– Тридцать девять.

Он присвистнул так непочтительно, что она чуть было не рассердилась, но тут же засмеялась.

– Почему вы смеетесь?

– Вы присвистнули так восхищенно.

– Представьте, я куда более восхищен, чем вы полагаете, – ответил он и так нежно поглядел на Поль, что ей стало неловко.

«Дворники» ритмично скользили по смотровому стеклу, не справляясь с напором дождя, и она невольно подумала, как это Симон ухитряется вести машину. Садясь рядом с ним, она порвала чулок; она чувствовала себя чудесно веселой в этом неудобном автомобильчике, рядом с этим незнакомым, явно заинтересовавшимся ею юношей, под этим дождем, пробивавшимся даже внутрь и оставлявшим пятна на ее светлом пальто.

Она начала что-то мурлыкать; сначала она уплатит налоги, потом пошлет ежемесячную сумму матери, рассчитается с магазином, и у нее останется… ей вдруг расхотелось считать дальше. Да и Симон вел машину слишком быстро. Она вспомнила Роже, минувшую ночь и помрачнела.

– Вы бы не согласились как-нибудь позавтракать со мной?

Симон выпалил эту фразу одним духом, не глядя в ее сторону. На мгновение ее охватил панический страх. Она его совсем не знает, придется волей-неволей поддерживать разговор, расспрашивать, стараться войти в чью-то незнакомую жизнь. Она попыталась отбиться.

– В ближайшие дни не знаю, слишком много работы.

– Ну что ж, ничего не поделаешь, – отозвался он.

Настаивать он не стал. Поль взглянула на него; теперь он вел машину медленнее и даже как-то меланхолично. Она достала сигарету, он протянул ей зажигалку. Кисти рук у него были мальчишеские, очень худые и комично вылезали из рукавов пиджака спортивного покроя. «При такой внешности не следует одеваться под траппера», – подумала она, и ей вдруг захотелось заняться его туалетом. Он воплощал собой тот тип юноши, который внушает материнские чувства женщинам ее возраста.

– Мне сюда, – сказала она.

Он молча вышел из машины, открыл дверцу. Вид у него был надутый и печальный.

– Еще раз спасибо, – сказала она.

– Не за что!

Она шагнула к подъезду и оглянулась. Он смотрел ей вслед, неподвижно стоя у машины.

Глава 3

Чуть ли не четверть часа Симон искал, куда бы приткнуть машину, и наконец поставил ее в полукилометре от своей конторы. Он работал у одного приятеля своей матери, знаменитого и ужасно противного адвоката, терпеливо сносившего все выходки Симона по причинам, о которых юноша предпочитал не думать. Временами ему страстно хотелось довести своего шефа до белого каления, да мешала лень. Ступив на тротуар, он ушиб ногу и тотчас же захромал с покорно-томным видом. Женщины оглядывались ему вслед, и Симон физически, спиной чувствовал, что они думают про себя: «Как жаль, такой молоденький, такой красавец – и калека!» Хотя внешность не прибавляла ему самоуверенности, он с облегчением твердил про себя: «У меня ни за что не хватило бы духу быть уродом». И при этой мысли ему мерещилось аскетическое существование то ли в качестве отверженного художника, то ли пастуха в Ландах.

Прихрамывая, он вошел в контору, и старая мадемуазель Алис бросила на него полуласковый, полускептический взгляд. Ей были известны все фокусы Симона, она относилась к ним снисходительно, но сокрушалась. При такой внешности и живом уме он мог бы стать знаменитым адвокатом, будь у него хоть на грош серьезности. Он приветствовал ее преувеличенно торжественным поклоном и уселся за свой стол.

– С чего это вы вдруг захромали?

– Я не по-настоящему. Ну, кто там кого укокошил сегодня ночью? Неужели же мне никогда не попадется прекрасное стопроцентное преступление, что-нибудь действительно ужасное?

– Вас утром три раза спрашивали. Сейчас половина двенадцатого.

Слово «спрашивали» означало, что спрашивал Симона сам шеф. Симон поглядел на дверь.

– Я поздно проснулся. Зато видел нечто прекрасное.

– Женщину?

– Да. Знаете, лицо очень красивое, нежное такое, чуточку осунувшееся… а движения… ну, словом, такие движения… Страдает от чего-то, а почему, неизвестно…

– Вы бы лучше просмотрели дело Гийо.

– Ладно.

– А она замужем?

Этот вопрос вывел Симона из состояния глубокой задумчивости.

– Не знаю… Но если и замужем, то замужество неудачное. У нее были денежные затруднения. Потом они уладились, и она сразу повеселела. Я очень люблю женщин, которые радуются деньгам.

Мадемуазель Алис пожала плечами:

– Значит, вы всех подряд любите!

– Почти всех, – уточнил Симон. – За исключением очень молоденьких.

Он открыл папку с делом. Дверь распахнулась, и мэтр Флери просунул голосу между створками.

– Мсье Ван ден Беш… на минуточку!

Симон переглянулся с секретаршей. Потом поднялся и прошел в кабинет, обставленный в английском стиле, ненавистный ему своим безукоризненным порядком.

– Вам известно, который час?

Мэтр Флери пустился превозносить точность, трудолюбие и закончил свою пространную речь похвалой своему собственному долготерпению и долготерпению мадам Ван ден Беш. Симон глядел в окно. Ему казалось, будто когда-то, очень давно, он уже присутствовал при точно такой же сцене, всю свою жизнь проторчал в этом кабинете английского стиля, вечно слушал эти речи; ему чудилось, будто что-то невидимое сжимает его кольцом, душит, грозит умертвить.

«Что я, в сущности, делал, – внезапно подумалось ему, – что я делал целых двадцать пять лет: только переходил от одного учителя к другому, вечно меня распекали, да еще считалось, что мне это должно быть лестно!» Впервые в жизни этот вопрос встал перед ним с такой остротой, и он машинально произнес:

– Что же я делал?

– Как что? Вы, дружок, вообще ничего не делали, в этом-то вся трагедия: вы ничего не делаете.

– Думаю даже, что я никого никогда не любил, – продолжал Симон.

– Я вовсе не требую, чтобы вы влюбились в меня или в нашу старушку Алис, – взорвался мэтр Флери. – Прошу вас только об одном – работайте. Есть пределы и моему терпению.

– Всему есть предел, – раздумчиво подхватил Симон. Он почувствовал себя погрязшим в мечтах, в бессмыслице. Будто он не спал дней десять, не ел, умирает от жажды.

– Вы что, издеваться надо мной вздумали?

– Нет, – ответил Симон. – Простите, пожалуйста, я приложу все старания.

Пятясь задом, он вышел из кабинета, сел за стол и, не замечая удивленного взгляда мадемуазель Алис, обхватил голову руками. «Что это со мной? – думал он. – Да что же это со мной?» Он пытался вспомнить: детство, проведенное в Англии, студенческие годы, увлечение, да, увлечение в пятнадцать лет подругой матери, которая и просветила его в течение недели; легкая жизнь, веселые друзья, девушки, дороги под солнцем… все кружилось в памяти, и ни на чем он не мог остановиться. Возможно, ничего и не было. Просто было ему двадцать пять лет.

– Да не расстраивайтесь вы, – сказала мадемуазель Алис. – Вы же знаете, он отходчивый.

Он не ответил. Он рассеянно чертил карандашом по бювару.

– Подумайте о вашей подружке, – продолжала, уже встревожившись, мадемуазель Алис. – А еще лучше – о деле Гийо, – поправилась она.

– Нет у меня никакой подружки.

– А как же та, с которой вы встретились нынче утром, как ее зовут?

– Не знаю.

И верно, он не знал даже ее имени. Ничего не знать о ком-то в Париже – уж одно это было чудесно само по себе. Было нечаянной радостью. Существует кто-то, про кого можно придумывать круглые сутки все, что заблагорассудится.

* * *

Растянувшись на кушетке в гостиной, Роже, усталый, медленно покуривал сигарету. Мало того, что он провел утомительный день на дебаркадере, следя за прибытием грузовиков, – когда он уже совсем собрался идти завтракать, пришлось срочно выехать на Лилльское шоссе, где произошла авария, которая обойдется ему в сто с лишним тысяч франков. Поль убирала со стола.

– Ну а как Тереза? – спросил он.

– Какая Тереза?

– Мадам Ван ден Беш. Сегодня утром я, бог знает почему, вдруг вспомнил ее имя.

– Все устроилось, – ответила Поль. – Я займусь ее квартирой. Я тебе нарочно ничего не сказала, я же знаю, что у тебя куча неприятностей…

– Значит, ты полагаешь, что я способен огорчиться, узнав, что у тебя больше нет неприятностей. Так, что ли?

– Нет, я просто подумала, что…

– Ты, Поль, очевидно, считаешь меня чудовищным эгоистом?

Он сел на диван, уставился на нее своими голубыми глазами; вид у него был свирепый. И ей же еще придется его успокаивать, клясться, что он лучший из людей – в известном смысле это было правдой – и что он дал ей много счастья. Она подсела к нему.

– Ты не эгоист. Ты слишком занят своими делами. Естественно, ты о них и говоришь…

– Нет, я хочу сказать: в отношении тебя… Считаешь меня чудовищным эгоистом?

Он понял вдруг, что думал об этом целый день, очевидно, с тех самых пор, как накануне оставил ее у подъезда и заметил ее смятенный взгляд. Она колебалась: ни разу еще он не задавал ей такого вопроса, и, возможно, сейчас-то и наступила минута для откровенной беседы. Но сегодня она чувствовала себя уверенно, в хорошем настроении, а у него такой усталый вид… Она не решилась.

– Нет, Роже, не считаю. Правда, бывают минуты, когда я чувствую себя немножко одинокой, не такой уж молодой, не всегда могу за тобой угнаться. Но я счастлива.

– Счастлива?

– Да.

Он снова прилег на диван. Она сказала «я счастлива», и тот третьестепенный вопрос, который мучил его целый день, отпал сам собой. Вот и хорошо.

– Послушай-ка, все эти случайные истории, они… словом, ты отлично знаешь им цену.

– Знаю, знаю, – подтвердила она.

Она поглядела на него, на его закрытые глаза; какой он все-таки ребенок. Лежит себе на диване, такой большой, такой грузный, и спрашивает совсем по-детски: «Ты счастлива?» Он протянул к ней руку, она взяла ее в свои и села рядом. Он все еще не открывал глаз.

– Поль, – произнес он. – Поль, ты ведь знаешь, без тебя, Поль…

– Знаю…

Она склонилась над ним, поцеловала в щеку. Он уже спал. Неуловимым движением он высвободил руку из рук Поль и положил ладонь себе на сердце. Она открыла книгу.

Через час он проснулся, очень оживленный, взглянул на часы и категорически заявил, что самое время идти танцевать и пить, чтобы забыть все эти чертовы грузовики. Поль клонило ко сну. Но если Роже заберет себе что-то в голову, никакие доводы не помогут.

Он привез ее в незнакомый ресторан, подвальчик на бульваре Сен-Жермен, имитирующий внутренним убранством уголок сквера, весь в пятнах теней, в грохоте бразильских напевов проигрывателя.

– Не могу я каждый вечер ходить по ресторанам, – сказала Поль, присаживаясь к столику. – На кого я буду завтра похожа. Уже и сегодня утром я еле встала.

Тут только Поль вспомнила о Симоне. Она совершенно о нем забыла. Она повернулась к Роже.

– Вообрази, сегодня утром…

Но не успела докончить фразу. Перед ней стоял Симон.

– Добрый вечер, – сказал он.

– Познакомьтесь, мсье Ферте, мсье Ван ден Беш, – представила их друг другу Поль.

– Я вас искал, – заявил Симон. – И нашел – это хорошее предзнаменование.

И, не дожидаясь приглашения, он опустился на стул за их столик. Роже сердито выпрямился.

– Я вас повсюду искал, – продолжал Симон. – И уже думал, не пригрезились ли вы мне.

Глаза его блестели, он сжал рукой локоть Поль, которая от изумления не могла выговорить ни слова.

– Вы, очевидно, ошиблись столиком? – спросил Роже.

– Вы замужем? – воскликнул Симон. – А я-то думал…

– Он мне надоел, – громко сказал Роже. – Сейчас спроважу его.

Симон посмотрел на Роже, оперся локтями о край стола, обхватив голову руками.

– Вы правы, прошу меня извинить. Кажется, я выпил лишнее. Но сегодня утром я обнаружил, что ничего не делал всю свою жизнь. Ничего.

– Тогда займитесь чем-нибудь приятным и убирайтесь.

– Оставь его, – тихонько попросила Поль. – Он просто несчастен. Всем случалось выпить лишнего. Это сын твоей… как бишь ее… Терезы.

– Сын? – с удивлением переспросил Роже. – Этого только не хватает.

Он нагнулся. Симон бессильно уронил голову на руки.