– Похитили? – ее брови насмешливо взлетели. – Вас?

– Можете смеяться сколько угодно, – скорбно сказал я.

Мойра вручила стакан Бинни, а тот едва поблагодарил ее.

Невоспитанный тип, решил я. Выглядит странно, если мужчина позволяет женщине расчищать себе путь в такой толчее, чтобы добыть ему выпивку, а особенно, если это владелица лучшей лошади в его конюшне. Платила, конечно, она.

– Милочка, – обратилась Мойра Лонгерман к Джосси, – вскоре после того, как Ро выиграл Золотой кубок на моем чудесном Гобелене, кто-то украл его прямо с ипподрома. Так ведь? – Она вопрошающе улыбнулась мне, ее голубые глаза светились дружелюбием и любопытством.

– Точно так, – подтвердил я.

Бинни помрачнел еще больше.

– Как лошадь? – задал я вопрос.

Бинни наградил меня тяжелым взглядом и не ответил, но Мойра Лонгерман была преисполнена энтузиазма и жаждала поделиться новостями.

– Я очень хочу, Ро, чтобы отныне именно вы скакали на Гобелене на всех соревнованиях, и, надеюсь, вы согласитесь. Бинни говорит. Гобелен в отличной форме и готов выступать в Аскоте в будущую среду, и я много раз пыталась связаться с вами, чтобы узнать, примите ли вы предложение скакать на нем.

– Я уже пригласил другого жокея, – кисло сказал Бинни.

– Тогда откажитесь от его услуг, дорогой Бинни. – Под внешним добродушием этой оптимистки, похожей на птичку, чувствовалась железная воля, однажды уже обеспечившая мне скачку за Золотой кубок. Мойра, возможно, и уступала Бинни вдвое в физической силе, зато в два раза превосходила его силой ума.

– Может, лучше пусть скачет другой жокей... – начали.

– Нет-нет, – прервала она меня. – Я хочу, чтобы это делали именно вы, Ро. Никто иной меня не устроит. Я так и сказала Бинни, вполне определенно, как только вы выиграли Золотой кубок. Теперь, когда вы вернулись целый и невредимый, на мою лошадь сядете вы, или я сниму ее с соревнований.

– Она с вызовом посмотрела на Бинни, на Джосси и, решительно встряхнув белокурой кудрявой головкой, выжидательно повернулась ко мне. – Итак? Что скажете?

– Э... – выдавил я, что едва ли прояснило мою позицию.

– О, соглашайтесь, – вмешалась Джосси. – Вы должны.

Глаза Бинни из-под насупленных бровей метали молнии. Джосси без тени замешательства стойко выдержала удар.

– Но он выиграл Золотой кубок, – сказала она. – Вы не можете утверждать, что он никуда не годится.

– Именно это он и говорит, дорогая. – Мойра Лонгерман лучезарно улыбнулась. – Не странно ли?

Бинни сердито пробурчал что-то, разборчиво прозвучало лишь одно слово – "любители".

– Я полагаю, Бинни имеет в виду только то, – мило и непринужденно сказала Мойра, – что Ро, как и большинство жокеевлюбителей, всегда изо всех сил стремится выиграть и не поддастся на уговоры не делать этого.

Лицо Бинни побагровело. Джосси с трудом удерживалась от смеха. Мойра обратила на меня ясные голубые глаза, словно не вполне осознавая, что сказала секунду назад, а мои мысли лихорадочно и беспомощно метались в поисках разумного ответа.

– Как большинство жокеев, – нашелся я наконец.

– Очень мило с вашей стороны, Ро, – заметила она. – Вы всех считаете честными людьми.

Я был склонен, как большинство бухгалтеров, считать как раз обратное, но так уж вышло, я никогда особенно не интересовался делами Бинни. Тренировать скакуна, подобного Гобелену, само по себе было достаточно выгодно, чтобы не пытаться мухлевать с его результатами.

Бинни предпочел сделать вид, будто не понял истинного смысла слов Мойры, как бы не замечая пропасти, разверзшейся у него под ногами. Мойра наградила его недобрым Взглядом, развеяв иллюзии относительно своих возможностей столкнуть его туда.

– Дорогой Бинни, – прощебетала она, – я никогда не брошу тренера, который подготовил для меня призера Золотого кубка. Пока он продолжает выводить моих лошадей с прекрасным результатом, а я – выбирать, кто на них скачет.

Джосси кашлянула, нарушив последовавшее молчание, и сказала Бинни с симпатией:

– Надеюсь, вы сделали хорошую ставку в розыгрыше Золотого кубка? Мой отец всегда ставит понемногу на Золотом и Национальном. Просто ужасно, когда выигрываешь и одновременно проигрываешь. Папа говорит, в таких случаях чувствуешь себя ослом.

Если бы она намеревалась посыпать солью кровоточащие раны Бинни, ей, похоже, не удалось бы сделать это лучше. Мойра Лонгерман довольно хихикнула.

– Проказница, – сказала она, похлопав Джосси по руке. – Видишь ли, бедный Бинни так мало верил в успех, что не только не поставил на победу, но, как я слышала, к несчастью, сделал ставку на проигрыш. Какая обида.

Бедняга Бинни! Выиграть Золотой кубок и в итоге раскошелиться.

Искреннее потрясение отразилось на лице Бинни, и я понял, что масштабы осведомленности Мойры явились для него тяжелым ударом.

– Не стоит волноваться, – мягко сказала Мойра. – Что было, то прошло. И если Ро сядет на Гобелена в следующую среду, все будет прекрасно.

Бинни выглядел так, словно не сомневался – все будет далеко не прекрасно. Интересно, Бинни успел уже устроить так, чтобы Гобелен проиграл в среду? Любая лошадь, которая впервые выступает после победы на соревнованиях за Золотой кубок, идет примерно в равных шансах. Многие букмекеры были бы счастливы узнать наверняка, что им не придется выплачивать крупные суммы. Бинни мог подсуетиться и продать желанную информацию, рассудив, что поскольку я исчез, то некому испортить все дело. Бинни ужасно не везло последнее время.

Я подумал, что просто не в состоянии взять выходной в среду. Мне стало не по себе при воспоминании о горах незавершенной работы.

– Ро? – настаивала Мойра.

– Да, – ответил я. – О большем я и не мечтал.

– О, вот и славно! – Ее глаза засияли от удовольствия. – Тогда увидимся в Аскоте. Естественно, Бинни позвонит вам, если планы изменятся.

Бинни помрачнел.

– Расскажите мне все, – потребовала Джосси, когда мы взяли курс на тренерскую трибуну, чтобы посмотреть следующий заезд. – Всю душераздирающую сагу о вашем похищении.

Я коротко рассказал ей, не вдаваясь в подробности.

– Вы имеете в виду, что вас ни с того ни с сего запихнули на корабль и отплыли вместе с вами в Средиземное море?

– Совершенно верно.

– Как забавно.

– Это было довольно неприятно, – мягко пояснил я.

– Надо думать. – Она замолчала. – Вы сказали, что бежали. Как вам это удалось?

– Прыгнул за борт.

Ее губы сочувственно дрогнули. Я сообразил, что с того отчаянного заплыва минуло всего четыре дня. А казалось, будто это происходило в ином мире.

Джосси принадлежала реальному, разумному миру, понятному, хотя и не всегда приятному. Рядом с ней я чувствовал себя намного увереннее, рассудительнее – и в большей безопасности.

– Как насчет обеда на обратном пути? – предложил я.

– У нас две машины, – возразила она.

– Нет причин, которые помешали бы им обеим остановиться в одном месте.

– Справедливо.

Она снова была одета в расклешенный наряд, на сей раз мягкого терракотового оттенка. В ее облике не было ничего приглаженного, нарочитого, но и ничего неопрятного, неряшливого. Серьезная девушка, интересная и любознательная.

– На окраине Оксфорда есть приличный паб, – сказал я. – Я поеду за вами.

Я вовремя переоделся для скачки, взвесился и передал самое легкое из своих седел старшему конюху из Эксвуда, который сопровождал лошадей на скачки: он дожидался у двери.

– Лишний вес? – иронически спросил он.

– Четыре фунта.

Он возвел глаза к небу, что красноречивее слов выразило его мнение: на скачки с препятствиями для новичков тренерам следует приглашать профессиональных жокеев, а не любителей, которые не в состоянии похудеть до десяти стоунов шести фунтов. Я не счел нужным упомянуть, что в день розыгрыша Золотого кубка весил на восемь фунтов больше. Когда я подошел к парадному кругу, они с Джосси ждали, в то время как младший конюх кругами водил достойного Блокнота под моим седлом на попоне с номером. Номер тринадцать. Но кто нынче серьезно относится к суевериям?

– Он малость брыкается, – с удовлетворением проговорил сопровождающий конюх.

– Когда вернетесь домой, – сказала ему Джосси, – пожалуйста, передайте отцу, что на обратном пути я остановлюсь пообедать с Рональдом. Так что пусть не волнуется из-за всяких автомобильных аварий.

– Ладно.

– Папа всегда поднимает шум по пустякам, – пояснила Джосси.

Сопровождающий конюх вновь подарил мне взгляд, не требовавший комментариев: он явно размышлял на тему, собираюсь ли я уложить ее в постель.

Очень многие зрители уже отправились по домам, и с парадного круга был хорошо виден непрерывный поток людей, устремившийся к воротам. Наблюдая за ним, я подумал, что мало найдется на свете вещей, деморализующих больше, чем выступление перед тающей зрительской аудиторией. С другой стороны, если вы запороли скачку, чем меньше народа это видело, тем лучше.

– "Жокеям сесть в седла", объявили полчаса назад, – сказала Джосси.

– Две секунды, – не согласился я. – Я слушал.

Сопровождающий конюх подсадил меня. Блокнот сделал попытку взбрыкнуть.

– Держитесь подальше от неприятностей, – напутствовала Джосси.

– Неприятность подо мной, – отозвался я, чувствуя, что благородное животное опять пытается меня сбросить.

Она бессовестно ухмыльнулась. Блокнот рванул прочь, неровными скачками подобрался к старту боком и заставил всех ждать, пока он проделает цирковой трюк, присев на задние ноги и молотя передними в воздухе. "Брыкается малость", – с горечью вспомнил я. Он сбросит меня раньше, чем поднимется лента, если я зазеваюсь.

Скачка началась, и Блокнот великодушно решил поучаствовать, помчавшись расхлябанным галопом, с которым сопряжена изрядная тряска и толчки из стороны в сторону. То, как он подошел к первому препятствию, ощутимо поколебало доверие к нему наездника, ибо скакун, похоже, собирался перевалить через барьер боком, точно краб.

Я не принял мер предосторожности, твердой рукой удержав Блокнота в арьергарде, ибо искренне надеялся, что всегда успею это сделать; поэтому его манера прыгать через барьер по диагонали собрала богатый урожай проклятий со стороны других жокеев. Бессмысленно говорить "извините" в самом разгаре скачки, особенно если вы – любитель, причем в неважной физической форме, которому следовало бы быть умнее и не позволять сбить себя с толку хорошенькой девушке. Я повернул голову Блокнота прямо, жестоко рванув поводья, – деятели из Общества охраны животных упали бы в обморок. Он отплатил мне, крутанув задом в воздухе и приземлившись одновременно на все четыре ноги, под немыслимым углом к ограде.

Этот маневр вывел его наконец на последнее место. Блокнот попытался исправить положение и понес меня по прямой перед трибунами. Пока мы боролись друг с другом на внешнем круге дистанции в полторы мили, я в полной мере осознал смысл рекомендаций тренера жокею: "Держаться на трассе и держаться подальше от неприятностей". Боже мой!

Меня нисколько не удивило, что Блокнот финишировал последним из двадцати шести участников в Ньюбери. Он стал бы последним из ста двадцати шести, обладай его жокей хоть толикой здравого смысла. Последнее место на Блокноте тоже не гарантировало сохранности, но коли на нем приходилось где-то быть, то держаться последнего места являлось самым разумным. Однако никто не позаботился сообщить об этом лошади.

Скаковая дорожка в Таустере уходит под уклон от трибун, вытягивается в прямую линию на дальнем конце дистанции и завершается изнурительным крутым подъемом перед последней прямой и финишным столбом. Самые медленные в мире победы одерживались здесь в слякотные дни в конце трехмильных скачек.

Но Блокнот помчался с холма на хорошей скорости и неуклюжими рывками, перемахнул через серию самых удаленных барьеров и только начал терять интерес к происходящему, как столкнулся на обратном пути с резким подъемом.

К этому моменту девятнадцать других участников находились далеко впереди нас, как и следовало ожидать. Из-за привычки брать препятствия сбоку в стиле "стой-иди" Блокнот терял в каждом прыжке метры, наверстанные на ровных участках.

Наверное, я слегка расслабился. Он подошел к следующему барьеру совершенно не правильно, проигнорировал мои попытки помочь ему, неистово взбрыкнул посреди прыжка и приземлился, ткнувшись мордой в дерн, и все четыре копыта догоняли морду. Нельзя утверждать, что последнее приземление разительно отличалось от шести предыдущих, просто оно оказалось самым неудачным.

Когда вас катапультируют из седла на скорости приблизительно тридцати миль в час, перед глазами все мелькает, точно в калейдоскопе. Я увидел, как бешено завертелись, слившись в одно целое, разрозненные картинки – небо, деревья, трава, – и втянул голову в плечи, скорее инстинктивно, чем осознанно. Некоторыми частями тела я чувствительно приложился к покрытой дерном земле, а Блокнот лягнул меня в бедро напоследок. Мир перестал кружиться, и полтонны лошадиного веса не обрушились с сокрушительной силой сверху. Жизнь продолжалась.

Я медленно сел, задохнувшись от удара, и увидел зад моего беззаботно удалявшегося подопечного.

Ко мне бежал врач "Скорой помощи" в знакомой черной униформе больницы Сент-Джон. Я испытал прилив паники. Условный рефлекс. У него было доброе лицо – совершенно незнакомый мне человек.

– Все в порядке, приятель? – спросил он.

Я слабо кивнул.

– Вы полетели кувырком вниз готовой.

– М-м, – я расстегнул шлем и стянул его. Заговорить не получалось.

Грудная клетка содрогалась от недостатка воздуха. Он подхватил меня под руку и помог встать сначала на колени, а потом – как только я снова смог дышать нормально – на ноги.

– Кости целы?

Я кивнул.

– Гнутся – не ломаются, – весело изрек он.

– М-м...

Рядом с нами резко притормозил "Лендровер", и ветеринар, сидевший в кабине, сказал, что лошадей, требующих его внимания, нет и потому он готов подбросить Меня к трибунам.

– Вы упали, – заметила Джосси, когда после осмотра врача я покинул травмопункт с заключением "практически здоров" и вновь обретенной способностью глубоко дышать.

– Факт, – улыбнулся я.

Она искоса посмотрела на меня своими огромными глазищами.

– Я думала, все жокеи с болезненной чувствительностью относятся к напоминаниям о своем падении, – заметила она. – Только и слышишь болтовню о том, что обычно падает конь, а наездник всего лишь тонет вместе с кораблем.

– Совершенно верно, – сказал я. – Но Блокнот на самом деле не падал, значит, упали вы, – тон ее был высокомерным и насмешливым.

– Не спорю.