— И теперь Пао — вотчина Эбана Бузбека, Гетмана клана Брумбо. Десять тысяч человек в нескольких размалеванных военных кораблях завоевали всю планету, и твой дядя Бустамонте находится сейчас в весьма сложном положении.

— Что же теперь будет?

Палафокс коротко усмехнулся:

— Кто знает… Но тебе лучше оставаться на Брейкнессе. На Пао за твою жизнь не дадут и ломаного гроша.

— Я не хочу оставаться здесь. Мне не нравится Брейкнесс.

— Да? — Палафокс изобразил удивление. — Почему же?

— Он совсем не похож на Пао. Здесь нет ни моря, ни деревьев, ни…

— Естественно! — воскликнул Палафокс. — У нас нет деревьев, но есть Институт Брейкнесса. Ты начнешь учиться и очень скоро найдешь Брейкнесс более интересным. Итак, в первую очередь, язык Брейкнесса. Мы начинаем тотчас же. Пошли!

Интерес Берана к языку Брейкнесса был весьма невелик, но сейчас он обрадовался бы любой деятельности, — как и предвидел Палафокс. Магистр подошел к эскалатору, Беран последовал за ним. Они поднялись на самый верх дома, в комнаты, до сих пор запертые для мальчика, и вошли в просторную мастерскую, где сквозь стеклянный потолок просвечивало бело-серое небо. Молодой человек в плотно облегающей коричневой одежде, один из множества сыновей Палафокса, поднял глаза от своей работы. Он был тонким и гибким, с резкими и отточенными чертами лица. До некоторой степени он походил на Палафокса — даже посадкой головы и манерой жестикулировать. Палафокс по праву мог гордиться таким неопровержимым доказательством своей генетической мощи, которая делала всех его сыновей столь похожими на него. На Брейкнессе престиж основывался именно на этом — на том, сколь мощно отпечатывается «я» человека на его потомстве.

Между Палафоксом и Фанчиэлем — молодым человеком в темно-коричневом — нельзя было заметить и тени симпатии или враждебности. На самом же деле эмоции настолько пронизывали все здание, общежития и залы Института Брейкнесса, что воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

Фанчиэль паял маленькую деталь некоего механизма, зажатую в тиски. Одновременно он глядел на экран, расположенный на уровне глаз, где высвечивалось увеличенное трехмерное изображение этого устройства. На руках мастера были перчатки со встроенными микроинструментами, и он запросто манипулировал деталями, невидимыми для невооруженного глаза.

Завидев отца, Фанчиэль оторвался от работы, тем самым выказывая почтение своему родителю. Они несколько минут проговорили на языке Брейкнесса. Беран уже начинал надеяться, что о нем забыли, как вдруг Палафокс прищелкнул пальцами.

— Это Фанчиэль, мой тридцать третий сын. У него ты научишься многим полезным вещам. Желаю тебе трудолюбия, энтузиазма и прилежания — я хочу, чтобы ты учился не так, как это принято у вас, на Пао, а как настоящий студент Института Брейкнесса, которым, я надеюсь, ты станешь. — С этими словами он удалился.

Фанчиэль неохотно оставил свою работу.

— Пойдем, — сказал он по-паонитски и повел мальчика в смежную комнату.

— Сначала — вступительная беседа, — он указал на стол из серого металла с черным резиновым покрытием. — Будь так добр, сядь сюда.

Беран повиновался. Фанчиэль пристально рассматривал мальчика, не щадя его застенчивости. Затем, чуть заметно пожав плечами, опустился на стул.

— Наша первоочередная задача — это язык Брейкнесса.

Долго сдерживаемая обида вдруг всколыхнула все существо Берана: пренебрежительное отношение к нему, скука, тоска по дому, а теперь это высокомерное игнорирование его личности!

— Я не желаю учить ваш язык! Я хочу возвратиться на Пао!

Фанчиэля это нимало не озадачило.

— В свое время ты непременно вернешься на Пао — и возможно, в качестве Панарха. Если ты вернешься туда сейчас, ты будешь убит.

Слезы горя и одиночества жгли глаза Берана.

— Когда я вернусь?

— Я не знаю, — сказал Фанчиэль. — Лорд Палафокс предпринимает в отношении Пао некий грандиозный план — ты несомненно вернешься, когда он сочтет нужным. А пока не пришло время, постарайся воспользоваться всеми теми преимуществами, которые предлагает тебе Брейкнесс.

Рассудок Берана и природное послушание боролись с упрямством, присущим его расе:

— Почему я должен учиться в Институте?

Фанчиэль отвечал с чистосердечной искренностью и прямотой:

— Лорд Палафокс несомненно надеется, что ты сроднишься с Брейкнессом и отнесешься с пониманием к его целям в будущем.

Беран не мог вполне понять Фанчиэля, но сама его манера изъясняться произвела на мальчика впечатление.

— А чему я научусь в Институте?

— О, множеству вещей — обо всем я не смогу тебе рассказать. В Колледже Сравнительных Культур — там, где преподает Магистр Палафокс — ты изучишь все расы Вселенной, их сходства и различия, их языки и основные устремления, и узнаешь особые средства, с помощью которых на них можно влиять. В Математическом Колледже ты научишься манипулировать абстрактными идеями, различными рациональными системами — в итоге научишься производить в уме сложнейшие вычисления. В Анатомическом Колледже ты изучишь гериатрию и геронтологию — науку о предотвращении смерти, технику телесных модификаций, и, возможно, сам подвергнешься двум-трем.

Воображение Берана заработало:

— А смогу я быть как Палафокс?

— Ха-ха! — воскликнул Фанчиэль. — Забавная идея! Да осознаешь ли ты, что Лорд Палафокс — один из самых могущественных и совершенных людей на Брейкнессе. Он обладает девятью чувствами, четырьмя энергиями, тремя проекциями, тремя видами смертоносного излучения — и это не считая таких способностей, как внушение мыслей на расстоянии, способность существовать в бескислородной среде, железы, выделяющие вещество, снимающее утомление, подключичная кровяная камера, нейтрализующая действие любого принятого им яда. Нет, мой честолюбивый юный друг! — Но вдруг резкие черты Фанчиэля смягчились, он повеселел. — Но если ты станешь Панархом, то в твоем распоряжении будет множество плодовитых женщин, и таким образом тебе будет подвластна любая модификация, известная хирургам и анатомам Института Брейкнесса.

Беран непонимающе глядел на Фанчиэля. Модификации, даже на таких сомнительных условиях, казались делом слишком далекого будущего.

— Теперь, — оживленно начал Фанчиэль, — перейдем к языку Брейкнесса.

Беран смирился с тем, что перспектива модификации отодвигается в далекое будущее, но в вопросе о языке снова заупрямился:

— Почему мы не можем разговаривать на паонитском?

Фанчиэль спокойно объяснил:

— Тебе необходимо будет изучить много такого, чего ты просто не поймешь, если я буду говорить на паонитском.

— Но ведь сейчас я понимаю тебя, — пробормотал Беран.

— Лишь потому, что мы обсуждаем наиболее общие места. Любой язык — это особый инструмент, обладающий ограниченными возможностями. Это нечто большее, нежели средство общения — это образ мысли. Ты понимаешь, о чем я?

Но ответ можно было прочесть по лицу мальчика.

— Представим себе язык как русло реки, прекращающей свое течение в определенных направлениях и пробивающей себе новые русла. Язык определяет твой образ мысли. Когда люди говорят на разных языках, они думают и действуют по-разному. К примеру, ты знаешь планету Вэйл?

— Да. Мир, где все сумасшедшие.

— Правильнее было бы сказать, что их действия оставляют впечатление полного безумия. В действительности они абсолютные анархисты. А теперь, если мы исследуем вэйлианский язык, мы найдем если не причину такого их поведения, то по крайней мере явное сходство. Язык Вэйла — это сплошь импровизация, с минимумом правил. Там любой выбирает себе язык, как ты или я — цвет одежды.

Беран нахмурился:

— На Пао мы не заботимся о подобных мелочах. Наше платье мы не выбираем — никто не наденет костюма, приличествующего представителю другой социальной прослойки — иначе его просто не поймут.

Улыбка осветила строгое лицо Фанчиэля:

— Правда, я забыл. Не в привычке паонитов надевать привлекающее внимание платье. Может быть, отчасти вследствие этого психическая ненормальность — очень редкое явление. И практически все пятнадцать миллиардов паонитов нормальны. То ли дело на Вэйле! Там живут совершенно стихийно — и в языке, и в манере одеваться отсутствуют какие бы то ни было законы. Возникает вопрос: является ли язык первопричиной или лишь зеркальным отражением этих странностей? Что первично: язык или поведение?

Беран был в явном замешательстве.

— В любом случае, — продолжал Фанчиэль, — когда ты увидишь связь между языком и поведением людей, ты, наверное, захочешь выучить язык Брейкнесса.

Берана одолевали сомнения:

— И тогда я начну вас любить?

Фанчиэль сердито спросил:

— Ты хочешь любым способом этого избежать? Могу успокоить тебя. Все мы меняемся в процессе обучения, но ты никогда не станешь настоящим человеком Брейкнесса. Ты родился паонитом — им ты и останешься. Но говоря на нашем языке, ты поймешь нас, и если ты будешь думать так же, как твой собеседник, ты не сможешь его ненавидеть. Теперь, если ты готов, начнем.

9

На Пао царили мир и благоденствие. Паониты обрабатывали поля, рыбачили в океанах, а в некоторых районах добывали из воздуха путем фильтрации цветочную пыльцу — для изготовления пирогов с приятным медовым вкусом. Каждый восьмой день был базар, каждый шестьдесят четвертый день люди собирались на певческих полях и распевали гимны, каждый пятьсот двенадцатый день проходили общеконтинентальные ярмарки.

Люди перестали противиться власти Бустамонте. Вторжение Брумбо было забыто. Налоги Бустамонте были не такими изнурительными, как во время правления Аэлло, да и правил он с минимумом помпезности, что, впрочем, приличествовало его двусмысленному праву на Черном Троне.

Но Бустамонте не был полностью удовлетворен. Он не боялся, но идея личной безопасности стала навязчивой. Дюжина обыкновенных просителей, однажды позволившая себе просто слишком резкое движение, была испепелена огнеметами мамаронов. Бустамонте также вдруг вообразил, что является объектом унизительных насмешек, и другие поплатились жизнью за слишком веселое выражение лиц в тот момент, когда Панарх глядел на них. Но самой горькой пилюлей, отравлявшей всю жизнь Бустамонте, стала дань, которую он обязался выплачивать Эбану Бузбеку, Гетману Брумбо. Каждый месяц Бустамонте набирался мужества отказаться от уплаты, но всякий раз побеждала осторожность, и Регент в бессильной ярости выплачивал положенный миллион марок.

Прошло четыре года, и вот однажды утром в космопорту Эйльянре приземлился яркий красно-желто-черный корабль, на борту которого находился Корморан Бенбарт, отпрыск молодой ветви Бузбеков.

Он появился в Великом Дворце с видом отлучавшегося на время лендлорда, наносившего визит на ближайшую ферму. Корморан Бенбарт приветствовал Бустамонте с небрежной благосклонностью.

Бустамонте, облаченный в Черные Одежды, с величайшим трудом сохранял бесстрастное выражение лица. Как того требовала церемония, он поинтересовался:

— Каким счастливым ветром занесло тебя на наш берег?

Корморан Бенбарт, высокий молодой головорез со светлой косой и потрясающими ржаными усами, изучал Бустамонте глазами синими, как васильки, широко распахнутыми и невинными, как небеса Пао.

— Моя миссия проста, — сказал он. — Я получил титул барона в Северном Фейдене, который — может быть, вы знаете — воюет с южными провинциями клана Гриффин. Я нуждаюсь в средствах для строительства фортификационных сооружений и вербовки рекрутов.

— А, — сказал Бустамонте.

Корморан Бенбарт подергал себя за кончики висящих усов и продолжал:

— Эбан Бузбек считает, что вы вполне можете выделить от щедрот миллион марок, за что я был бы вам весьма благодарен.

Бустамонте сидел словно каменное изваяние. Секунд тридцать он глядел в невинные синие глаза, и мысль его бешено работала. Было совершенно ясно, что это не что иное, как вымогательство, подкрепленное скрытой угрозой насилия, которому он ничего противопоставить не мог. С чувством безысходности Бустамонте приказал доставить требуемую сумму и принимал благодарности Бенбарта в мрачном молчании.

Бенбарт вернулся на Батмарш с чувством, напоминающим признательность, а Бустамонте клокотал от гнева. Только сейчас он понял, что должен спрятать в карман свою гордость и обратиться за помощью к тем, кого однажды отверг: к Магистрам Института Брейкнесса.

И вот под видом странствующего инженера Бустамонте направился на планету Джорнел, где был принят на борт почтово-пассажирского корабля. Вскоре он прибыл на Брейкнесс.

Лихтер подлетел к кораблю. Бустамонте благодарно покинул тесное судно и был препровожден вниз, к Институту.

В космопорте он не столкнулся с формальностями, столь обычными на Пао. В сущности, на него вообще никто не обращал внимания. Бустамонте был раздосадован. Он подошел к выходу и поглядел вниз, на город. Слева располагались заводы и фабрики, справа виднелась темная масса Института, а между ними — дома, резиденции и усадьбы, каждая со своим отдельным спальным корпусом.

Молодой человек с суровым лицом — очень юный, почти мальчик — легонько похлопал Бустамонте по руке, и знаком попросил его посторониться. Бустамонте отступил — вереница молодых женщин, около двадцати, с волосами цвета сливок, прошла мимо него. Они вошли в машину, похожую на жука, которая поехала вниз по склону.

Больше никакого транспорта не было видно — космопорт был совершенно пуст. Бустамонте, белый от ярости, с пляшущими на скулах желваками, в конце концов удостоверился, что либо его здесь никто не ждал, либо никто и не собирался его встречать. Это было невыносимо! Он должен привлечь внимание к своей персоне!

Правитель Пао зашагал к самому центру космопорта и начал энергично жестикулировать. Двое проходивших мимо замешкались, но когда он по-паонитски велел им позвать кого-нибудь из служащих, поглядели на него безучастно и пошли своей дорогой.

Бустамонте понял тщетность своих усилий — вокзал был пуст. Он выругался по-паонитски и снова подошел к выходу. Показался поселок, ближайший дом находился примерно в полумиле. Бустамонте в тревоге поглядел в небо. Маленькое белое солнце уже скрывалось за скалами, мрачный туман клубился над Рекой Ветров, селение окутывала темнота.

Бустамонте глубоко вздохнул. Делать было нечего: Панарх Пао должен на своих двоих шагать в поисках крова, как какой-нибудь бродяга. Он с мрачной решимостью распахнул двери и вышел. Ветер подхватил его, толкая в спину, заползая под его тонкие паонитские одежды. На своих толстых коротких ногах Бустамонте побежал вниз по улице. Продрогший до костей, с болью в легких, он подошел к ближайшему дому. Туфовые стены возвышались над ним, но не было видно ни одного окна. Он обошел весь фасад, но не нашел входа. Вскрикивая от ярости и боли, снова побрел по дороге.

Небо было темным, крошечные крупинки мокрого снега начинали колоть затылок. Панарх подбежал к другому дому и на сей раз отыскал дверь, но на его стук никто не ответил. Он сдался, корчась и дрожа, с окоченевшими ногами и разбитыми в кровь пальцами. Тьма сгустилась настолько, что он почти не разбирал дороги.

В третьем доме окна были освещены, но и там никто не ответил на отчаянный стук в дверь. В ярости Бустамонте схватил камень и запустил им в ближайшее окно. Стекло зазвенело — о, какой приятный звук! Двери отворились — Бустамонте, вконец окоченевший, упал на пороге, как срубленное дерево.

Молодой человек подхватил его, дотащил до кресла. Бустамонте сидел неподвижно, расставив ноги, выпучив глаза, дыхание хрипло вырывалось из его груди, словно рыдания.

Молодой человек заговорил, но Бустамонте не понимал его.

— Я Бустамонте, Панарх Пао, — слова его трудно было разобрать, губы не слушались. — Это плохой прием — кто-то дорого за это заплатит!

Молодой человек, сын Магистра, хозяина резиденции, о Пао ничего не знал. Он покачал головой — казалось, все это ему надоело. Он покосился на дверь, словно собираясь выставить непрошенного гостя.

— Я Панарх Пао! — закричал Бустамонте. — Отведите меня к Лорду Палафоксу, Палафоксу! Вы слышите — к Палафоксу!

В ответ на это имя последовала немедленная реакция. Молодой человек жестом приказал Бустамонте оставаться на месте и скрылся в другой комнате.

Через десять минут двери открылись и появился Палафокс. Он коротко кивнул:

— Аюдор Бустамонте, рад видеть вас. Я не смог встретить вас в космопорту, но вижу, что вы обошлись без моей помощи. До моего дома отсюда рукой подать и мне будет приятно оказать вам гостеприимство. Вы готовы?

На другое утро Бустамонте обуздал свой гнев. Негодованием и яростью ничего не добьешься — это может только испортить отношения с хозяином, сделав их натянутыми. Он высокомерно оглядел комнату — о, жалкое гостеприимство! Отчего все постройки этих мудрецов столь аскетичны и лишены какой бы то ни было роскоши? И кстати, почему они обитают на такой ужасной планете?

Появился Палафокс, и они сели за стол, на котором стоял графин перечной настойки. Палафокс ограничивался вежливыми банальностями — казалось, он напрочь забыл об их последней встрече на Пао и не выказывал ровным счетом никакого интереса к причине появления Бустамонте на Брейкнессе. В конце концов Бустамонте заставил себя первым заговорить о деле:

— Покойный Панарх Аэлло в свое время искал вашей помощи. Он действовал, как я понимаю теперь, дальновидно и мудро. Поэтому я прибыл на Брейкнесс инкогнито, чтобы заключить с вами новый контракт.

Палафокс кивнул, молчаливо отхлебнул настойки.

— Вот какая сложилась ситуация, — стал объяснять Бустамонте. — Проклятые Брумбо взимают с меня ежемесячную дань. Приходится платить, но тем не менее я вовсе не жалуюсь на судьбу, так как это обходится мне дешевле, чем строительство разнообразных оборонительных сооружений.

— Похоже, в проигрыше один Меркантиль, — заключил Палафокс.

— Вот именно! — сказал Бустамонте. — Тем не менее недавно началось беззастенчивое вымогательство — и, как я думаю, оно не будет последним. — Бустамонте описал визит молодого Корморана Бенбарта. — Моя казна подвергнется бесконечным налетам — я стану просто денежным мешком для всех головорезов Батмарша. Я отказываюсь от такой подлой миссии! Я освобожу Пао

— вот моя задача! Поэтому я прибыл к вам — за советом и помощью.

Палафокс аккуратно поставил бокал на стол.