— Нет, — ответил Блэар.

— Как это? О ней все читали.

— А у вас не сохранилось номера за тот день?

Мужчина выдвинул объемистый ящик, на поперечных планках которого висели газеты:

— Вот, здесь почти дословный отчет о проведенном тогда расследовании. Если вам нужно что-то большее, то придется ждать итогового доклада Шахтной инспекции. Почему-то ваше лицо кажется мне знакомым.

Блэар бегло перелистал газеты. Сам взрыв на шахте Хэнни его нисколько не интересовал, но в тех же выпусках, где описывались катастрофы, спасательные работы и последующее расследование, могли оказаться и сообщения, как-то связанные с Джоном Мэйпоулом: ведь все эти газеты вышли уже после его исчезновения.

И действительно, в номере за 10 марта, например, было напечатано: «Несмотря на отсутствие преподобного Мэйпоула, заседание попечителей „Дома одиноких женщин, падших впервые“ все же состоится. Полагают, что преподобному Мэйпоулу пришлось внезапно уехать по срочным семейным делам».

В газете за 7 февраля говорилось: «Преподобный Чабб отслужил заупокойную по душам прихожан, трагически погибших в результате взрыва на шахте Хэнни. Теперь их души уже с Богом. Он также обратился к собравшимся в церкви с призывом молиться за жизнь викария церкви, преподобного Мэйпоула, о котором ничего не известно на протяжении вот уже двух недель».

И в выпуске за 23 февраля: «Церковь Всех Святых: 21 — Церковь Святой Елены: 6. Добытую двумя проходами Уильяма Джейксона победу посвятили преподобному Джону Мэйпоулу».

Все остальные материалы в газетах посвящались катастрофе. Одна из иллюстраций — выгравированный рисунок — изображала спасателей, собравшихся у подножия шахтного копра, на вершине которого была прикреплена как украшение ланкастерская роза[15].

— Можно мне это купить?

— Да, конечно. Мы делали тогда специальные выпуски.

— Я заплачу за джентльмена, — проговорил Леверетт.

— И еще, пожалуйста, блокнот, красные и черные чернила и самую хорошую местную карту, какая у вас есть, — добавил Блэар.

— Издание Картографического управления подойдет?

— Отлично.

Редактор заворачивал покупки, не сводя глаз с Блэара.

— Взрыв на шахте Хэнни стал тогда главной новостью. Благодаря таким вот событиям Уиган и помечают на картах.

Уже направляясь к выходу, Блэар заметил среди выставленных для продажи книг одну, озаглавленную «Ниггер Блэар»; на обложке был изображен он сам, стреляющий в гориллу. Правда, усов у него никогда в жизни не было и ни одной живой гориллы видеть ему не приходилось. Но его фетровая шляпа с мягкими и широкими, опущенными вниз полями была нарисована верно.

Незнакомую местность лучше всего рассматривать с какой-либо высокой точки. Блэар залез на колокольню приходской церкви и через откидной люк выбрался на самую верхнюю, открытую площадку, спугнув при этом сидевших на карнизах и лепных украшениях голубей. Вслед за ним с трудом выбрался и Леверетт, едва протиснув через люк долговязое тело и попутно набрав на свой баулер грязь и перья. Хотя день уже близился к середине, небо оставалось маслянисто-серым, как в сумерки. Стоило только Блэару развернуть карту, как она на глазах начала покрываться мелкими частичками грязи и копоти.

Блэар любил карты. Ему доставляли удовольствие сами слова «широта», «долгота», «высота». Нравилось ощущать, что при помощи всего лишь секстанта и любых приличных часов он может измерить угол солнца над горизонтом и тем самым определить свое местонахождение в любой точке земного шара, а потом, пользуясь одним только транспортиром, нанести свое положение на карту, причем с такой точностью, что любой другой человек, воспользовавшись его картой, сумеет воспроизвести проделанный им путь и прийти в ту же самую точку, не отклонившись от нее ни на дюйм расстояния, ни на секунду широты или долготы. Блэар любил топографию, любил изгибы и складки местности, переходы отмелей в горы, а гор — в цепи островов. Ему нравились непостоянство планеты, ее способность к переменам: где-то непрерывно размывало берега, где-то на совершенно ровном месте вдруг начинали извергаться вулканы, реки меняли свои русла. Безусловно, карта не более чем слепок какого-то одного мгновения во всем этом непрерывном движении, но в этом своем качестве она была подлинным произведением искусства.

— Что это вы делаете? — спросил Леверетт.

Блэар достал из замшевого футляра раздвижную подзорную трубу немецкой работы, она была, бесспорно, единственной по-настоящему ценной вещью из всего принадлежавшего ему имущества. Очень медленно он сделал полный оборот на 360 градусов, отметив про себя, где находится солнце, и непрерывно сверяясь с компасом.

— Разбираюсь, где что. На карте север не помечен, но, думаю, теперь я знаю, где он. — С этими словами Блэар провел на карте стрелу и про себя отметил, что действие это доставило ему небольшое, но явственное удовольствие.

Леверетт стоял, обеими руками удерживая на голове баулер, чтобы его не унесло ветром.

— Никогда сюда не взбирался, — проговорил он. — Вы только посмотрите на облака: как корабли на море!

— Да вы поэт. Гляньте вниз, Леверетт. И спросите себя, почему этот город оставляет впечатление какого-то особенно бессмысленного и хаотического переплетения улиц. Теперь взгляните на карту, и вы увидите старинный поселок Уиган, который образовывали церковь, рыночная площадь и узкие средневековые улочки, пусть даже сейчас на месте бывших лугов пролегли брусчатые мостовые, а улочки превратились в фабричные дворы. У самых старых в городе магазинов самые маленькие по длине фасады — это потому, что каждый владелец хотел разместить свою лавку на главной и единственной в поселке улице.

Леверетт принялся сопоставлять с картой открывшийся его взгляду пейзаж. Блэар не сомневался, что он именно так и поступит: человеку так же невозможно оторваться от карты города, в котором он живет, как и от своего собственного портрета.

— Но вы смотрите и на что-то еще, — заметил Леверетт.

— Карты составляются по методу трех точек. Если вам известны координаты и высота любых двух точек, то вы можете определить по ним координаты и высоту любой третьей точки. Всякая карта фактически состоит из множества невидимых треугольников.

Блэар отыскал взглядом мост Скольз-бридж, по которому проезжал накануне вечером. Тогда в темноте, страдая от приступа лихорадки, он не понял и не оценил должным образом того, что мост делит город на две совершенно самостоятельные части. К западу от него лежал солидный, процветающий Уиган, средоточие конторских зданий, гостиниц и крупных магазинов, над которыми возвышался частокол терракотового цвета дымовых труб, увенчанных причудливыми защитными колпачками. К востоку от моста тянулась новая часть города, плотно застроенная небольшими кирпичными шахтерскими домиками, крытыми голубой шиферной плиткой. Севернее церкви и в стороне от моста тянулся в сторону густого леса бульвар, образованный солидными особняками, окруженными просторными усадьбами и роскошными садами. На карте возле этого бульвара была сделана пометка: «Дорога к имению „Хэнни-холл“«. В южной части города были сосредоточены угольные шахты, накрытые дымом, словно поле битвы.

При взгляде на карту сразу же становилось очевидным то, что нелегко было обнаружить непосредственным наблюдением, а именно: железные дороги одновременно и рассекали Уиган по живому, и снова скрепляли его воедино. Принадлежащие четырем разным компаниям — «Лондонской Северо-западной», «Уиган-Саутпорт», «Ливерпуль-Бари», «Ланкаширскому союзу» — линии разбегались геометрически правильными кривыми во все стороны, а с ними соединялись частные подъездные пути, идущие от шахт. В южной стороне горизонт был закрыт дымовой завесой, однако по карте Блэар насчитал в том районе ровно пятьдесят действующих шахт — невероятное для любого города число.

Блэар направил подзорную трубу в сторону расположенных за мостом шахтерских домов. Возможно, когда-то их строили по прямой; но поскольку их возводили на территории, располагавшейся прямо над заброшенными, выработанными шахтами, в которых с течением времени сгнивала крепь и старые горизонты обрушивались, то стены и крыши домов тоже меняли свое положение, пока в конечном счете не образовали неровный, холмистый, как будто бы колышущийся и медленно проваливающийся под землю пейзаж, сотворенный в равной мере и человеком, и природой.

— Я слышал про историю, которая у вас вышла с Библейским фондом, — проговорил Леверетт. — И про ваше… э-э…

— Распутство?

— Легкомысленный образ жизни. Но, насколько я сумел разобраться в том, что мне довелось читать, вы защищали африканцев.

— Не надо верить всему, что читаешь. У человеческих поступков могут быть самые разные причины.

— Но важно, чтобы люди знали правду, иначе у них может сложиться неправильное впечатление. И потом уже оно будет определять отношение к человеку.

— Намекаете на Хэнни? Он хоть и епископ, а мужик что надо.

— Епископ Хэнни… редкий человек. Не каждый епископ станет поддерживать дорогостоящие экспедиции в самые отдаленные уголки мира.

— Ну, Хэнни-то может позволить себе такую роскошь.

— Для вас эта его роскошь — вопрос жизни, — мягко заметил Леверетт. — Но какими бы личными мотивами вы ни руководствовались, в Африке вы творили добро, так что не разрешайте, чтобы вас малевали черной краской.

— Леверетт, позвольте уж мне самому заботиться о своей репутации. А почему в своем письме о Джоне Мэйпоуле вы не упомянули про взрыв на шахте Хэнни?

Леверетт был озадачен столь резкой сменой темы разговора. Наконец он произнес:

— Епископ Хэнни полагал, что эта информация не имеет отношения к делу. Разве только, что из-за всеобщей поглощенности взрывом мы не сразу обратили внимание на исчезновение Джона.

— Вы читали Диккенса? — спросил Блэар.

— Я его люблю.

— И удивительные совпадения не вызывают у вас подозрений?

— Вам не нравится Диккенс?

— Мне не нравятся подобные совпадения. Не нравится, что Мэйпоул пропал в тот же самый день, когда на шахте произошел взрыв. Особенно если для его розысков епископ избрал меня, горного инженера.

— Просто из-за взрыва мы не сразу обратили должное внимание на исчезновение Мэйпоула, ничего другого за всем этим нет. И мне кажется, епископ остановился на вас, потому что хотел, чтобы на дело посмотрели совершенно свежим взглядом и чтобы это сделал человек, которому он может доверять. В конце концов, тот опыт работы, который у вас есть, может оказаться в Уигане полезным.

Но Блэара доводы Леверетта не убедили.

— Мэйпоул когда-нибудь спускался в шахту?

— Ему это было запрещено.

— То есть ему разрешалось читать шахтерам проповеди только наверху, после того как они поднимались из забоев?

— Совершенно верно.

— А он это делал?

— Да, сразу же, как только они поднимались на поверхность. И шахтеркам. Джон был настоящим евангелистом. Человеком совершенно бескорыстным, честным и абсолютно безупречным.

— Судя по тому, что я о нем слышу, он принадлежал к породе тех, от кого я, не задумываясь, бросился бы на противоположную сторону через любую грязь, только бы избежать встречи.

Красными чернилами Блэар пометил на карте места, где жили Джон Мэйпоул, вдова Мэри Джейксон и Роза Мулине.

Мысли его все время возвращались к Розе. Почему тогда, накануне, она не стала никого звать на помощь? Почему она даже до конца не оделась? Ведь ее вещи лежали рядом на стуле. А она на протяжении всего разговора оставалась в одной только влажной сорочке. Когда она бросила настороженный взгляд в сторону входной двери, не был ли он продиктован на меньшим, чем у Блэара, страхом, что ее — или их — могут увидеть?

Джон Мэйпоул жил неподалеку от Скольз-бридж, на улочке, где кирпичные дома прижимались друг к другу стенами так плотно, что линии крыш почти сливались в одну. Между домами неподвижной серой массой застыл воздух, такой густой от сажи и пыли, что Леверетт и Блэар, казалось, физически ощущали его давление. Мэйпоул явно принадлежал к числу тех евангелических проповедников, которые стремятся неотрывно находиться вместе с паствой и ради этого готовы не только опуститься в любую преисподнюю, но и оставаться там ночевать.

Леверетт отпер комнату, вся обстановка которой состояла лишь из постели, стола с несколькими стульями, чугунной печи, комода, умывальника и ночного горшка с крышкой; пол комнаты был покрыт линолеумом, рисунок которого от времени потемнел, стерся и уже не поддавался определению. Блэар зажег висевшую на стене масляную лампу. Ее тусклый свет достиг-таки того, что, несомненно, служило в этой комнате предметом особой гордости — написанной маслом картины, изображавшей Христа в столярной мастерской. Христос казался очень хрупким и непривычным к тяжелой работе; к тому же, с точки зрения Блэара, для человека, державшего в руках пилу, выражение лица у Христа было слишком отрешенное. Ноги Христа утопали в завитках стружек. Через окно, расположенное у Него за спиной, виднелись ветви оливковых деревьев, терновые кусты и голубое Галилейское море.

— Мы оставили комнату нетронутой на случай, если Джон вернется, — сказал Леверетт.

В самом центре другой стены висело отлитое из сплава олова и свинца распятие. На полке свободно, слегка наклонившись, стояли Библия, несколько порядком зачитанных богословских работ и одна-единственная мирская книжка: тонкий томик толкового словаря Уодоворта. Блэар открыл несколько ящиков комода и бегло осмотрел черные шерстяные рясы и костюмы бедного викария.

— Материальные вещи Джона не интересовали, — проговорил Леверетт. — У него было только два костюма.

— И оба они здесь. — Блэар вернулся к книжной полке, перелистал Библию и остальные книги и аккуратно и прямо поставил их на место. Они не упали, так и остались стоять. Видимо, в наклонном положении они стояли недолго, потому что переплеты еще не успели деформироваться. — Тут ничего не пропало?

— Дневник, — ответил, глубоко вздохнув, Леверетт. — Джон записывал свои мысли. И это единственное, что пропало. Я первым делом начал искать именно его.

— Почему?

— В нем могло обнаружиться что-то, способное подсказать, о чем он тогда думал или куда мог отправиться.

— Вы читали когда-нибудь этот дневник?

— Нет, никогда, он вел его только для себя.

Блэар обошел комнату, подошел к окну; оно было настолько грязным, что позволяло вполне обходиться без занавески.

— К нему приходил сюда кто-нибудь?

— Джон проводил здесь заседания Фонда, который он создал в помощь жертвам взрыва, а также Общества морального совершенствования рабочего класса. Ну и, конечно, совета «Дома для женщин».

— Да он был самым настоящим радикалом, — фыркнул Блэар. — Он курил?

— Нет. И никому не позволял тут курить.

— Леверетт, в письме вы охарактеризовали себя как не только друга Мэйпоула, но и человека, которому он многое поверял. Из этих слов можно заключить, что он рассказывал вам нечто весьма доверительное. Что именно?

— Сугубо личные моменты.

— Не кажется ли вам, что теперь, когда его нет вот уже два месяца, пора бы их и обнародовать?

— Если бы я был убежден, что те личные чувства, которые доверял мне Джон в рамках нашей с ним очень близкой дружбы, как-то связаны с его исчезновением, естественно, я бы сделал их вашим достоянием.

— Насколько близки вы с ним были? Как Дамон и Пифиас[16], Иисус и Иоанн, Панч и Джудди[17]?

— Не надо меня провоцировать.

— Я лишь пытаюсь выжать из вас правду. Вы мне описали святого, которого просто не могло существовать в действительности. Но моя задача — не эпитафию на надгробие Мэйпоула написать, а найти этого сукина сына.

— Я бы вас попросил не прибегать к подобным выражениям.

— Ну, Леверетт, и типчик же вы, однако!

Даже в полумраке, что стоял в комнате, Блэару хорошо было видно, как вспыхнуло лицо управляющего. Блэар немного приподнял картину и ощупал холст с тыльной стороны. Потом измерил шагами размеры комнаты: десять на двадцать футов застеленного линолеумом пола, со всех сторон упирающегося в побеленные кирпичные стены. Потом дотянулся до оштукатуренного потолка: в одной стороне комнаты высота его была семь футов, в другой шесть. Блэар вышел на середину комнаты и опустился на колени.

— Это еще зачем? — спросил Леверетт.

— Знаете, как бушмены учат своих детей выслеживать добычу и читать следы? Отец дарит сыну черепашку — как мы дарим щенка или котенка. Потом выпускает эту черепашку на свободу, и сын должен найти ее по тем царапинкам, которые коготки черепашки оставили на голых камнях.

— И вы сейчас ищете такие царапины?

— Честно говоря, я искал следы крови, но меня бы устроили и царапины.

— И что же вы обнаружили?

— Ни черта. Я же не бушмен.

Леверетт достал из кармана часы:

— Пожалуй, я вас сейчас оставлю. Мне еще нужно передать преподобному Чаббу приглашение на сегодняшний ужин.

— А он там с какой стати понадобился?

— Преподобный Чабб выразил некоторые сомнения относительно вашего соответствия порученной миссии, — несколько неохотно ответил Леверетт.

— Моего соответствия?