Слова «с любовью» Лизбет окружила сердечками и пририсовала подле них собаку, лежащую лапами кверху. Рядом было написано:

Как жалко, чтo у меня нет щeнкa.

К семнадцатому письму почерк стал более уверенным и мелким — скорее это был итог опыта, нежели обучения, но орфография и пунктуация были на удивление правильными:

Дopoгoй Дacкuн я не знаю, cкoлькo времени я уже здесь, потому что здесь нет ни часов, ни солнца. Я oднa-oдинeшенькa в этой стране без света и некому меня пожалеть. Мне не дают книг, дали только старый, порванный тoмик «Грозового перевала», и эта книга стала моим учителем и единственным рассказчиком обо всем чeлoвeчecкoм. Тoлькo по ней я и училась. Порой я кpaду письменные принадлежности и o6pывки бумаги. Я вспоминаю о тебе, о Саре и о графе Эгисе. Я забыла про солнце, про деревья, траву и про все хорошее. Мне тaк хочется бежать в ваш пpeкpacный мир и навсегда остаться там, и видеть его не cквoзь пелену слез, не стремиться к нему, стучась о cтeнки опустевшего сердца, но быть там по-настоящему. Но у меня отобрали душу и сердце, и мне часто кажется, что я — всего лишь кaмeннaя статуя в обличье живой женщины или пpизpaк Kaтapины Линтон за oкном Хетклиффа, к ледяным пальцам которой не дерзнёт прикоснуться ни один мужчина. Каждый день я молюсь о своём спасении, о тoм, чтобы ты явился мне на помощь, Дacкин, чтобы ты сжал мои призрачные pyкu в своих тёплых пальцах, и тогда 6ы я снова стала собой. Приходи cкopee, но ни за что на свете не говори лорду Андерсону, что знаешь о моем существовании, умоляю тебя.

Сара повернула голову к Картеру. Тот полулежал на кушетке с цветастой обивкой, стоявшей посреди стульев, столиков и этажерок с безделушками, оживлявшими большую гостиную. Левой рукой Картер рассеянно поглаживал темно-синий ковёр. Взгляд его был устремлён к барочному потолку, украшенному гипсовыми подвесками, фигурами атлантов и серафимов, цветочными оборками и бордюром в виде суровых ликов древних старцев, которые мудрыми, как у сов, глазами, наблюдали за всем, что происходило в гостиной. Не замечая, что жена смотрит на него, Картер восхищённо разглядывал потолок, очарованный красотой лепнины. Лицо у него сейчас казалось совсем мальчишеским — наверное, таким оно и было в те давние годы, когда он усаживался за бюро и играл с деревянными солдатиками. Видя Картера таким, Сара вновь ощутила, как любит его и как гордится им.

Но вот он взглянул на неё и печально улыбнулся. Сара ответила ему такой же улыбкой. В сердце их жило одно и то же чувство.

— Несмотря ни на что, я все время думаю об Иннмэн-Пике, — признался Картер. — Но нельзя с определённостью судить о том, что её похищение как-то связано с сокровищем.

— Нельзя и отрицать это. Теперь мы знаем, что к этому причастны анархисты. Бедная девочка! Но почему она так боится тебя?

— Не понимаю. Но у анархистов было целых шесть лет, и за это время они могли отравить её разум. Чего они ей наговорили про меня?

В это мгновение двери, ведущие в гостиную, открылись нараспашку, и появился Даскин, одетый цветисто, как какой-нибудь восточный принц — в штаны и рубаху из серой и зеленой кожи, в шапку из белого меха с рыжей оторочкой и жёлтые сапоги. Вся его одежда была скроена из шкур гнолингов. Рядом с ним, наряжённый примерно так же, стоял Грегори. Он был на четыре месяца старше Даскина, высокий, рыжеволосый, широкоплечий, с могучей грудью, ястребиным носом, раздвоенным подбородком, кустистыми бровями над глазами цвета лесного ореха и улыбкой короля. Он был кузеном Даскина по материнской линии — сыном брата леди Мэрмер. Они очень подружились во время учёбы в университете в Эйлириуме. Сейчас оба ухмылялись, как мальчишки, а в руках держали огромную шкуру гнолинга восемь футов длиной.

— Вернулись вожаки Башанских львов! — вскричал Грегори. И действительно, он был похож на огромного льва — вот только ярко-рыжего.

— Великие победители! — подхватил Даскин. Кузены довольно переглянулись.

— Трепещите, лорд и леди, — сказал Грегори. — Вот вам коврик к камину с ликом ангела.

Он тряхнул шкурой и продемонстрировал змееподобную голову зверя с шестью рядами зубов и раздвоенным языком.

— Низко падшего ангела, — уточнила Сара и сморщила нос. — Я же просила вас больше не приносить шкур. Я пугаюсь, когда за каждым углом натыкаюсь на зубастые морды.

— Но, Сара, Дункан сказал, что этот самый здоровенный, какого он видел за всю жизнь, — обиженно проговорил Даскин. — Можно оставить шкуру, а? По-моему, она отлично будет смотреться в верхнем холле.

— Чтобы все, кто поднимется по лестнице, видели эти жуткие глаза? Вот так в один прекрасный вечер я отправлюсь в спальню и по пути умру от страха.

— Тогда мы из тебя сделаем чучело и поставим рядом с этим красавцем, — пошутил Грегори.

— Мы его развернём головой к моей комнате, — предложил Даскин. — Тебе будет видна только спина.

Сара замахала руками в знак того, что сдаётся.

— Делай что хочешь. Ты здесь раньше меня живёшь.

Бравые охотники положили шкуру на пол, Картер встал и обнял брата, а Грегори низко поклонился и поцеловал руку Сары.

— Миледи, вы прекрасны, как всегда.

— А вы оба похожи на петухов, — сказала Сара с усмешкой. — Или на попугаев.

Грегори ей нравился, но она любила время от времени ставить его на место. Он был красив, и красота давала ему уверенность, которая влекла к нему женщин, однако эта уверенность порой граничила с дерзостью, и Грегори расточал своё неотразимое обаяние при встрече с любой дамой.

— Судя по тому, как вы выглядите, охота прошла успешно, — заключил Картер.

— Просто великолепно! — просияв, воскликнул Даскин. — Исключительно! Я от неё никогда не устаю! На этот раз мы охотились одни.

— Без тигров? — удивилась Сара.

— Без тигров, — подтвердил Грегори. — Это было потрясающе.

— И рискованно, — заметил Картер. — Гнолинги чрезвычайно ловки.

— Мы освоили самые лучшие приёмы охоты на них, — заверил брата Даскин. — В следующий раз тебе обязательно стоит пойти с нами!

— Мы с Чантом тоже поохотились на гнолинга. Молю Бога о том, чтобы тебе не довелось встретиться с таким.

— Расскажи, — попросил Даскин, усевшись в мягкое кресло. Картер коротко рассказал. Даскин слушал его с широко открытыми глазами.

— Гнолинги в обличье людей! Вот это новости!

— Есть и другие новости, — добавила Сара. — Они нашли письма Лизбет, адресованные тебе.

— Мне? — изумился Даскин. — Какого они времени? Она жива?

— Почитай сам, — сказала Сара и указала на бюро. Даскин быстро прочёл письма. Радость его как рукой сняло.

— Она столько времени одна! Мы должны спасти её.

— Прежде всего мы должны выяснить, где её держат, — заметил Картер. — Похоже, в письмах говорится о Кромешной Тьме.

— Кромешная Тьма! — воскликнул Даскин. — Я там никогда не бывал, но говорят, что те края заколдованы.

— Я готов согласиться, — подхватил Грегори. — Помню, сопровождал я туда отца по делу. Местность эту я хорошо знаю, но недолюбливаю. Мрачное местечко.

— В таком случае нам может понадобиться твоя помощь, — сказал Картер. — Но сначала я должен узнать как можно больше. Намерен побеседовать с Йормунгандом.

— Я мог бы пойти с тобой, — предложил Даскин. Картер улыбнулся:

— Спасибо, не нужно. Охота на гнолингов сделала тебя отчаянным смельчаком. Он ведь тебя уже раз чуть не слопал, и мы не станем искушать его вновь. Как бы то ни было, сначала я собираюсь посоветоваться с Хоупом.

— Я пойду с вами и расскажу все, что знаю, — предложил Грегори. — Ты с нами, кузен? Даскин покачал головой.

— Мечтаю о тёплой ванне и горячей еде. Но как только Картер и Грегори вышли, Даскин принялся перечитывать письма Лизбет.

— Сара, — спросил он наконец. — Почему она писала именно мне?

— Она влюблена в тебя.

— Но я видел её только раз.

— Да, но ты уделил ей внимание. Потом она постоянно писала твоё имя в маленькой записной книжке. Тогда ей казалось, что она любит тебя, но, как видишь, это чувство сохранялось все эти годы.

— А я больше ни разу не навестил её…

— Тебе тогда было всего семнадцать, и ты не ведал о том, какое произвёл на неё впечатление. Даскин вздохнул.

— Да повзрослел ли я с тех пор? Как я провожу время? Слоняюсь по Дому, словно развращённый денди, выслеживаю гнолингов и представляю себя великим охотником, а потом, возвращаясь, обнаруживаю, что Картер гоняется за истинными врагами Эвенмера.

— Ты сожалеешь о том, что Хозяин — он?

Даскин взглянул на Сару и отвёл глаза.

— Я? Конечно, нет!

Сара недоверчиво смотрела на него.

— Ой, Сара, тебе соврать невозможно. Нет, я вовсе не сожалею, но… вместе с тем сожалею. Я люблю брата. Ему судьбой было предназначено стать Хозяином. Он наслаждается всеми мелочами, которые мне кажутся до безумия скучными, — официальные обеды, дипломатия, бесконечные совещания, встречи… Я бы ни за что не выдержал. Но я ничем не могу ему помочь.

— Наслаждается он всем этим вовсе не так сильно, как тебе кажется. И ты ему во многом помогаешь.

— Это ты только говоришь так, на самом деле это неправда. Я большей частью развлекаюсь, а он решает дела государственной важности. Я не создан для того, чтобы быть советником короля. У меня нет своего места.

— Отчасти ты, пожалуй, прав, — согласилась Сара. — Ты рождён с беспокойной, непоседливой душой, она и даёт тебе силу. Но тебе ни в коем случае нельзя расставаться с этой непоседливостью, именно она делает тебя таким, каков ты есть.

Даскин подошёл к Саре и поцеловал её в щеку.

— Ты знаешь меня лучше, чем я сам. И почему только я не встретил женщину, похожую на тебя? Сара рассмеялась.

— Женщин тебе встречается более чем достаточно. Просто ты слишком быстро расстаёшься с ними и не успеваешь узнать их получше. Но тебе нужна не такая, как я. Тебе нужна та, что подойдёт тебе.

— Да, но говорят, будто бы мужчина всегда ищет женщину, которая бы походила на его мать. Если так, то уж лучше пусть я на всю жизнь останусь один. Как только я замечаю в женщине хоть малейшие черты моей матери, я бегу от неё. Я готов признать это. Моя мать не была… хорошим человеком.

— Леди Мэрмер оказалась во власти амбиций. В этом была её ошибка.

— Все можно оправдать, но как быть, когда ошибка ведёт к предательству? Моя мать стала злой, а может быть, всегда такой была. А что это значит для меня? Из-за неё Картер был изгнан из дома, она сделала несчастным отца, и быть может, в каком-то смысле даже была повинна в его смерти. А отец был достойным человеком.

— И все же — человеком. Я его не знала, но думаю, что его трагедия началась тогда, когда умерла мать Картера, задолго до того, как он познакомился с леди Мэрмер. Ты — сын своего отца и своей матери. Ты не он и не она, но часть их обоих. Мы должны чётко видеть хорошее и плохое в наших родителях, чтобы не пойти их путём. Это придаёт нам сил. Ты наделаешь предостаточно собственных ошибок, совсем не обязательно носить на себе ошибки родителей, словно плащ.

Даскин погладил руку Сары.

— Мудрая Сара. Почему ты всегда такая мудрая?

— Все женщины мудры. Это научный факт. Как давление и паровые двигатели.

Картер и Грегори прошли по боковому коридору в буфетную, где обнаружили Хоупа, сидевшего за столом с ножками в виде когтистых лап и фигурками чаек, вырезанными по краю крышки. Дворецкий рассеянно смотрел в витражное окно, за которым не было видно ничего, кроме белой метели, и прихлёбывал чай из фарфоровой чашки. На коленях у него лежал тяжёлый открытый фолиант.

— Что это значит? Ты не занят протиркой столового серебра? — с наигранной суровостью поинтересовался Картер. Хоуп в ответ усмехнулся.

— Я ушёл из юридической конторы «Дайсон, Филипс и Хоуп» не для того, чтобы натирать ложки, но уверяю тебя, эта работа выполняется должным образом, и я за этим присматриваю. Я читал об Аллее Фонарщика и о гнолингах, но не нашёл ничего интересного.

— В таком случае, может быть, ты сумеешь нам что-нибудь рассказать о Кромешной Тьме? Хоуп скривился.

— Ничего хорошего рассказать не могу, но тема интересная. Не так давно я листал книгу об этом. Если мы пойдём в библиотеку, я её сразу найду.

Он встал и, выйдя из буфетной, первым пошёл по боковому коридору, мимо прихожей, столовой и главной лестницы к массивным дверям, ведущим в библиотеку и покрытым резьбой в виде фигур серафимов и гиппогрифов, охранявших архитравы. Хоуп без труда повернул жадеитовые дверные ручки — створки дверей бесшумно распахнулись. Библиотека была затянута сероватой дымкой и казалось, что где-нибудь неподалёку находятся гиблые трясины. В колеблющемся свете, лившемся в окна, проступали покрытые испариной стены. Слева от входа располагалось место для чтения, обставленное длинными цветастыми диванчиками с подлокотниками красного дерева, вырезанными в виде охотящихся ястребов. За ними виднелась узкая дверь, ведущая в комнату, где хранилась Книга Забытых Вещей.

Картер, Хоуп и Грегори прошли по пушистому ковру под колоннами из серого доломита, поддерживавшими потолок — также серый, с жёлтыми и коричневыми прожилками, и вошли в мрачноватый лабиринт стеллажей, пропитанный ароматом древней мудрости и потемневшей от времени кожи. Здесь потолок был выше, а за рядами стеллажей виднелась винтовая лестница, которая вела на галерею, занимавшую весь периметр библиотеки и уставленную книжными шкафами. Картер вздохнул. Это была его самая любимая комната в доме.

Все трое прошли по длинным проходам между стеллажами к разделу «География». Там Хоуп остановился и, немного помедлив, снял с полки высокий том в серебристом переплёте.

— Вот она, — сказал он. Картер обвёл взглядом полки.

— Когда-нибудь надо будет нанять библиотекаря, чтобы он навёл здесь порядок. Труды по юриспруденции стоят в разделе «Художественная литература», фантастические романы — в разделе «История». Как ты вообще тут ориентируешься и что-то находишь?

Круглое лицо Хоупа озарилось хитрой усмешкой.

— Поначалу я путался, но потом мне открылась истина. Труды по юриспруденции, представляющие собой всего лишь измышления человеческого разума, с помощью которых мы тщимся управлять окружающей действительностью, вполне логично помещены в раздел «Художественная литература». История, то бишь наше неполное и несовершенное представление о прошлом, целиком и полностью окрашенное нашими собственными предрассудками, подпадает под определение «Политика», а вот описания героических приключений никогда не существовавших мужчин и женщин, типа «Саги о Вольсунге» или «Мудрой Женщины», в которых предпринимаются попытки объяснить наш жизненный опыт и наше существование, стоят в разделе «История». Я бы, честно говоря, определил такие книги в раздел «Метафизика», но это уже, как говорится, дело вкуса.

Рассуждая вслух, Хоуп перелистывал страницы фолианта в серебристом переплёте.

— Так… С памятью у меня все в порядке. Здесь приводится изумительный текст трехсотлетней давности, в котором говорится о ликвидации мирных договоров между странами Белого Круга и странами, лежащими на дальнем юге, ближе к границе Внешней Тьмы. Между строк тут говорится об убийствах и тайнах. Когда я читал, у меня кровь стыла в жилах. Да, стыла. Старик Монтэгю Фолл, который был в то время Хозяином, как раз нанял Бриттла. Записи в книге сделаны рукой моего предшественника. Представить только, сколько лет он прожил! Времена были жестокие. Предшественник Бриттла был плохим советчиком для своего господина. Из-за мелочных обид происходили стычки, а потом они разгорались, и зачинались ожесточённые войны. Вскоре и сам Фолл пал жертвой покушения. Народы Ветермеля и Старка отделились от Белого Круга, и с тех пор отношения с ними остаются прохладными. Впоследствии в итоге кровавой революции эти две страны распались на четыре части: Эффини, Шинтогвин, Даркинг и Брудхайм.

— Даже при жизни отца с ними были сложности, — кивнул Картер. — Я не так часто видел его в гневе, но как-то раз он был ужасно зол из-за того, что с нашим послом дурно обошлись в Шинтогвине.

— Тем не менее в будущем нам стоит предпринять попытку примирения, — заметил Хоуп.

— Вряд ли это произойдёт скоро, — сказал Грегори. — Тем более вряд ли, если оттуда проистекают наши беды.

— Верно, — согласился Хоуп. — Судя по письмам девочки, если они действительно написаны ею, она находится там, где царит тьма. Это по описанию очень похоже на страну Внешней Тьмы — мрачную равнину, где нет солнца, луны и звёзд.

— Как край света, — проговорил Грегори, — у древних, которые верили, что Земля плоская.

— Точно, — подтвердил Хоуп, не отрывая глаз от страниц. — Да и само название взято из Нового Завета: «Но сыны царства будут ввержены во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов». Однако название это сравнительно недавнее. В более далёкие времена эти края именовались Гуннунггагап, Гимокодан, Страна Пустоты, Земля Забвения. Когда люди впервые поселились на землях, прилегающих к этим краям, они назвали их Кур-ну-ги-я, то есть «страна, откуда нет возврата». И хотя это место находится в пределах Эвенмера и окружено четырьмя странами, оно, как это ни парадоксально, считается бесконечным. На самом деле никто отчётливо не понимает, что оно собой представляет. Некоторые полагают, что там обитает Энтропия, другие считают, что это обитель изначального мрака, из которого были сотворены миры. Нам известно, что время от времени это пространство разрастается: границы четырех прилегающих к нему стран за века изменились.

— Ну а на твой взгляд, что же это все-таки такое? — спросил Картер.

Хоуп растерялся.

— Помнишь, в своё время Бриттл назвал Высокий Дом притчей, иносказанием?

— Помню, — кивнул Картер. — Он сказал, что это — единственное доступное нам объяснение. Я не раз думал об атом.

— — И я тоже, — сказал Хоуп. — И я так полагаю, что Внешняя Тьма — также понятие иносказательное, им определяется пространство, оставшееся после создания миров по окончании Творения.

— Но как такое может быть? — изумился Грегори.

— Это за пределами понимания науки и логики, — ответил Хоуп. — Это скорее чувственная материя, нежели физическая.

Все молчали. Грегори и Картер пытались понять, что имел в виду Хоуп. Наконец Картер кивнул: