Я почувствовал, как кто-то тянет меня за рукав, и, обернувшись, увидел Линду Бейли.

– Вы должны купить вон ту корзиночку, – сказала она. – Ее сделала дочь проповедника. Очень хорошенькая. Вам будет приятно с ней познакомиться.

– Откуда вы знаете, что это именно ее корзиночка?

– Знаю и все, – заявила она. – Покупайте.

Начальная цена составляла три доллара. Я накинул полтинник, но кто-то из задних рядов немедленно предложил четыре. Взглянув в ту сторону, я увидел троицу молодых людей, стоявших привалясь к стене; на вид им было лет по двадцать. Все трое уставились на меня, и в их взглядах мне почудилась злобная насмешка. И тут же меня снова дернули за рукав.

– Покупайте, – настаивала Линда Бейли. – Двое из них – парни Болларда, а третий – Уильямса. Жутко стоеросовые. Если хоть один из них купит ее корзинку, Нэнси умрет на месте.

– Четыре пятьдесят, – не задумываясь, выпалил я, а Джордж Дункан повторил с помоста:

– Итак, у нас четыре пятьдесят! Даст ли кто-нибудь пять? – Он повернулся к подпиравшей стенку троице, и один из них немедленно предложил пятерку.

– Теперь мы имеем пять, – заливался Джордж. – Предложит ли кто-нибудь шесть?

Он посмотрел на меня, но я покачал головой, и корзиночка ушла за пятерку.

– Почему вы так поступили? – возмутилась Линда Бейли своим смахивающим на ржание шепотом. – Вы могли продолжать торг!

– Честное слово, я приехал сюда не для того, чтобы в первый же вечер помешать какому-то мальчишке купить приглянувшуюся ему корзиночку. А вдруг здесь замешана девушка? Она могла сказать, как узнать ее корзинку.

– Но Нэнси – не его девушка, – заявила Линда Бейли, сразу разочаровавшись во мне. – У нее вообще нет парня. Она будет обижена.

– Вы сказали, что это Болларды. Не те ли, что поселились на бывшей нашей ферме?

– Они и есть. Старики у них неплохие. Но два их парня! Ужасные дети! Все девушки их боятся. Ходят на танцы, сквернословят и вечно навеселе.

Я взглянул в другой конец зала: троица по-прежнему наблюдала за мной, и у всех на лицах был написан триумф. В городе я был пришельцем, и они посмеялись надо мной, перебив покупку. Глупость, разумеется, самоочевидная, однако в таких городишках маленьким победам и поражениям – за неимением больших – придают преувеличенное значение.

«Боже, – подумал я, – ну зачем было встречаться с этой женщиной? Появление Линды Бейли всегда предвещало неприятности, и с тех пор она ничуть не переменилась. Вечно лезет не в свое дело, а это не приводит к добру.»

Корзиночки быстро распродавались, оставалось уже совсем немного. Джордж устал, и торговля шла вяло. Я подумал, что, может быть, следует все же купить какую-нибудь – дабы продемонстрировать, что я здесь не пришелец, что я вернулся в Пайлот-Ноб и собираюсь пожить здесь.

Я огляделся по сторонам, но Линды Бейли нигде не обнаружил. Скорее всего, она ушла, разочаровавшись во мне. При мысли о ней я ощутил легкое раздражение. Какое она имела право требовать, чтобы я защищал дочку священника, какую-то неизвестную мне Нэнси, от невинных, скорее всего, – или, по крайней мере, бесплодных – замыслов неуклюжих деревенских парней?

Оставалось только три корзинки, и Джордж взял одну из них – маленькую и без всяких украшений. Подняв ее, Дункан завел свою аукционерскую песенку.

Прозвучало два или три предложения, кто-то дал три с полтиной; я поднял цену до четырех.

От задней стены кто-то выкрикнул: «Пять!»; я посмотрел в том направлении – все трое по-прежнему были там и скалились, глядя на меня; сроду не видывал таких гнусных и злобных шутовских ухмылок.

– Шесть, – сказал я.

– Семь, – бросил средний в этом трио.

– У нас уже есть семь, – объявил Джордж, несколько озадаченный, поскольку это была самая высокая цена за весь вечер. – Услышу ли я семь пятьдесят? Или кто-нибудь даст восемь?

Какое-то мгновение я колебался. Я был уверен, что первые предложения исходили не от этой троицы. Они вступили в торг после меня. Им хотелось поиздеваться, и все присутствующие понимали это.

– Восемь? – спросил Джордж, глядя на меня в упор. – Услышу ли я восемь?

– Не восемь, – ответил я. – Десять!

Джордж сглотнул.

– Десять! – воскликнул он. – Услышу ли я одиннадцать?

Он бросил взгляд на троицу у стены. Те ответили лишь свирепыми взглядами.

– Одиннадцать, – сказал Джордж. – Она стоит одиннадцать. Неужели никто не поднимет еще на доллар? Услышу ли я одиннадцать?

Одиннадцати он не услышал.

Заплатив деньги и получив свое приобретение, я взглянул туда, где подпирала стенку троица парней. Их там уже не было.

Встав в сторонке, я открыл корзиночку и на лежащем сверху листке бумаги прочитал имя дамы, которую предстояло сопровождать на обед: Кэти Адамс.

8

В холодном и влажном вечернем воздухе ощущался легкий аромат первой сирени – отдаленный намек на благоухание, которое неделей позже тяжелыми волнами накатит на улицы этого маленького городка. Налетавший с реки ветер раскачивал фонари на перекрестках, заставляя метаться по земле отбрасываемые ими пятна света.

– Я рада, что все кончилось, – сказала Кэти Адамс. – Я имею в виду школьный вечер; да и учебный год тоже. Однако в сентябре я вернусь.

Я взглянул на шедшую рядом девушку, и она показалась мне совсем другой, вовсе не похожей на особу, встреченную утром в магазине. Она сотворила что-то с волосами, и учительская внешность куда-то пропала – так же бесследно, как исчезли с ее лица очки. «Защитная окраска, – подумал я,

– она напускала на себя строгий вид, чтобы выглядеть так, как надлежит учительнице, чтобы соответствовать представлениям общины. Позорище, – сказал я себе, – поди догадайся, что под учительской личиной кроется прелестная девушка!»

– Вернетесь? – переспросил я. – А где же вы собираетесь провести лето?

– В Геттисберге.

– В Геттисберге?

– Да, в Геттисберге, в Пенсильвании [7]. Я оттуда родом, и там живут все мои родственники. Я каждое лето возвращаюсь туда.

– Я побывал там несколько дней назад – останавливался по пути сюда. Целых два дня бродил по полю сражения, пытаясь представить, как все это выглядело сто с лишним лет назад.

– А раньше вы там никогда не бывали?

– Как-то раз, много лет назад, когда начинающим репортером отправился попытать счастья в Вашингтон. Была автобусная экскурсия в Геттисберг – признаться, меня она не слишком удовлетворила. Мне всегда хотелось побывать там в одиночку, располагать временем по собственному усмотрению, рассматривать все, что захочу, заглядывать во все уголки или просто стоять и смотреть – сколько душе угодно.

– На этот раз вам это удалось?

– Да, провел два дня в прошлом. И пытался представить себе все, как было.

– Конечно, мы жили с этим так долго, что для нас оно стало обыденностью. Мы гордимся историей, чтим память этой битвы и глубоко ею интересуемся, однако меньше, чем туристы, естественно. Они приезжают, свежие и преисполненные энтузиазма, и видят все другими глазами, нежели мы.

– Может, вы и правы, – сказал я, думая на самом деле совсем иначе.

– Зато Вашингтон, – проговорила она, – вот место, которое я люблю. Особенно Белый Дом. Он очаровывает меня. Я могу часами стоять возле металлической решетки и просто рассматривать его.

– И вы, – заметил я, – и миллионы других. Там, возле решетки, всегда полно народу – стоят, прохаживаются, переходят с места на место и рассматривают.

– И еще мне нравятся белочки, – сказала она. – Я люблю этих нахальных белок Белого Дома, что подходят к самой решетке, клянчат, временами даже выскакивают на тротуар и снуют вокруг ваших ног, шныряют туда-сюда, а потом садятся, поджав лапки к груди, и смотрят на вас крохотными блестящими глазками.

– Что ж, – рассмеялся я, тоже вспомнив белок. – Они своего добились.

– Можно подумать, вы им завидуете.

– Почему бы и нет? Насколько я могу себе представить, у этих белок прекрасная и бесхитростная жизнь, тогда как жизнь человеческая настолько усложнилась, что никогда уже не будет простой. Мы все ужасно запутали. Может, мы и живем не хуже, чем прежде, но лучше наша жизнь не становится. А возможно, все-таки делается хуже.

– Об этом вы и хотите написать в своей книге?

Я удивленно взглянул на нее.

– О, – сказала она, – всякий знает, что вы приехали сюда писать книгу. Они попросту догадались, или же вы сказали кому-нибудь?

– Вероятно, я сказал Джорджу.

– Этого достаточно. Все, что вам надо было сделать, – это упомянуть о книге в разговоре хоть с одним человеком. Не пройдет и трех часов, как всякому в городе станет известно, что именно вы сказали. Завтра к полудню весь Пайлот-Ноб будет знать, что вы проводили меня домой и заплатили за мою корзиночку десять долларов. Кстати, что заставило вас так поступить?

– Во всяком случае, не стремление выделиться – хотя кое-кто, к сожалению, может подумать именно так. Скорее всего, я и не сделал бы этого, если бы не три парня у стены…

– Понимаю, кого вы имеете в виду, – кивнула она. – Двое ребят Болларда и отпрыск Уильямса. Но вам не следовало обращать на них внимания. Вы просто оказались для них подходящей мишенью – приезжий, из большого города… Они лишь хотели показать вам…

– Ну, и я им показал. И, пожалуй, с моей стороны это было не меньшим ребячеством, чем с их. Только мне это еще непростительнее – я должен был бы лучше понимать…

– Надолго собираетесь здесь обосноваться?

– Думаю, что встречу вас тут, когда вы вернетесь в сентябре, – улыбнулся я.

– Я не это имела в виду.

– Знаю. Но книга потребует уйму времени. Я не собираюсь работать второпях. Хочу использовать время лучшим образом, на какой способен. В том числе и для рыбалки – я мечтал о ней все эти годы. Может, поохочусь немного осенью. Кажется, здесь должно быть неплохое место для утиной охоты.

– По-моему, да, – согласилась она. – Многие здесь каждую осень охотятся на уток, неделями ни о чем другом и не говорят, когда начинается перелет.

Я знал, что так и должно было быть. В том-то и заключаются весь соблазн и вся притягательность мест, подобных Пайлот-Нобу, – в успокоительном ощущении, что вы знаете мысли окружающих и всегда можете присоединиться к их беседам, посидеть вокруг жарко натопленной печки в магазине, потолковать об осеннем перелете или клеве в Прокторс-Слау, или о том, каким благом для всходов оказался последний дождь, или, наконец, обсудить, как полег овес и ячмень в результате разразившейся прошлой ночью ужасной бури. Там, возле печки, стоял среди прочих и стул моего отца – место, занимать которое было лишь его правом и привилегией. И сейчас, проходя по улицам, купающимся в легком аромате сирени, я размышлял, найдется ли там стул для меня.

– Вот мы и пришли, – сказала Кэти, сворачивая на тропку, ведшую к большому, белому двухэтажному дому, окруженному кустарником и деревьями. Я остановился и присмотрелся, пытаясь вспомнить это место.

– Дом Форсайта, – подсказала Кэти. – Банкира форсайта. Я живу тут вот уже три года – с тех пор, как начала преподавать в здешней школе.

– Но банкир…

– Да, его уже нет в живых. Он умер лет десять тому назад, если я правильно понимаю. Но его вдова по-прежнему живет здесь. Она теперь уже совсем-совсем старая, полуслепая и ходит с палочкой. Говорят, ей было слишком одиноко – одной в огромном доме; вот она и взяла меня к себе.

– Когда вы уезжаете?

– Через день-другой. Особенно торопиться некуда. Все лето мне будет нечего делать. В прошлом году я преподавала в летней школе, но больше не хочу этого делать.

– Смогу я еще увидеть вас до отъезда? – По какой-то причине, докапываться до сути которой мне было совсем ни к чему, я хотел еще раз встретиться с мисс Ада мс.

– Ну, я не знаю… Я буду занята…

– Завтра вечером, например. Давайте поужинаем вместе, прошу вас. Отправимся куда-нибудь, где можно хорошо выпить и закусить.

– Это может оказаться забавным.

– Я заеду за вами. В семь – это не слишком рано?

– В самый раз, – сказала она. – И спасибо, что проводили.

Это было прощание, но я колебался.

– Вы сможете войти? – глуповато спросил я. – Ключ у вас есть?

– Ключ у меня есть, но не понадобится, – рассмеялась Кэти. – Она дожидается меня и сейчас наблюдает за нами.

– Она?

– Миссис Форсайт, разумеется. Как ни плохо она видит, но знает обо всем, что происходит, и неусыпно меня блюдет. Пока она рядом, со мной ничего не может случиться.

Это было забавно, но вместе с тем я ощутил легкое раздражение. Забыл, совсем забыл, что невозможно пойти куда-нибудь или что-нибудь сделать без того, чтобы об этом сразу же не узнал весь Пайлот-Ноб.

– Значит, завтра вечером, – стесненно сказал я, ощущая на себе бдительный взгляд из окна.

Я стоял и смотрел, как Кэти поднимается по ступенькам на увитое виноградом крыльцо, – не успела она протянуть руки к двери, как та распахнулась ей навстречу, выплеснув наружу поток света. Миссис Форсайт и впрямь была начеку.

Я повернулся и через калитку вышел на улицу. Луна поднялась над громадным утесом на востоке – тем самым Лоцманским Холмом, что в славные дни пароходов служил ориентиром речным лоцманам и от которого и получил свое название городок [8]. Пробиваясь сквозь ветви росших вдоль улицы вязов, лунный свет образовывал на тротуаре сложный рисунок. Воздух благоухал росшей во дворах сиренью.

Обогнув угол школьного здания, я свернул на дорогу, ведущую к реке. Поселок здесь кончался, а деревья, взбираясь на высокий и крутой береговой склон, становились все гуще, заслоняя свет луны.

В этой глубокой тени я успел сделать лишь несколько шагов, когда они набросились на меня. Признаться, это оказалось для меня полнейшей неожиданностью. Кто-то кинулся мне под ноги, а когда я упал, перелетев через него, другой нанес удар по ребрам. Перекатившись по земле, я уже собрался было вскочить на ноги, как услышал звук шагов, а поднявшись на колени, заметил перед собой смутные очертания человеческой фигуры и почувствовал – не увидел, а именно почувствовал – что сейчас меня ударят ногой. Я успел повернуться, и нога, вместо того, чтобы ударить меня в грудь, куда была нацелена, скользнула по руке.

Я знал, что нападающих было несколько, и понимал, что если останусь на земле – они примутся избивать меня ногами. Поэтому, собравшись с силами, я все же поднялся на ноги, хотя и чувствовал головокружение. Я сделал шаг назад, стараясь принять более устойчивое положение, ощутил спиной что-то твердое и понял, что прислонился к дереву.

Их было трое – три тени во тьме, казавшиеся чернее окружающего мрака.

«Та троица, – сообразил я, – что подпирала стенку на вечере, те, кто издевался надо мной, потому что я чужак и легкая добыча. Они поджидали меня здесь в засаде, пока я провожал Кэти домой.»

– Ладно, маленькие ублюдки, – сказал я, – подходите и получайте.

И они подошли – все трое. Если бы у меня хватило ума промолчать, они, может, и не напали бы, но насмешка разозлила их.

Мне только раз удалось ударить как следует. Я врезал кулаком по физиономии тому, что был в центре. Удар был что надо – сокрушительный и стремительный. Раздался звук, с каким отточенный топор врубается в мерзлое дерево.