Последние послеполуденные часы, оставшиеся до наступления вечера, я провел, делая покупки в магазинах. Меня сопровождала мать, платившая за все по кредитной карточке и давно уже смирившаяся с моими расходами.

– По-моему, ты не застраховался на случай кражи твоей зимней одежды, подъемного механизма и красок, – сказала она.

Я покосился на ее профиль, стараясь сдержать улыбку.

Мать вздохнула.

– Я застраховал свой джип, – сказал я.

– И то хорошо.

Вернувшись в дом в Кресчент-парке, я переоделся. Галифе, жакет на подкладке, шлем и защитные очки я должен был вернуть Эмили, как только представится возможность. Айвэну я сказал (предварительно созвонившись с Маргарет Морден), что кредиторы пивоваренного завода оказались сговорчивы и согласились встретиться в понедельник.

– Почему бы тебе не остаться здесь? – спросил меня Айвэн не без раздражения. – Твоя мать была бы очень довольна.

Я не рассказал ему о нападении на меня и об ограблении моей хижины, чтобы не причинять ненужных волнений, а он не допытывался, где и как я схлопотал синяк под глазом. Я нашел такое объяснение необходимости моего отъезда, которое могло бы удовлетворить Айвэна.

– Сам хочет, чтобы я приехал к нему... и вообще... надо как-то решить вопрос с кубком.

Айвэна это устроило. Он кивнул, соглашаясь со мной:

– Спрячь его понадежней. Потом мы втроем обедали. Эдна опять оказалась на высоте. После обеда я пожал Айвэну руку, обнял мать, нагрузился своими сумками и коробками, добрался до вокзала, сел в поезд «Роил Хайлэндер» и проспал всю дорогу до самой Шотландии.

* * *

Даже воздух в Далвинни был не такой, как в Лондоне. Это был воздух родного дома, прохладный, свежий, стекающий с гор.

Джед Парлэйн расхаживал взад и вперед по перрону, чтобы согреться, и дул на свои озябшие пальцы. Он помог мне перетащить поклажу в свой автомобиль, сказал, что рад меня видеть, и спросил, как я себя чувствую.

– Отлично, – сказал я, – как огурчик.

– О твоей хижине этого, к сожалению, не скажешь.

– Ты был там? – спросил я, стараясь не выдатьсвоего беспокойства.

– Не волнуйся, был и поставил там новый замок. Все, что оставалось в доме, когда ты уехал, до сих пор на месте. Роберт просил меня каждый день наведываться туда и проверять, как да что. Никто вокруг ничего не вынюхивал, за это я могу поручиться. Ну, конечно, полиция хотела бы расспросить тебя лично кое о чем, сам понимаешь.

Понятно. Как-нибудь при случае...

Джед отвез меня, однако, не в хижину, а прямиком в замок Кинлохов, пред светлые очи Самого.

Этот замок совсем не походил на сказочно-прекрасные белоснежные сооружения с легкими шпилями башен из мультиков Диснея. Как все старинные шотландские замки, он представлял собой скорее тяжеловесную глыбу, предназначенную для защиты от неприятеля и от непогоды. Он был сложен из массивных, грубых серых камней, а его узкие, как щели, окна служили когда-то бойницами для лучников. Занимая господствующую высоту над раскинувшейся у его подножия долиной, замок казался суровым, негостеприимным и грозным даже в солнечные дни и производил удручающее впечатление в ненастную погоду.

В этом замке вырос мой покойный отец, и я, будучи внуком старого графа, в детстве часто играл там. Но времена изменились. Замок давно уже не принадлежал роду Кинлохов, а стал собственностью Шотландии. Теперь его использовали для привлечения туристов. Этим занималась одна из организаций, охраняющих памятники старины и культуры. Сам, осуществивший передачу замка государству, заявил, что ремонт крыши и счета за отопление непосильны даже для казны Кинлохов, и совершил сделку, переселившись в не очень большой, уютный флигель, где раньше одно крыло занимала кухня, а другое – жилые помещения для многочисленной челяди.

При случае Сам мог надеть исторический наряд шотландца и как радушный хозяин принять монарха в огромной трапезной замка. Однажды после такого важного вечера – лет шесть тому назад – предприимчивая шайка воров, нарядившихся в лакейские ливреи, похитила и унесла из замка прекрасный позолоченный обеденный сервиз восемнадцатого века на пятьдесят персон. С тех пор об этом сервизе не было ни слуху ни духу. Он исчез бесследно.

Не прошло и года, как еще один вор (или сколько их там было) утащил из замка несколько гобеленов, висевших на стенах для украшения. Тогда-то Сам и задумался над тем, как сохранить в безопасности самое известное и драгоценное из многочисленных сокровищ Кинлохов: инкрустированную драгоценными камнями золотую рукоять церемониальной шпаги принца Карла-Эдуарда Стюарта, Прекрасного Чарли.

Это означало, конечно же, что рукоять надо изъять из ящика, который был выставлен напоказ, и вместо настоящей положить туда подделку, чтобы ввести воров в заблуждение. С тех пор как Роберт перенес подлинную рукоять в безопасное место, он вежливо отказывался сообщить администрации замка, где искать ее. Рукоять принадлежит ему, утверждал Сам, так как принц Карл-Эдуард лично вручил ее предку нынешнего графа Кинлоха. Следовательно, эта реликвия досталась ему как наследнику рода по мужской линии.

Но ведь и замок когда-то принадлежал графу Кинлоху, а теперь принадлежит государству, возражала администрация. Стало быть, и рукоять теперь достояние нации.

Нет, парировал возражения администрации Сам. Документы о передаче замка государству не распространяются на личную собственность. Таким образом, передача государству рукояти церемониальной шпаги принца Карла-Эдуарда Стюарта не имела места.

Этот вопрос вызвал жаркие дебаты в газетах и на телевидении: становился ли когда-либо подарок, сделанный тому или иному конкретному лицу, общей собственностью

Больше того, подчеркивал Сам, эта рукоять была подарена его предку в благодарность за гостеприимство, а также за лошадей и провиант, предоставленные принцу. Это было надежно засвидетельствовано в истории. Принц Карл-Эдуард во время своего долгого отступления на север (после почти успешной кампании, которую он вел с целью завоевания английской короны) остановился в замке Кинлохов, где провел двое суток. Здесь ему оказали поддержку и обеспечили провиантом, а свите принца подарили новых лошадей. За это Чарли вручил тогдашнему графу Кинлоху рукоять своей церемониальной шпаги, лезвие которой тогда уже было случайно сломано и стало укороченным.

Эту шпагу никогда не использовали в сражениях, да она и не предназначалась для них. Она была слишком тяжела, щедро украшена и служила символом власти и богатства. Принц, мечты которого пострадали еще сильнее, чем лезвие шпаги, расстался с ней и продолжил свое отступление в направлении Инвернесса, где потом его армия потерпела последнее сокрушительное поражение под Куллоденом.

Неутомимый в своем бегстве, принц удачно пересек Шотландию и целый и невредимый вернулся во Францию. Графа же Кинлоха, не столь удачливого, англичане обезглавили за его преданность принцу (как и беднягу старого лорда Ловата), но великолепная рукоять церемониальной шпаги перешла от него к сыну, а тот оставил ее своему сыну – и так из поколения в поколение. Эта реликвия стала известна под названием «Честь Кинлохов», и Сам, нынешний граф, хоть и лишился замка, в конце концов выиграл дело в суде. Суд вынес решение (до сих пор оспариваемое), что рукоять шпаги, по крайней мере, пока жив граф Роберт Кинлох, принадлежит ему.

Но и после того, как Сам «спрятал» рукоять, замок продолжали грабить. Похитили произведения искусства горных шотландцев: щиты, палаши, броши. Сам, находившийся во время последнего взлома в своей лондонской резиденции, отпускал саркастические замечания в адрес бюрократов, называя их никчемными стражами сокровищ. Ситуация обострялась. Посрамленная администрация замка с удвоенным рвением принялась искать рукоять шпаги, дабы доказать, что Сам охраняет сокровища ничуть не лучше бюрократов.

Под видом замены электропроводки и реставрации замка, включая и крыло дома, в котором жил Сам, там прозондировали каждый камень – дюйм за дюймом – в неукротимом стремлении обнаружить тайник. Но все, что удалось чиновникам выжать из Роберта, – это лишь обещание, что «Честь Кинлохов» не останется его собственностью.

Джед высадил меня у редко запиравшейся двери того крыла дома, которое занимал Сам. Я вошел и обнаружил своего дядюшку в столовой. Одетый, несмотря на ранний час, в твидовый костюм, он стоял возле буфета и наливал из кофейника кофе в свою чашку.

Как и всегда, когда мы встречались по прошествии более или менее длительного времени, дядя Роберт приветствовал меня по этикету.

– Александр!

На что я ответил с легким налетом старомодной церемонности:

– Милорд.

Он кивнул, еле заметно улыбнувшись, и жестом пригласил меня выпить с ним кофе.

– Позавтракаешь?

– Спасибо.

Сам поставил свою чашку на стол и принялся за гренки. Стол был накрыт на две персоны, и дядя взмахом руки предложил мне занять свободное место.

– Я ждал тебя, – сказал он. – Твоя тетка пока в Лондоне. Я сел и тоже стал есть гренки, а Сам спросил меня, хорошо ли я доехал.

– Всю дорогу проспал, – сказал я.

– Отлично, – сказал Сам.

Дядя Роберт был очень высокого роста – по меньшей мере на четыре дюйма выше меня, – широк в плечах и впечатлял своими габаритами, не будучи полным. К шестидесяти пяти годам он начал седеть и седел быстро. Его лицо казалось внушительным: крупный нос, тяжелый подбородок, зоркие глаза. В движениях дядя был неуклюж, а в своих суждениях основателен и тверд, как дуб. Если это правда, что он сказал Айвэну, будто готов доверить мне свою жизнь, то верно было и то, что я доверил бы ему свою, хотя, подобно большинству добрых людей, дядя был слишком доверчив. Так что мне пришлось бы рисковать, полагаясь на его абсолютное молчание, а то, что проговориться дядя мог невзначай, без всякого дурного умысла, не уменьшало риска.

Намазывая на хлеб мармелад, Сам начал:

– Джед рассказал мне, что случилось с тобой возле хижины.

– Не стоит об этом.

Но дядя выразил желание, чтобы я поведал ему обо всем случившемся – и как можно подробнее. Пришлось подчиниться, хотя говорить об этом мне совсем не хотелось. Я сообщил дяде и о том, что Айвэн сделал меня своим доверенным лицом, и о предпринятых мною в Рединге усилиях.

Слушая меня, Сам выпил три чашки кофе. При этом он машинально поглощал один ломтик поджаренного хлеба за другим.

Улучив момент, я с деланным равнодушием спросил его:– Так «Золотой кубок короля Альфреда» у вас? Он здесь?

– Я сказал Айвэну, что ты умеешь как следует прятать вещи, – задумчиво сказал дядя Роберт

– Хм. – Я выдержал паузу. – Вероятно, кто-то услышал вас.

– Что ты, Ал!

– Я думаю, те четверо искали у меня в хижине кубок, а не рукоять шпаги, – сказал я. – И еще я думаю, что им не объяснили точно, что именно они должны найти. Они все спрашивали: «Где это?», но что за «это», так и не сказали. Тогда-то я решил, что они пришли за рукоятью, потому что еще не знал, что Айвэн отдал вам кубок, но, возможно, они просто хотели получить от меня что-то такое, что я особенно ценю. Теперь я уверен, во всяком случае, что «это» был кубок.

– Джед говорит, они крепко избили тебя, – озабоченно произнес дядя Роберт.

– Тогда был вторник. Сегодня суббота, и я уже в полном порядке. Так что ни о чем таком не беспокойтесь.

– Это моя вина?

– Нет – финансового директора. Он виноват в том, что сбежал, прихватив денежки пивоваренного завода.

– А я – в том, что предложил Айвэну обратиться к тебе.

– Это уже в прошлом.

– Однако я должен решить, что делать с этим проклятым куском золота, – не сразу сказал дядя Роберт.

Я не спешил с радостью соглашаться припрятывать кубок.

Дядя оценил мое молчание и грустно покачал головой.w

– Пожалуй, мне не следует ни о чем просить тебя, – сказал я.

«В следующий раз ты у нас завизжишь»... Следующего раза быть не должно.

– Пэтси сказала кое-кому, что кубок уже у меня. Она утверждает, что я выкрал его с пивоваренного завода.

– Но это же чушь!

– А люди верят ей.

– Ты ведь никогда не бывал на заводе. Во всяком случае, уже несколько лет.

– Несколько лет, – согласился я.

– Одно я знаю твердо, – сказал дядя Роберт, – кубок унес с завода сам Айвэн, за день до сердечного приступа. Он говорил мне, что чувствует себя скверно, что очень огорчен и угнетен. Его фирма аудиторов – как его там звать-то, этого малого... Толлрайт, кажется, – предупреждала его, что он на грани потери всего своего состояния. Но ты знаешь Айвэна... Он боялся и за своих работников, что они потеряют работу, и за себя, что потеряет лицо и лишится доверия. Он очень серьезно относится к своему титулу и к членству в Жокейском Клубе... Он не вынесет, если вся его жизнь завершится такой неудачей.

– Но он в этом не виноват.

– Он назначил Нормана Кворна финансовым директором и теперь не верит своим собственным суждениям о людях. Айвэн взваливает слишком много вины и ответственности на свои собственные плечи.

– Да.

– Видя перед собой призрак банкротства и позора, он просто решил сохранить хотя бы кубок. Тоска и огорчение надломили его, он сам так сказал. Тоска и огорчения. Бедный Айвэн.

– Он унес кубок в Кресчент-парк? – спросил я. – И вы оттуда забрали его?

Дядя Роберт усмехнулся:

– Айвэн сказал, что боится, как бы кубок не стал в Кресченте таким же доступным, как и на пивоваренном заводе. Его заботило, чтобы кубок не был включен в имущество несостоятельного должника и чтобы не оставалось никаких следов в бумагах, чего-то вроде зафиксированного хранения в подвале банка, ну он и оставил кубок... Ты, конечно, будешь смеяться... Он оставил эту ценность в картонной коробке в гардеробе своего клуба под надзором швейцара.

– Черт побери!

– Я забрал эту коробку с кубком оттуда. Спасибо швейцару. Потом я привез кубок сюда. Мы ехали вдвоем с Джеймсом, как обычно, ты знаешь. Семья, конечно, всполошилась.

Джеймсом звали старшего сына дяди Роберта, его наследника.

– Я не сказал Джеймсу, что мы везем. – Сам внимательно наблюдал за мной, ожидая, что я скажу на это. Я не сказал ничего. – Джеймс не понимает, что значит слово «тайна».

Джеймс, добродушный малый, любил поболтать. Жизнь казалась моему кузену скорее всего веселой шуткой. У него были миловидная жена и трое весьма необузданных детишек.

– Сейчас они все на яхте, – объяснил мне Сам, – вернутся, когда начнутся занятия в школе.

Дядя Роберт и я вышли из столовой и медленно обошли кругом все древнее сооружение. Роберту нравились такие прогулки. Наши ноги бесшумно ступали по съеденной овцами траве.

– Я спросил у Айвэна, сколько может в настоящее время стоить «Золотой кубок короля Альфреда», – сказал дядя Роберт. – Каждый склонен видеть в этом кубке бесценное сокровище, но это, конечно, не то, что рукоять церемониальной шпаги принца Карла-Эдуарда Стюарта.

– И что сказал Айвэн? Какую цену он назвал?

– Он сказал, что кубок – это символ, а у символа не может быть цены.

– Мне кажется, он прав.

Некоторое время мы шли молча, а затем дядя Роберт снова заговорил:

– Я сказал Айвэну, что хотел бы оценить кубок. Если он собирается передать мне его на хранение, то должен же я знать, сколько этот кубок стоит.

– Он согласился?

– Он очень разволновался и заявил, что навсегда потеряет кубок, если я отнесу такую вещь к какому-нибудь авторитетному оценщику, потому что «Золотой кубок короля Альфреда» хорошо известен коллекционерам. От волнения Айвэн начал даже задыхаться. Мне пришлось заверить беднягу, что я не покажу кубок такому оценщику, который мог бы узнать его.

– Однако никто, кроме настоящих знатоков, не сумеет назвать вам истинную цену, – сказал я.

Дядя Роберт улыбнулся. Мы обошли южный угол замка и теперь шли навстречу ветру.

– Сегодня во второй половине дня, – сказал Дядя Роберт, повысив голос, – мы все узнаем.

* * *