то придумать. Вы читали его книгу?

— Я никогда не читаю книги, по которым пишутся сценарии. Я считаю, это слишком часто мешает и сбивает с толку.

— Отлично, — отозвался я, улыбаясь. — В книге Говарда у вашего персонажа нет романа с сестрой его жены.

— Нет? — Нэш был изумлен. Он провел целый съемочный день, кувыркаясь полуобнаженным в постели с актрисой, игравшей сестру его жены. — Как Говард согласился на такое?

Я ответил:

— Говард также согласился, чтобы Сиббер, муж свояченицы, узнал об этом романе и таким образом получил неопровержимую причину для гонений на вашего героя — собственно, для сцены, которую мы будем завтра играть здесь.

Нэш недоверчиво произнес:

— И ничего этого не было в книге?

Я покачал головой. О'Хара с самого начала нажимал на Говарда, с тем чтобы изменить сюжет, в основном угрожая фразами типа: «Не будет изменений — не будет и кино». И многого достиг. На мою долю остались арьергардные бои, в которых, по счастью, я тоже побеждал. Нэш ошеломленно спросил:

— А настоящий Сиббер тоже еще жив? А сестра жены?

— О ней я ничего не знаю. Настоящий Сиббер умер три года назад или около того. Очевидно, кто-то раскопал эту старую историю о нем, что и дало Говарду идею книги. Но настоящий Сиббер не преследовал Джексона Уэллса так неотступно, как мы показываем в фильме. Настоящий Сиббер не имел большой власти. В реальности это была милая скромная история. Ничего похожего на версию О'Хары.

— Или вашу.

— Или мою.

Нэш пристально, едва ли не с подозрением, посмотрел на меня.

— А что вы еще не сказали мне об изменениях в сценарии?

Он мне нравился. Я мог даже верить ему. Но путем трудных уроков я усвоил, что ничего не стоит разглашать. Побуждениям к доверительности следует противиться. Даже с О'Харой я был сдержан.

«Хитрец, — называл меня О'Хара. — Фокусник».

«Так нужно».

«Не спорю. Но пусть твои фокусы будут удачными».

Фокусники никогда не объясняют своих трюков. Вздох удивления — их лучшая награда.

— Я всегда буду говорить вам, — сказал я Нэшу, — что должен чувствовать ваш герой в каждой конкретной сцене.

Он принял эту увертку. Молча обдумал все в течение целой минуты, решая, следует ли ему требовать подробностей, которые я не хотел раскрывать. Наконец произнес:

— Верить — значит много спрашивать.

Я не стал оспаривать это. После паузы он глубоко вздохнул, словно примиряясь с ситуацией, и я предположил, что он избрал слепую веру как путь к бегству, если все предприятие потерпит неудачу.

Как бы то ни было, он склонился над сценарием, снова пробежал его глазами, потом встал, оставив листы на столе, и повторил всю сцену, тщательно проговаривая слова, сбившись только один раз, делая паузы, жесты, потом шагнув внутрь подковы и наклонившись в гневе над креслом Сиббера.

Затем, без комментариев, он снова прогнал все от начала до конца. Даже без громкого звука эмоции были выражены отчетливо; и в последние шаги к креслу председателя он вложил прямой намек на то, что может быть убийцей, палачом жены, как бы страстно он ни отрицал это.

Я понял: эта беззвучная, сконцентрированная ментальная энергия и была тем, что превращало хорошего актера в кинозвезду.

Я не собирался прогонять всю сцену в один прием, но его исполнение изменило ход моих мыслей. Нэш придал ей ритм и интенсивность, которые нельзя получить, собирая сцену по кускам. Взрыв злорадства Сиббера произойдет потом.

— Спасибо за это, — сказал Нэш, падая в кресло.

— Не за что.

Его улыбка была ироничной.

— Я слышал, что я здесь «маяк».

— Я еду на фалдах вашего фрака.

— Вы? — Нэш иронически усмехнулся.

Мы покинули съемочную площадку. Нэш уехал на своем автомобиле с шофером, а я вернулся в «Бедфорд Лодж» на долгое вечернее заседание с Монкриффом, где мы обсуждали визуальные планы и расположение камер для завтрашней сцены.

Спать я улегся в полночь. В пять утра у моей постели зазвонил телефон.

— Томас? — послышался извиняющийся, дрожащий голос Доротеи.

— Выезжаю, — сказал я.

ГЛАВА 3

Валентин умер.

Когда я приехал в его дом, я не нашел там немой скорби, которой ожидал. Вызывающе яркий автомобиль, не принадлежавший ни доктору, ни священнику, был припаркован у обочины, а во всех окнах дома горел свет.

Я прошел по бетонной дорожке к двери и позвонил.

После долгой паузы дверь открыли, но это была не Доротея. Мужчина, заполнивший дверной проем, был широк, массивен и негостеприимен. Он поглядел на меня сверху вниз с привычным высокомерием и спросил едва ли не оскорбительным тоном:

— Вы доктор?

— Э… нет.

— Тогда что вам нужно так рано?

Чиновник низкого ранга, сделал я вывод, один из тех, кто наслаждается, говоря «нет». В его акценте отдаленно слышался норфолкский и явственно — выговор лондонских пригородов.

— Миссис Паннир попросила меня приехать, — сказал я без вызова. — Она позвонила.

— В этот час? Она не могла звонить.

— Я хочу поговорить с ней, — сказал я.

— Я скажу ей, что кто-то пришел.

За его спиной Доротея вышла в коридор из ванной комнаты и, увидев меня, направилась к нам.

— Томас! Входите, дорогой. — Она жестом пригласила меня войти, несмотря на преграду. — Это мой сын Пол, — объяснила она мне. — Пол, это Томас, друг Валентина, я говорила тебе.

— Как он? — спросил я. — Валентин?