– Тебя? Присмотреть за ними? – удивилась Эмили. – Ты же в этом ничего не смыслишь.

– Он только сказал...

Она пожала плечами и перебила меня:

– Ну, тогда все в порядке, и ты можешь быть спокоен.

Отвернувшись от меня, она пошла к двери, возле которой кто-то из конюхов поставил ведро воды. У Эмили были темные волосы, подстриженные так, что охватывали ее голову, как шапка. Женщины с такой фигурой, как у Эмили, лучше смотрятся в брюках. Мы с ней родились в одном городе и чуть ли не в один и тот же день. И в двадцать три года без колебаний вступили в брак. Она всегда оживленно, с энтузиазмом говорила, что с годами усиливается чувство ответственности и стремление к успеху. Я, влюбленный, восхищался ее неиссякаемой энергией, но эта энергия поглощала и подавляла мою собственную. Даже если бы я до сих пор любил Эмили, то все равно не смог бы смириться с присущей ей привычкой командовать. Мы ссорились бы, если бы я остался с ней, и враждовали бы, если бы я когда-либо попытался вернуться. Для нас лучше всего было сохранять нейтралитет и не соперничать. С тех пор, как я ушел от нее, мы встречались всего четыре раза, но не в Ламборне. И никогда не оставались наедине друг с другом.

Айвэн держал в конюшне у Эмили трех лошадей. Эмили показала мне двух ничем не примечательных гнедых и одну – светлую, яркую гнедую. Это и был Гольден-Мальт. Его броская «внешность» немного встревожила меня. Белые носки на передних ногах и яркое белое пятно под ноздрями – большой плюс для рекламы пива. Но не так-то просто упрятать такую лошадку, чтобы никто ее не нашел.

– Он заявлен на «Золотой кубок короля Альфреда», – с гордостью сказала Эмили, похлопав Гольден-Мальта по лоснящейся шее. – Айвэн хочет выиграть скачки, которые сам же и спонсирует.

– А выиграет?

– Выиграет? – Эмили скривила губы. – Это не просто скачки. Гольден-Мальт будет участвовать в них ради того, чтобы его ценность стала еще выше. Он не может опозорить самого себя. Ставки выше этой – нет.

– Я уверен, он оправдает возлагаемые на него надежды, – рассеянно отозвался я.

– Что у тебя с глазом?

– Кое-кто напал на меня. Она еле удержалась от смеха.

– Хочешь чего-нибудь выпить?

– Хорошая мысль.

Я вошел следом за Эмили в ее дом. Мы прошли кухню, которая была одновременно и жилой комнатой, потом – превосходно обставленный офис и вошли в большую гостиную, где Эмили принимала владельцев лошадей и, как мне показалось, возвращающихся после долгого отсутствия мужей.

– Как раньше – «Кампари»? – спросила она, готовая взять поднос, на котором стояли бутылки и стаканы.

– Все, что угодно.

– Добавить немного льда?

– Не утруждай себя, – сказал я, но она все же вышла на кухню.

Я прошелся по комнате. Ничто здесь за прошедшие годы не изменилось. Все те же обитые клетчатой шерстяной материей диваны и темные дубовые столы. Я остановился перед висевшей на стене картиной. Откуда-то слева налетает порывами ветер, серебристая полоска моря на заднем плане, гонимые ветром, несутся вдаль серые облака. Двое игроков в гольф, упрямо подставляя лица ветру, неутомимо – и неукротимо – тянут за собой тележки с клюшками для игры. А на переднем плане, где длинные, сухие стебли травы вот-вот сорвет и унесет ветром, лежит маленький белый мячик, еще невидимый игрокам.

Я подарил эту картину Эмили как своего рода предложение о перемирии. Это была одна из моих первых картин, написанных в хижине после ухода из Ламборна. В эту минуту во мне с прежней остротой пробудились те чувства, которые я испытывал, когда наносил на холст краску, чувство вины и радость от того, что обрел свободу.

– Один из моих клиентов, – услышал я за спиной у себя голос Эмили, – приезжал несколько дней назад со своим другом, и тот, как увидел эту картину, так с порога и говорит: «Это Александр, я угадал?»

Обернувшись, я увидел, что Эмили принесла из кухни два стакана со льдом и стоит, глядя на картину.

– Там есть твоя роспись, – сказала она. – «Александр» – и только.

Я кивнул:

– Да, я всегда только так расписываюсь, ты знаешь.

– И больше ничего?

– Хватит и этого. Слово «Александр» достаточно длинное.

– Во всяком случае, мой гость сразу узнал автора. Я очень удивилась, но он оказался не то искусствоведом, не то критиком и видел многие твои работы.

– А ты не помнишь его имени? Эмили пожала плечами:

– Нет, не помню. Я сказала ему, что ты всегда рисуешь игру в гольф, а он возразил, что для тебя главное – не просто игра как таковая, а упорство человеческого духа.

«Ого!» – подумал я и снова спросил:

– Как его имя? Постарайся вспомнить.

– Говорю тебе, не помню, забыла начисто. Я же не знала, что скоро увижу тебя, верно? – Она подошла к подносу с бутылками и налила «Кампари» и содовой в стакан со льдом. – Он еще сказал, что из тебя может получиться большой художник. Ты владеешь приемами мастерства и способен дерзать, ну и еще что-то такое в том же духе. Надо же! Дерзать! Какое дерзание нужно, спросила я его, чтобы рисовать игру в гольф? А он сказал, дерзание нужно для успеха в любом деле. И в тренинге лошадей – тоже.

– Прошу тебя, вспомни все-таки его имя.

– Вот привязался! Да не помню я. И не вспомню. Ну, он такой маленький, кругленький. Я сказала ему, что была знакома с тобой лично, а он пустился рассуждать о том, как удались тебе вон те крохотные красные крапинки на стеблях сухой травы – вот здесь, на переднем плане.

– Он сказал тебе, почему?

– Нет. – Эмили наморщила лоб. – Тут, помнится, мой клиент завел со мной разговор о своей лошади.

Она налила в свой стакан джина с тоником, села на диван и движением руки предложила мне сесть рядом с ней. Странное чувство испытываешь, оказавшись гостем там, где когда-то был хозяином. Дом всегда принадлежал Эмили, так как был завещан ей отцом, но когда я жил здесь, у меня было такое ощущение, будто это мой дом.

– Этот искусствовед или кто он там, – сказала Эмили, сделав порядочный глоток джина, – говорил еще, что твои картины в настоящее время слишком красивы, чтобы принимать их всерьез.

У меня эти слова вызвали не более чем улыбку.

– Ты не согласен с ним? – спросила Эмили.

– Нет. В моих картинах хватает уродства. Уродства в прямом смысле слова.

– А я не хочу, чтобы у меня здесь висели уродливые картины. – Видишь ли... В мире искусства надо мной посмеиваются, потому что мои картины находят покупателей. Я умею писать портреты, принимаю заказы, владею техникой живописи – в чьих-то глазах все это непростительный грех.

– Похоже, тебя это не волнует.

– Я пишу то, что мне нравится, и честно зарабатываю свой хлеб. Рембрандта из меня никогда не выйдет, и я берусь за то, что умею делать, и если приношу кому-то радость и удовольствие, что ж – это лучше, чем ничего.

– Когда ты жил здесь, я не слышала от тебя ничего похожего на то, что ты говоришь сейчас.

– Наверное, с тех пор я стал эмоциональней.

– В самом деле, – Эмили встала с дивана и подошла к картине, – с того самого воскресного утра я все время смотрю на траву. Так как же тебе удались эти крохотные красные крапинки на стебельках травы и коричневые пятнышки – на желтых?

– Не приставай. Зачем тебе это?

– Я не пристаю. Честное слово, мне интересно.

У «Кампари» был сладковатый и в то же время горький вкус. Совсем, как у жизни.

– Ну, хорошо, слушай, – сказал я. – Сначала я покрыл весь холст ярко-красной краской.

– Не делай из меня дурочку.

– Да нет же, – заверил я Эмили. – Все так и было. Ярко-красный кадмий по всему холсту. – Я подошел к Эмили, которая стояла возле картины. – Видишь? Вот эти тонкие красные штрихи на серебристой поверхности моря? Тот же самый красный цвет виден и в облаках, и в этих двух фигурах людей. И все остальные краски легли на красный кадмий. Этого можно достигнуть только с помощью акриловых красок. Они сохнут так быстро, что можно накладывать один слой краски на другой почти сразу, а не выжидая по нескольку дней, как это бывает, когда пишешь маслом. Если поспешишь положить один слой масляной краски на другой, они смешаются, и общий тон станет грязноватым, мутным. Взять хотя бы вот эту траву... Сначала я нанес слой умбры. Это темная, желтовато-коричневая краска. А сверху положил на нее смесь желтой и охры и потом провел вот эти полосы, пронизав ими все слои. Для этого я использовал металлический гребешок.

– Что?

– Гребешок. Да, вот эти полосы, похожие на царапины, я нанес его зубцами. Они проникли до слоя красной краски, и смотри что получилось. Как будто ветер пригнул траву к земле. Благодаря этим царапинам выглянули на поверхность красные крапинки и коричневые пятнышки из нижних слоев. А потом я положил совсем тонкий, прозрачный слой пурпурной краски поверх желтой, и получилась рябь. Возникает ощущение, что эти стебельки так и колышутся на ветру.

Эмили молча смотрела на холст, который висел на этой стене уже больше пяти лет, и наконец произнесла:

– Не знала я...

– Чего не знала?

– Почему ты тогда ушел. Потому что не мог писать свои картины, оставаясь здесь.

– Эм... – как-то само собой вырвалось у меня. Так звал я ее, когда мы жили вместе.

– Ты пытался объяснить мне что-то, но я была слишком обижена, чтобы понять тебя. И слишком молода. – Она вздохнула. – И ничего не изменилось, правда?

– В самом деле, ничего.

Эмили весело, без тени огорчения улыбнулась:– Для брака, который длился всего четыре месяца, наш был не так уж плох.

Я почувствовал большое облегчение. Я не хотел снова приезжать в Ламборн, избегал этого, сознавая свою вину и не желая будить в душе Эмили недобрые чувства, которых она в действительности ко мне не испытывала. Для меня стало привычно гнать от себя прочь воспоминание о ее полных недоумения глазах.

То, что она сказала мне тогда, прозвучало жестко: «Ну и ладно. Уходи. Хочешь жить на горе, так и живи там, отшельник!» И напоследок добавила: «Если тебе твои краски дороже, чем я».

Теперь, когда прошло больше пяти лет и боль от обиды притупилась, я услыхал из уст Эмили:

– Я ведь тоже не могла бы отказаться от работы со скаковыми лошадьми – ни за что на свете!

– Знаю, Эм, – ответил я ей.

– А ты не можешь отказаться от своей живописи.

– Нет.

– Такие уж мы оба. А теперь между нами все о'кей, правда?

– Ты великодушна, Эм. Она улыбнулась:

– Все, хватит о высоких материях. Ты не голоден?

Она быстро приготовила яичницу с грибами, и мы поужинали за кухонным столом. Эмили по-прежнему любила мороженое. Сегодня вечером на десерт было сливочное с клубникой.

– Ты хочешь развестись? – спросила она. – За тем и приехал сюда?

Меня это удивило.

– Нет, – ответил я. – Даже не думал об этом. А ты? – Можешь получить развод в любое время,

когда тебе угодно.

– А ты этого хочешь?

– Вообще-то, – спокойно сказала она, – я нахожу весьма полезным выступать иногда в роли замужней женщины, даже если на самом деле муж поблизости от меня нигде не околачивается. – Эмили облизнула ложечку, которой ела мороженое. – Я привыкла жить своим умом и давно не хочу быть приложением к мужу, если уж говорить начистоту.

Сложив тарелки в посудомоечную машину, она сказала:

– Но если не за разводом, то чего же ради ты приехал?

– Из-за лошадей Айвэна.

– Неправда. Ты бы мог расспросить о них по телефону.

Я хорошо знал безупречную честность Эмили. Она даже избавилась от некоторых клиентов, доставшихся ей в наследство от отца, потому что эти люди уговаривали ее заставить жокеев нарочно не выигрывать своих заездов. Это разные вещи, считала Эмили, выпускать молодую лошадь в легкий заезд, чтобы приучить ее скакать наперегонки с другими лошадьми, и пытаться обмануть любителей и знатоков конного спорта, умышленно придерживая фаворита, чтобы в следующий раз он скакал с более слабыми соперниками. «Мои лошади выходят на круг, чтобы побеждать», – решительно заявляла Эмили, и мир знатоков и любителей конного спорта ничтоже сумняшеся доверял ей.

Вот почему я поступил совершенно правильно, когда прямо сказал Эмили:

– Айвэн хочет, чтобы я спрятал Гольден-Мальта в каком-нибудь безопасном месте. – Ради Бога, о чем ты говоришь? Хочешь кофе? – спросила Эмили.

Она заварила кофе в новой кофеварке. При мне такой здесь не было.

Я рассказал Эмили о затруднительном финансовом положении пивоваренного завода.

– Пивоваренный завод, – резким тоном сказала Эмили, – задолжал мне за четыре месяца тренинга Гольден-Мальта. Я написала об этом лично сэру Айвэну незадолго до его сердечного приступа. Я не жадная, но от своих денег не откажусь.

– Ты получишь их, – пообещал я. – Но он хочет, чтобы я забрал отсюда Гольден-Мальта, а то его могут преждевременно продать в счет долгов пивоваренного завода.

Эмили нахмурилась:

– Я не могу позволить тебе забрать Гольден-Мальта.

– Ну... в общем, можешь.

Я нагнулся, достал из-под стола папку, которую привез с собой и вручил Эмили одну из заверенных копий документа о передаче мне полномочий доверенного лица сэра Айвэна. Я объяснил, что имею право действовать по своему усмотрению, чтобы сохранить собственность Айвэна, которая так или иначе включает в себя и Гольден-Мальта.

Эмили внимательно и даже как-то торжественно прочла документ от начала и до конца, а потом сказала:

– Так, хорошо, что ты намерен делать?

– Выеду отсюда верхом на Гольден-Мальте завтра утром, когда в городе и в его окрестностях будет полным-полно лошадей, движущихся в самых разных направлениях.