– Можешь остаться у нас с Флорой.

– Джед, скажи, ты не замечал, что люди склонны восстанавливать свои разрушенные землетрясением или ураганом жилища на прежнем месте, и святой Эндрю покровительствует этому? – Будет лучше, если ты не последуешь их примеру.

– Что поделаешь? Назови это, если хочешь, слепой верой, – сказал я.

– Или упрямством.

– Верно! – Я не мог не улыбнуться. – Однако не волнуйся. На этот раз я слегка напугаю взломщиков.

– У тебя нет электричества.

– Зато есть консервные банки на веревках, а внутри банок – камни.

Джед сокрушенно покачал головой:

– Ты сумасшедший.

– Говорят.

Он уступил и не стал настаивать на своем.

– Тебя ждут в полиции, – сказал он. – Спроси там детектива Беррика. Он выезжал со мной на место и своими глазами видел все, что они там натворили.

– Ладно.

– Будь осторожен, Ал, прошу тебя. Будь осторожен.

– Буду, – сказал я.

Мы выехали вместе, но у ворот владений дяди Роберта я расстался с Джедом. Оттуда я поехал в сторону моей хижины, лишь раз ненадолго остановившись, чтобы расплатиться дубликатом чека за хранение принадлежностей для игры в гольф, и выгрузил их в шкафчик, что мог бы сделать и лучше, если бы раньше мне чаще приходилось делать это.

Новые ключи от моей хижины открыли мне путь в тот же кавардак, который я покинул шесть дней назад.

Единственным утешением мне служило то, что больше здесь ничего не двигали и не повредили. Вздохнув, я извлек из беспорядка не использованный до сих пор пластиковый мешок для мусора и вместо того, чтобы слегка загрузить его, как обычно, салфетками для протирания кистей, насыпал в него груду покореженных тюбиков и всякую мелочь, тоже в основном обломки и осколки.

По– прежнему моросил дождь. Мой матрац и постельные принадлежности были влажны и пропитаны запахом воды, в которой я промывал кисти. Отвратительно пахло и мое кресло.

Ублюдки!

В дождливые дни я привык ставить машину под крышу гаража. Вот и сегодня я как приехал, так сразу и поставил «Лендровер» туда, но потом снова вывел его из гаража и постепенно, шаг за шагом укладывал свое пострадавшее имущество в сухом месте, тщательно выискивая все, что могло оказаться не моим, а остаться после взломщиков – что-то такое, что они могли бы здесь потерять или забыть. Когда я закончил эту работу, все, что осталось в моей комнате, так это кровать с голой металлической сеткой, комод с выдвижными ящиками (пустой), полка спасенных книг, сковородка с кое-какими кухонными принадлежностями и один мольберт (еще два были сломаны). Я вымыл пол и собрал рассыпанные кофе, сахар и весь прочий мусор в совок. После этого мне оставалось лишь уныло взирать на дюжины пересекающихся между собой отпечатков, оставленных башмаками, растоптавшими мои тюбики с красками. Это были отпечатки обуви, миллионы пар которой продаются по всей Британии. Увы, эти следы не помогли бы опознать тех, кто носит такую обувь.

Как ни тщательно искал я какую-нибудь чужую вещь, все, что удалось мне найти, оказалось не полезной для следствия записной книжкой с адресами и номером телефона боксерского клуба, а всего лишь очками в пластмассовой оправе.

Я надел их, и все расплылось у меня перед глазами. Это были очки для дали, показавшиеся мне сильными.

На одной из заушин я разглядел цифру – 2.

Эти очки, подумал я, нечто вроде вспомогательного средства, используемого, чтобы ввести в заблуждение тех, кто видит тебя то здесь, то там. Именно такого рода очки видел я на моих взломщиках. Маскировка. Театральный реквизит. Я завернул очки в кусок фольги, оторвав его от ролика, который иногда использовал для быстрой замены палитры. С палитры пришлось бы соскребать старую засохшую краску, а фольгу можно было просто скомкать и выбросить. Некоторых художников бедность вынуждает использовать таким образом старые телефонные справочники.

Я перенес из «Лендровера» в хижину сумки и коробки с вещами и разместил их, не открывая, на голой сетке кровати. Потом я запер дверь и некоторое время сидел в «Лендровере», обдумывая свои дальнейшие действия, и наконец поехал на поиски сержанта Беррика.

Сержанту Беррику с лихвой хватило пяти минут, чтобы сообщить мне, что он испытывает непримиримую неприязнь к торговцам наркотиками, проституткам, англичанам, футбольной команде «Селтик», консервативной партии, ко всем образованным маменькиным сынкам старше семнадцати лет, ко всем этим зазнайкам офицерам и начальникам, бумажной волоките, а также к предписаниям, запрещающим ему выколачивать показания из подозреваемых, и особенно – к длинноволосым бродягам, которые живут в горах и корчат из себя невесть что, а сами кормятся подачками от титулованных особ, хотя все эти титулы пора бы давно уже отменить и упразднить. За этим сердитым ворчанием в действительности скрывалось добродушие истинного шотландца с обостренным чувством справедливости.

Худощавый, подошедший, вероятно, к сорокалетнему рубежу, он достиг и того рубежа, за которым следовало присвоение ему офицерского звания и превращение в одного из тех начальников, коих он презирал. Со мной он держался подчеркнуто (пожалуй, даже жирной линией) корректно и сразу же предупредил меня, – чтобы я не рассчитывал на то, что получу свои вещи обратно.

– Я был бы удивлен, если бы вам повезло и вы нашли бы украденные у меня картины, – сказал я ему на это.

– Что за картины? – Он уставился в список похищенных у меня вещей. – Ах да! Вот они. Четыре картины с изображением сцен игры в гольф. – Он поднял на меня глаза. – У вас там все было вымазано краской.

– Да.

– Вы сами написали эти картины?

– Да.

– Существует какой-нибудь способ распознать их?

– В верхнем левом углу на них есть наклейки, – сказал я. – Копирайт. На этих наклейках мое имя – Александр, и дата нынешнего года.

– Наклейки можно сорвать, – сказал сержант Беррик.

– Эти нельзя. Они намертво приклеены к холсту.

Он вытаращил на меня удивленные глаза, в которых нетрудно было прочесть «Не морочьте мне голову», однако ввел полученную информацию в компьютер.

– Наклейки «копирайт» на тыльной стороне, – громко произнес он, отпечатывая слова, и пожал плечами. – Никогда не знаешь, чего от вас ждать.

– Спасибо, – сказал я.

– Можно укрепить другую наклейку поверх первой.

– Можно, – согласился я, – но при этом надо знать, что мое имя отпечатано чернилами, которые проявятся в рентгеновских лучах.

Опять взгляд сержанта Беррика сделался удивленным:

– Хитро придумано.

– Такова жизнь, – сказал я и, сам того не ожидая, зачем-то улыбнулся ему.

– Посмотрим, что тут можно будет сделать, – пообещал он.

– Если отыщете мои картины, я напишу ваш портрет.

Он разложил на своем письменном столе рисунки, которые я сделал на вокзале в Далвинне, – портреты четверых ублюдков. Несколько ироническое и задиристое отношение сержанта Беррика ко мне изменилось. Я заметил на его лице неподдельный интерес.

– Напишите портрет моей жены, – сказал он.

– Согласен.

* * *

Неподалеку от полицейского участка находился магазин, который само небо послало туристам. Там я купил спальный мешок и прочие предметы первой необходимости, без которых жизнь в моей разоренной хижине была бы невозможна, а потом сделал порядочный крюк в сторону почты – узнать, нет ли для меня писем, пришедших за минувшую неделю, и запастись, как всегда, продовольствием и новым газовым баллоном.

– Не желаете ли воспользоваться моим телефоном, мистер Кинлох? – вежливо спросил меня старина Дональд из магазина напротив. – Тот, что снаружи, кажется, опять неисправен.

Я мог бы биться об заклад, что так оно и будет, но, к удовольствию старого плута, один раз все-таки позвонил: в мастерскую, где находилась в починке моя волынка. Спросил, могут ли прислать ее либо на дом Джеду Парлэйну, либо в магазин Дональда Камерона.

Старый Дональд буквально вырвал у меня трубку из рук и сказал, что сам приедет в Инвернесс в среду и лично заберет для меня волынку. Так и договорились. Дональд положил трубку и посмотрел на меня, лучась надеждой.

– Сколько я вам должен? – спросил я, отклонил названную Дональдом сумму и выторговал у него уступку. Сошлись мы на цене, равной минимальной сумме, за которую можно было бы выкупить короля.

– Всегда к вашим услугам, мистер Кинлох. Всю обратную дорогу я ехал под дождем. Сидя в сравнительно комфортабельном «Лендровере», остановленном у самой двери хижины, я включил мобильный телефон. Прием был скверный, но все же терпимый.

В Рединге конторы еще работали. В начале разговора с Тобиасом Толлрайтом я буквально дрожал от волнения, но его уверенный тон успокоил меня.

– Миссис Морден хочет поговорить с тобой. Она организовала встречу кредиторов. По крайней мере они согласились на это.

– Это хорошо?

– Обнадеживающе. – Тоб...

– Что еще?

– Юнг и Аттли. Тобиас расхохотался:

– Он гений, ты еще в этом убедишься. Я не стал бы рекомендовать кого-то ему или его – кому-то, но вы оба в чем-то схожи. Оба мыслите, как бы это сказать... окольными путями, что ли. Вместе у вас хорошо получится. Дай ему шанс.

– Он сказал тебе, что я нанял его?

– Хм... – отозвался Тобиас.

Его растерянность всколыхнула ужасные сомнения в моей душе.

– И, конечно, он не сказал тебе, о чем я просил его? – продолжал я.

– Э-э-э...

– Такого умения держать язык за зубами я не ожидал.

– Дай ему шанс, Ал, – снова беспечным тоном сказал Тобиас.

Все равно уже поздно, подумал я, не стоит ничего менять. Настроение у меня испортилось.

Потом я позвонил Маргарет Морден. В трубке зазвучал ее бодрый голос, четко произносящий слова:

– Я все расставила по своим местам. Кредиторы в шоке. Норман Кворн действительно ловко сработал. Но я уговорила банк и налоговую инспекцию не спешить. Мы предполагаем снова встретиться в среду, после того как они обсудят дело со своими головными учреждениями. Хорошо уже то, что завод пока что работает и сбывает свою продукцию, получая доход, и пока там действует Десмонд Финч и нынешний главный технолог, завод остается на плаву. – Вы... вы говорили с кредиторами насчет скачек?

– Они поняли, что вы имеете в виду, и обсудят этот вопрос в среду.

– Значит, надежда есть?

– Но они хотят, чтобы сэр Айвэн вернулся к своим делам.

– Я тоже хочу этого, – вырвалось у меня.

– А пока что, однако, вы имеете право ставить свою подпись вместо него. Он непреклонен в том, что делать это можете только вы и никто другой.

– Даже его дочь?

– Я задавала ему тот же самый вопрос. Александр – и никто другой, таково решение сэра Айвэна.

– В таком случае я сделаю все, чего вы захотите от меня, и... Маргарет...

– Да?

– Как вы сегодня одеты?

Наверное, она от удивления открыла рот и не знала, что сказать. Потом засмеялась:

– Кофе со сливками.

– Мягкие, приятные тона?

– Действующие на подсознание. В среду – неяркий, практичный темно-синий костюм. Деловито, но не слишком.

– Дай Бог, чтобы это помогло.

– В самом деле... – В ее голосе появилась неуверенность. – В этом есть что-то странное...

– В чем?

– В счетах пивоваренного завода. Вот оно что!

– Что именно там странного? – спросил я.

– Не знаю. Не могу точно сказать. Как будто ощущаешь какой-то запах, но не можешь определить, что это. – Вы пугаете меня, – сказал я.

– Не волнуйтесь. Возможно, все гораздо проще, чем кажется.

– Я верю вашему чутью. Она вздохнула:

– Тобиас Толлрайт представил данные аудиторской проверки. На него можно положиться. Если бы что-то было не так, он заметил бы это.

– Не спугните кредиторов, – взмолился я.

– Их интересует только будущее – возврат их денег. То, что тревожит меня, – она перешла на полушепот, – в прошлом. Теперь я буду думать об этом перед тем, как заснуть, удачные решения часто приходят в голову ночью, во сне.

Я пожелал ей плодотворных сновидений и, сидя в своей заливаемой дождевыми струями машине, понял, как мало у меня знаний, чтобы ответить на те вопросы, которые встают один за другим. Приходится во многом, слишком во многом полагаться на Тобиаса Толлрайта, Маргарет Морден и Юнга (Аттли).