Потом молодые люди бросились вниз по лестнице, выбежали во двор и кликнули своих скакунов, быстроногих товарищей, которые уже пронесли их многие лиги по безлюдным пампасам. Забросив свои украшенные серебром седла на спины коней, они мгновенно скрылись из виду армигера, его дочери и друг друга, ибо один поскакал на север, к джунглям, другой – на восток, в горы, а самый младший направился на запад, к берегу беспокойного моря.

Тот, который помчался на север, проскакав уже несколько дней, выехал к реке и увидел, что течение слишком сильное, чтобы переправиться вплавь. Тогда он двинулся вдоль берега, прислушиваясь к пению птиц, гнездившихся в прибрежных кустах, пока наконец не заметил брод. И там, возле брода, он встретился с всадником в коричневом одеянии, который сидел на боевом коне коричневой масти. Лицо незнакомца скрывалось за коричневым шейным платком, его плащ, шляпа – все было коричневого цвета. На правом коричневом сапоге всадника, у щиколотки, виднелось золотое кольцо.

– Кто ты? – спросил жених.

Человек в коричневом не промолвил ни слова.

– В доме армигера среди нас был один молодой человек, который внезапно исчез за день до решающего приема, – сказал жених, – и я думаю, что это был ты. Каким-то образом ты узнал о моей задаче и теперь ищешь способ помешать мне. Убирайся с дороги, иначе умрешь на месте!

С этими словами он выхватил меч и, пришпорив коня, ринулся в речные воды. Они долго сражались так, как это принято в моей стране: с мечом в правой руке и длинным ножом – в левой, ибо жених был силен и храбр, а всадник в коричневом – быстр и искусен в фехтовании. Наконец всадник упал, и его кровь окрасила воду.

– Я не возьму твоего скакуна, – сказал на прощание жених. – Если у тебя хватит сил, ты заберешься в седло. Я милосердный человек.

И претендент на руку дочери армигера ускакал прочь. Жених, направившийся в горы, скакал несколько дней и добрался до моста, построенного горцами. То было шаткое сооружение из тросов и бамбука, перекинутое через пропасть и похожее на паутину. Ни один разумный человек не стал бы въезжать на такой шаткий мост верхом, поэтому жених спешился и повел коня за поводья. Когда он начал переправляться, ему казалось, что дорога впереди свободна, но не прошел он и четверти пути, как заметил на середине моста какую-то фигуру. Казалось, то был человек, одетый во все коричневое, и лишь небольшое белое пятнышко выделялось на темном фоне, а за спиной виднелись сложенные коричневые крылья. Когда же второй жених подошел ближе, он различил на голенище сапога незнакомца золотое кольцо, а коричневые крылья обернулись не чем иным, как плащом того же цвета.

Тогда жених начертил в воздухе Знак, дабы защитить себя от тех духов, что забыли своего создателя, и воскликнул:

– Кто ты? Назови себя!

– Ты меня видишь, – ответил незнакомец. – Назови меня правильно, и тогда твое желание станет моим.

– Ты дух жаворонка, посланный дочерью армигера, – ответил второй жених. – Ты можешь менять свой облик, но ее кольцо выдает тебя.

Человек в коричневом вытащил меч и передал его жениху эфесом вперед.

– Ты правильно назвал меня. Чего ты хочешь от меня?

– Вернуться вместе со мной в дом армигера, – сказал жених, – чтобы я мог показать тебя невесте и таким образом завоевать ее руку и сердце.

– Я с радостью пойду с тобой в дом армигера, – ответил незнакомец. – Но предупреждаю, она может не увидеть во мне то, что видишь ты.

– Все равно, пойдем со мной, – сказал жених, ибо он не знал, что еще сказать.

На мосту, что строят горцы, человек может развернуться без особого труда, но для четвероногого животного это почти невозможно. Поэтому им пришлось бы пройти до конца, на Другой край пропасти, чтобы жених мог развернуться там с лошадью и начать движение в сторону дома армигера. «Как это досадно, – думал молодой человек, шагая по длинной хлипкой конструкции, – и в то же время нелегко и опасно! Нельзя ли использовать это неудобство с выгодой для себя?» Наконец он не выдержал и окликнул незнакомца:

– Мне придется пройти мост до конца и, развернувшись, преодолеть его заново. Но ведь тебе не обязательно это делать. Почему бы тебе не перелететь на другую сторону и не подождать меня там?

На эти слова человек в коричневом рассмеялся, будто издал чудесную птичью трель.

– Разве ты не видишь, что одно из моих крыльев перебито? Я подлетел слишком близко к твоему сопернику, и он поранил меня мечом.

– Значит, ты не можешь далеко лететь? – переспросил второй жених.

– Нет, не могу. Когда ты подошел к этому месту, я сидел на мостках и отдыхал. Заслышав твое приближение, я почувствовал, что у меня еще не хватает сил упорхнуть.

– Понятно, – ответил жених и больше ничего не сказал. Но про себя подумал: «Если бы я перерезал тросы этого моста, то жаворонок был бы вынужден снова принять птичий облик. Но ведь он не может далеко летать, и мне наверняка удастся убить его. Тогда я смогу взять мертвого жаворонка с собой, и дочь армигера узнает птицу».

Когда они дошли до дальнего конца пропасти, жених потрепал коня по шее и развернулся. При этом он подумал, что животное погибнет, но даже самый лучший скакун – ничто по сравнению с приобретением сотен голов домашнего скота.

– Иди за нами, – сказал он человеку в коричневом и ступил на мост еще раз. Теперь жених шел первым над страшной пропастью, за ним – его конь, а замыкала шествие фигура в коричневом. «Когда мост начнет рушиться, конь попятится назад, – думал жених, – и дух жаворонка не сможет обогнать животное и проскочить мимо. Поэтому ему придется либо принять облик птицы, либо погибнуть». Как видите, он сам строил планы на основе верований, бытующих в моей стране. Те, кто верит в способность некоторых тварей изменять свой облик, скажет вам, что, подобно мыслям, они не изменяются, стоит им только потерять свободу.

Итак, эта троица прошла по длинному мосту еще раз, и когда второй жених добрался до противоположного конца, он выхватил меч, такой острый, каким только мог сделать его хозяин. Поручни моста представляли собой две веревки, а мостки поддерживались двумя тросами из пеньки. Молодому человеку следовало сначала перерубить тросы, но он замешкался, перерезая поручни. И тогда человек в коричневом вскочил в седло, вонзил шпоры в бока лошади и ринулся вперед. Так второй жених погиб под копытами собственного скакуна.

Младшему из женихов тоже пришлось проделать путь в несколько дней, прежде чем он добрался до неспокойного моря. Там, на берегу, ему повстречался некто в коричневом плаще, коричневой шляпе, коричневой тряпице, закрывающей нижнюю часть лица, и с золотым кольцом на голенище коричневого сапога.

– Ты видишь меня, – окликнул незнакомец третьего жениха. – Назови меня правильно, и тогда твое желание станет моим желанием.

– Ты – ангел, – ответил молодой жених, – посланный помочь мне в поисках жаворонка.

Услышав эти слова, коричневый ангел достал меч и передал его молодому человеку эфесом вперед.

– Ты правильно назвал меня, – проговорил ангел. – Чего ты хочешь от меня?

– Я ни в коем случае не хотел бы идти против воли сеньора ангелов, – ответил молодой человек. – Поскольку тебя послали помочь мне найти жаворонка, мое единственное желание – принять твою помощь.

– Я готов помочь тебе, – согласился ангел, – но что ты предпочитаешь – самый короткий путь или самый лучший?

Молодой человек подумал про себя: «В этом наверняка кроется подвох. Небесные силы всегда упрекают людей в нетерпеливости, ибо сами, будучи бессмертными, легко могут себе это позволить. Конечно же, кратчайший путь лежит через кошмары подземных пещер или нечто подобное». Поэтому он ответил ангелу следующим образом:

– Предпочитаю наилучший путь. Ведь честь моей будущей жены пострадала бы, выбери я иную дорогу.

– Некоторые люди сказали бы так, другие – иначе, – ответил ангел. – А теперь позволь мне сесть на коня позади тебя. Недалеко отсюда есть большой порт. Там я только что продал двух скакунов, не хуже твоего боевого жеребца, даже лучше. Мы продадим и твоего коня, а также золотое кольцо, что на моем сапоге.

В порту они сделали так, как и предложил ангел, а на вырученные деньги купили корабль – не очень большой, но быстроходный и надежный. Кроме того, они наняли трех опытных мореходов.

На третий день плавания жениху приснился сон, какие посещают молодых мужчин. Проснувшись, он прикоснулся к подушке рядом с собой, и она была теплой. Тогда он снова лег спать и уловил тонкий аромат духов, запах полевых цветов, которые женщины моей страны сушат по весне, чтобы затем вплести себе в волосы.

Они причалили к безлюдному острову, и молодой человек вышел на берег в поисках жаворонка. Он не нашел птицы, но под конец дня разделся и решил искупаться в бурном море. Там, в воде, когда звезды стали яркими, к нему присоединился второй купальщик. Они вместе поплавали, а потом лежали на берегу и рассказывали друг другу сказки.

Однажды, когда, стоя на носу своего корабля, они высматривали корабль противника (ибо, кроме торговли, им иногда приходилось и воевать), налетел сильнейший порыв ветра, который сдул с ангела коричневую шляпу и швырнул ее в морскую пучину, а потом туда полетел и коричневый платок, скрывавший ангельское лицо.

Вскоре им надоело вечно бушующее море, и они вспомнили о своей стране, где осенью, когда воспламеняется трава, львы седлают домашний скот, мужчины храбры, как быки, а женщины яростны, как соколы. Свой корабль они назвали «Жаворонок», и вот теперь «Жаворонок» летел над голубыми просторами и каждое утро насаживал красное солнце на свой бушприт. В порту, где когда-то был приобретен корабль, они продали его в три раза дороже, ибо «Жаворонок» снискал добрую репутацию, его прославляли в чудесных историях и воспевали в песнях. И действительно, всякий приходивший в порт дивился малым размерам корабля, ведь опрятное коричневое суденышко едва достигало двух десятков шагов от форштевня до рудерпоста. Добро, добытое в сражениях, они тоже продавали, как и приобретенные товары. Люди моей страны оставляют самых породистых лошадей себе, но лучших из тех, что идут на продажу, пригоняют в тот самый порт, и молодой жених с ангелом купили себе прекрасных скакунов, а свои переметные сумы набили драгоценностями и золотом. После этого они двинулись в обратный путь, к дому армигера, на виллу, которая располагалась в такой глуши, что туда никто не ездил.

По пути домой они пережили немало приключений и опасностей, и не раз обагрялись кровью их мечи, что прежде часто омывались в морских водах и насухо вытирались о парусину или песок. В конце концов они добрались домой. Армигер шумно приветствовал ангела, его жена плакала от счастья, а слуги причитали и тараторили. И тут ангел сбросил свои коричневые одежды и вновь обернулся прежней дочерью армигера.

Свадьбу запланировали с размахом. В моей стране подготовка к свадебным торжествам занимает не один день – забивают скотину, роют новые печи для жарки мяса, рассылают гонцов за гостями, которым тоже приходится проделать неблизкий путь. На третий день ожидания дочь армигера послала слугу к молодому жениху со словами: «Моя хозяйка сегодня не поедет на охоту. Она приглашает тебя к себе в спальные покои, чтобы побеседовать о пережитых вместе приключениях на суше и на море».

Жених надел лучшие одежды, что купил по возвращении в порт, и вскоре уже стоял перед дверью спальни дочери армигера.

Он нашел ее сидящей в кресле у окна. Она перелистывала страницы старой книги, привезенной ее матерью из родительского дома, и слушала пение жаворонка в клетке. Молодой человек подошел к клетке и увидел золотое кольцо на лапке птицы, и тогда он удивленно обернулся к дочери армигера.

– Разве ангел, которого ты встретил на берегу моря, не обещал тебе помочь найти этого жаворонка? – спросила она. – И самым лучшим путем. Каждое утро я открываю дверцы клетки и выпускаю жаворонка полетать, чтобы он мог размять крылышки, и всякий раз он возвращается туда, где его ждет пища, чистая вода и покой.

Некоторые люди говорят, что свадьба этого молодого человека и дочери армигера была самой прекрасной в истории моей страны.

14. МАННЕА

В тот вечер было много разговоров об истории, рассказанной Фойлой, и на этот раз я сам предложил отложить окончательное решение. На самом же деле меня повергала в ужас предстоящая необходимость выносить приговор; возможно, это чувство родилось во мне благодаря воспитанию среди палачей, которые с самого детства вбивали мне в голову, что член гильдии должен неукоснительно выполнять указания судей, назначенных, в отличие от самих палачей, властями Содружества.

Кроме того, меня смущало и нечто другое. Я рассчитывал, что ужин будет разносить Ава, но, когда мои ожидания не оправдались, я все же встал с койки, облачился в собственную одежду и тихонько выскользнул в сгущающиеся сумерки.

К моему приятному удивлению, оказалось, что я снова прочно стою на ногах. Лихорадка отпустила меня несколько дней назад, но я уже привык считать себя больным (так же, как прежде я по привычке считал себя вполне здоровым) и лежал пластом на койке. Несомненно, есть немало людей, которые ходят и выполняют свою работу, не подозревая, что умирают; другие же лежат в постели весь день, а в действительности они здоровее тех, кто приносит им еду и помогает умываться по утрам.

Шагая по извилистой тропе между палатками, я старался припомнить, когда я чувствовал себя так хорошо. Только не в горах или на озере: там многочисленные лишения и трудности постепенно истощили мои жизненные силы, пока я не пал жертвой лихорадки. Нет, не во время побега из Тракса – тогда я уже был измучен своими дикторскими обязанностями.

Не по прибытии в Тракс – по дороге, в безлюдной местности, мы с Доркас пережили лишения, немногим уступающие тем, что выпали мне на долю в одиноких скитаниях по горам. Даже не в Обители Абсолюта (этот временной отрезок казался мне теперь столь же далеким, как эпоха правления Имара), потому что тогда я страдал от последствий альзабо и проглоченных мертвых воспоминаний Теклы.

Наконец я нашел подходящее сравнение – я чувствовал себя, как в то памятное утро, когда мы с Агией отправились в Ботанические Сады, в первое утро после моего ухода из Цитадели. Именно тогда я обрел Коготь, хотя сам не знал об этом. Я впервые задумался, не был ли он проклятьем, равно как и благословением. Или, возможно, все минувшие месяцы потребовались мне, чтобы полностью оправиться от раны, нанесенной листом аверна вечером того же дня. Я достал Коготь и внимательно вгляделся в его серебристое мерцание, а подняв глаза, обнаружил, что стою перед сияющим алым шатром часовни Пелерин.

До меня донеслось монотонное песнопение, и я понял, что придется подождать, прежде чем храм опустеет, но тем не менее двинулся вперед. Потом я проскользнул внутрь и устроился в часовне у задней стенки. О литургии Пелерин я ничего не стану рассказывать. Подобные обряды отнюдь не всегда удается описать должным образом, а если и удается, не уверен, что это следует делать. Впрочем, Орден Взыскующих Истины и Покаяния, к которому я в свое время принадлежал, имеет собственные церемонии, одну из которых я довольно подробно описал выше. Конечно, эти церемонии отличаются своеобразием, как и церемонии Пелерин, хотя не исключено, что и те и другие некогда имели универсальный характер.

В качестве стороннего и непредвзятого наблюдателя могу заметить, что обряд Пелерин превосходил наши церемонии красотой, но был менее театрален и, в конечном счете, наверное, менее трогателен. Несомненно, костюмы участников обряда были древними и яркими. В песнопениях чувствовалась странная привлекательность, которой я не замечал в других музыкальных произведениях. Наши церемонии имели одну главную цель – возвеличить роль гильдии в глазах ее молодых членов. Возможно, схожие функции выполняли и церемонии Пелерин; если же нет, тогда они стремились привлечь к себе особое внимание Всевидящего, но удавалось ли им это – не могу сказать наверняка. Как бы там ни было, Орден так и не получил особого покровительства.

По окончании церемонии одетые в алое жрицы стали выходить из часовни. Я же склонил голову и сделал вид, будто погружен в молитву. Очень скоро выяснилось, что моя уловка обернулась чем-то серьезным. Я по-прежнему ощущал свое коленопреклоненное тело, но лишь как некое побочное бремя. Я унесся разумом к звездным пустыням, далеко от Урса и неимоверно далеко от архипелага его основных миров, но, казалось, то, к чему я обращался, находилось еще дальше – будто я добрался до стен самой вселенной и теперь кричал сквозь эти стены тому, кто ожидал снаружи.

Нет, не кричал, возможно, я выбрал неверное слово. Скорее я шептал, как, вероятно, Барнох, замурованный в собственном доме, шептал через щель какому-нибудь сочувствующему прохожему. Я рассказывал о том, кем я был, когда носил драную рубаху и глазел на птиц и животных через узкое окно мавзолея, и кем я потом стал. Я говорил также – нет, не о Водалусе и его борьбе с Автархом, но о тех мотивах, которые я когда-то по глупости приписывал ему. Я не обманывал себя мыслью, что мне суждено вести за собой миллионы людей. Я попросил лишь научить меня вести самого себя. И тогда мне показалось, что я все яснее вижу в щели вселенной некую новую вселенную, купающуюся в золотистом свете, и моего слушателя, опустившегося на колени и внимающего моим словам. То, что мнилось трещиной в мироздании, расширялось до тех пор, пока я не увидел лицо, молитвенно сложенные руки и глубокое, точно тоннель, отверстие в человеческой голове, которая в какой-то момент показалась больше головы Тифона, высеченной на поверхности скалы. Я шептал в собственное ухо и, когда понял это, влетел туда, как шмель, и наконец поднялся на ноги.

Помещение опустело, и в воздухе, смешавшись с фимиамом, повисла абсолютная тишина. Передо мной возвышался алтарь, скромный по сравнению с тем, что мы разрушили вместе с Агией, но прекрасный в своем сиянии, непорочности линий и чистоте панелей из солнечного камня и лазурита.

Теперь я выступил вперед и преклонил колена прямо перед алтарем. Мне не требовалось ученых доказательств, чтобы понять, что от этого я не стал ближе к Теологуменону. Тем не менее я чувствовал его присутствие и потому нашел в себе силы в последний раз достать Коготь, хотя раньше и сомневался, что смогу это сделать. Тщательно подбирая слова, я мысленно обратился к Когтю: «Я носил тебя повсюду – в горах, на реках и в пампасах. Ты породил во мне жизнь Теклы. Ты дал мне Доркас и вернул Иону в этот мир. Я не жалуюсь на тебя, а вот ты, должно быть, имеешь ко мне претензии. Одну из них я все же не заслужил. Никто не скажет, что я не сделал все, что было в моих силах, чтобы возместить причиненный мною вред».

Я знал, что Коготь просто смахнут, если я открыто оставлю его на алтаре. Взобравшись на помост, я принялся искать место, куда мог бы спрятать его надолго и достаточно надежно, и наконец заметил, что алтарный камень удерживается снизу четырьмя зажимами, которые наверняка никто не трогал с тех пор, как установили этот алтарь. У меня сильные руки, и я смог отогнуть скобы, но не думаю, что нашлось бы много людей, способных повторить мой подвиг. Над деревянным полом под камнем кто-то поработал со стамеской, оставив выдолбленное пространство, так что сам камень упирался в помост лишь своими краями и был более устойчив. Я не мог и мечтать о такой удаче. Бритвой Ионы я отрезал кусок ткани от края моего изношенного гильдийского плаща и завернул в эту тряпицу Коготь. Потом я положил его под камень и заново закрепил скобы, до крови разодрав себе пальцы, стараясь убедиться, что никто случайно не разогнет зажимы.

Отойдя в сторону от алтаря, я ощутил глубокую грусть, но не успел пройти и половину пути до двери из часовни, как меня охватило необузданное веселье. Я освободился от тяжкого бремени ответственности за жизнь и смерть. Отныне я стал просто человеком и был вне себя от радости. Я чувствовал себя, как в детстве, после долгих занятий с мастером Мальрубиусом, когда я наконец-то был свободен и убегал поиграть на Старом Подворье или карабкался сквозь брешь в стене, чтобы через минуту уже мчаться среди деревьев и мавзолеев нашего некрополя. Я был опозорен и изгнан, лишился дома, остался без друзей и без денег, а теперь еще и отдал самый ценный предмет на свете, в конечном счете единственный ценный предмет. Но тем не менее я знал, что все будет хорошо. Я спустился до самой основы существования и ощущал это дно руками. Теперь я знал, что такая основа действительно существует и отныне я буду только подниматься вверх от этой нижней точки. Я завернулся в плащ, как делал это на сцене, ибо ощущал себя не палачом, а актером, хотя некогда действительно был палачом. Я подскакивал в воздух, как скачут горные козлы, и дурачился, ибо чувствовал себя ребенком и знал, что тот, кто не испытывает этого чувства, – не человек.

Когда я вышел из часовни, воздух оказался свежим и прохладным, словно специально созданным для меня, чем-то новым, но только не древней атмосферой Урса. Я с наслаждением купался в этом воздухе, распустив полы плаща и воздев руки вверх, к звездам, наполняя свои легкие, словно новорожденный, чуть не захлебнувшийся околоплодными водами.

Все эти мои переживания заняли куда меньше времени, чем требовалось на описание. Я уже был готов направиться обратно в лазарет, как вдруг заметил неподвижную фигуру. Некто наблюдал за мной, схоронясь в тени одной из палаток. С тех пор как мы с мальчиком едва спаслись от слепо рыскающего чудовища, разрушившего деревню магов, я боялся, что кто-нибудь из слуг Гефора вновь идет по моему следу. Поэтому я хотел было удрать, но фигура выступила в лунный свет, и я увидел перед собой Пелерину.

– Подожди, – проговорила она. – Извини, если я напугала тебя.

Ее овальное гладкое лицо казалось почти бесполым. Она была молода, но постарше, чем Ава, и на добрых две головы выше ее – настоящая экзультантка, такая же высокая, какой некогда была Текла.

– Когда долго смотришь в лицо опасности… – начал было я.

– Понятно. Я ничего не знаю о войне, но много – о мужчинах и женщинах, которые с ней знакомы не понаслышке.

– Чем я могу быть полезен, шатлена?

– Прежде всего я должна выяснить, выздоровел ли ты. Что скажешь?

– Вполне выздоровел, – ответил я. – И ухожу отсюда завтра.

– Значит, ты зашел в часовню, чтобы поблагодарить за свое исцеление? Я замялся.

– Мне много чего надо было сказать, шатлена. В том числе выразить благодарность за выздоровление.

– Можно проводить тебя? – Да, конечно, шатлена.

Мне доводилось слышать, что высокая женщина кажется выше любого мужчины – вероятно, это правда. Ростом моя спутница намного уступала Балдандерсу, но, шагая рядом с ней, я чувствовал себя почти карликом. Мне вспомнилось и то, как Текла наклонялась, чтобы обнять меня, и как я целовал ее груди.

Пройдя несколько шагов, Пелерина продолжила разговор:

– Ты хорошо ходишь, ноги длинные, и, по-моему, ты одолел немало лиг. Не приходилось тебе служить в кавалерии?

– Я ездил верхом, но не в кавалерии. Горы я пересек пешком, если это тебя интересует, шатлена.

– Что ж, это хорошо, потому что у меня нет для тебя лошади. Но, кажется, я забыла представиться. Меня зовут Маннеа, я – настоятельница послушниц нашего Ордена. Наша Домницелла в отъезде, поэтому в настоящее время я несу ответственность за всех здешних людей.

– А меня зовут Северьян из Нессуса, я странник. Хотел бы я предложить тебе тысячу хризосов на благородное дело, но могу лишь устно поблагодарить тебя за доброту, с которой ко мне здесь отнеслись.

– Когда я упомянула о лошади, Северьян из Нессуса, я не собиралась ни продать ее тебе, ни подарить, чтобы таким образом заслужить твою благодарность. Если мы еще не заслужили твою благодарность, то и в будущем на нее нечего рассчитывать.

– Я действительно искренне благодарен, – заверил я Пелерину. – И, как уже сказал, не задержусь здесь, в лазарете, в расчете на вашу доброту.

– Я так и не думала. – Маннеа взглянула на меня сверху вниз. – Сегодня утром одна из послушниц рассказала мне, что какой-то пациент ходил вместе с ней в часовню два вечера назад, и описала его внешность. Вот почему, когда ты нынче остался в часовне один, я сразу поняла, о ком говорила послушница. Понимаешь ли, у меня есть задание, но некому его выполнить. В более спокойное время я послала бы группу наших рабов, но они обучены уходу за больными, а нам и так даже не хватает рабочих рук. Но сказано же: «Он посылает нищему посох, а охотнику копье».

– Не хочу обидеть тебя, шатлена, но полагаю, ты ошибаешься, доверяя мне лишь потому, что я ходил в вашу часовню. Ведь я мог бы воровать драгоценности с алтаря.

– Ты хочешь сказать, что воры и лжецы нередко приходят помолиться? Да, с благословения Миротворца, это так. Поверь мне, Северьян, странник из Нессуса, никто больше не делает этого – ни из членов Ордена, ни из посторонних людей. Но ты ничуть меня не обидел. Мы и наполовину не так могущественны, как полагают невежественные люди. Тем не менее те, кто считает нас бессильными, еще более невежественны. Не выполнишь ли ты мое поручение? Я дам охранную грамоту, чтобы тебя не схватили как дезертира.

– Если только это поручение мне по силам, шатлена. Она положила руку мне на плечо. При этом первом ее прикосновении я чуть не вздрогнул – будто меня неожиданно задело крыло птицы.

– Примерно в двадцати лигах отсюда, – сообщила Маннеа, – живет отшельником один мудрый и святой анахорет. До последнего времени он был в безопасности, но все нынешнее лето Автарх был вынужден отступать, и вскоре кошмар войны докатится до его дома. Кто-то должен пойти к нему и убедить переехать к нам или же, если уговорить не удастся, доставить его силой. Думаю, сам Миротворец указал мне, что именно ты можешь выполнить эту миссию. Согласен?

– Я, конечно, не дипломат, – ответил я. – Что же касается второй части поручения, признаюсь, я прошел длительное обучение.

15. ПОСЛЕДНЯЯ ОБИТЕЛЬ

Маннеа вручила мне грубо выполненную карту, на которой было изображено прибежище анахорета. При этом она подчеркнула, что если я хоть немного отклонюсь от указанного маршрута, то почти наверняка не смогу найти конечной цели путешествия.

Трудно сказать, в какой стороне от лазарета находился дом отшельника. Отдельные отрезки пути были обозначены на карте соответственно трудности передвижения, а повороты-с учетом размеров самой карты. Я двинулся на восток, но вскоре заметил, что дорога поворачивает на север, потом – на запад, через узкий каньон с шумным ручьем, струящимся по дну, и в конце концов – на юг.

В начале пути я встречал очень много солдат. Однажды увидел два ряда воинов по обе стороны дороги, а по центру – мулов, впряженных в телеги с ранеными. Меня дважды останавливали, но всякий раз охранная грамота открывала мне возможность следовать дальше. Грамота была написана на кремовом пергаменте прекрасным почерком и имела орденское изображение нартекса, вытисненное в золоте. Документ гласил:

«Для находящихся при исполнении:

Податель сего письма – есть наш слуга Северьян из Нессуса, молодой человек с черными волосами, темными глазами, бледным лицом, худощавый и значительно выше среднего роста. Поскольку вы чтите охраняемую нами память и учитывая, что вам самим может потребоваться помощь в трудную минуту или, при необходимости, почетное погребение, мы просим вас не препятствовать упомянутому Северьяну выполнять возложенное на него поручение, но оказывать всяческое содействие, которое может ему потребоваться и которое вы в состоянии оказать.

От имени Ордена Странствующих Поборниц Миротворца, известных как Пелерины, шатлена Маннеа, наставница и директриса».

Однако стоило мне углубиться в узкий каньон, все войска мира, казалось, исчезли. Я больше не видел солдат, и гул водного потока заглушал отдаленные раскаты сакар и кульверин Автарха, если их вообще можно было услышать в этом месте.

Я выслушал устное описание дома анахорета, и к этому описанию прилагался набросок на врученной мне карте. Более того, мне сказали, что у меня уйдет два дня, чтобы добраться до назначенной цели. Поэтому я немало удивился, когда на заходе солнца поднял глаза вверх и увидел этот дом на вершине отвесной скалы, вырисовывавшейся над моей головой.

Ошибки быть не могло. Набросок Маннеа идеально копировал эту высокую остроконечную крышу, передавая впечатление легкой и в то же время мощной. В маленьком окошке уже зажглась лампа.

Странствуя в горах, я не раз взбирался на высокие скалы. Некоторые были намного выше этой, часть из них – гораздо круче (по крайней мере, со стороны). Я отнюдь не стремился заночевать среди камней, поэтому как только я увидел дом анахорета, то сразу решил, что эту ночь я проведу под его крышей.