Меня охватил безрассудный гнев. Это чувство бывало у меня в детстве, когда я не мог заставить мастера Мальрубиуса понять мои вопросы.

– Я имею в виду: что будет с Урсом?

– Ничего. То, что ты видишь, – последнее оледенение. Сейчас поверхность солнца тусклая, но скоро вспыхнет ярким пламенем. Правда, само солнце сожмется, отдавая меньше энергии окружающим мирам. В конечном счете, если представить, что кто-то придет и встанет на льду, он увидит только очередную яркую звезду. Лед, на котором он будет стоять, – не тот, что ты видишь перед собой, а будущая атмосфера этого мира. И так будет продолжаться в течение очень долгого времени. Возможно, вплоть до заката дня вселенной.

Я подошел к другому окну и вновь поглядел на широкие ледяные просторы.

– Это произойдет скоро?

– Пейзаж, который ты сейчас видишь, существует в твоем далеком будущем, через тысячи лет.

– Но до того лед, должно быть, придет с юга. Мастер Эш кивнул.

– И спустится с горных вершин. Идем со мной. Мы прошли на второй уровень дома, на который я лишь мельком обратил внимание вчера вечером, когда поднимался по лестнице. Окон здесь было гораздо меньше, но мастер Эш поставил стулья перед одним из них и жестом пригласил сесть и взглянуть на открывавшуюся картину. Все было так, как он говорил: лед, прекрасный в своей чистоте, сползал по горным склонам, вступая в битву с соснами. Я спросил мастера, отдаленное ли это будущее, и он еще раз кивнул.

– Ты не доживешь, чтобы увидеть это заново.

– Но времени, отпущенного на жизнь человека, почти достаточно, чтобы достигнуть этого будущего? Он поежился и усмехнулся в бороду.

– Скажем так: это вопрос относительности. Этого будущего не увидишь ни ты, ни твои дети, ни дети их детей. Но процесс уже начался. Задолго до твоего рождения.Я ничего не знал о юге, но поймал себя на мысли об острове из рассказа Хальварда, о маленьких уголках, где живут и трудятся, спасаясь от сурового климата, земледельцы и охотники на тюленей. Островитяне с их семьями долго смогут ютиться в тех местах. Их лодки в последний раз со скрежетом причалят к каменистым берегам – «Моя жена, мои дети… Моя жена, мои дети…». – К тому времени переселятся многие из твоего народа, – продолжал мастер Эш. – Те, кого вы называете какогенами, милостиво возьмут их в другие, более благоприятные миры. Многие, очень многие уедут до окончательной победы льда. Видишь ли, я сам происхожу из этих беженцев.

Я спросил, удастся ли спастись всем.

– Нет. – Он печально покачал головой. – Некоторые откажутся уезжать, кого-то просто не смогут найти. Иным же не найдется прибежища.

Некоторое время я сидел и глядел на осаждаемую долину, пытаясь привести в порядок свои мысли. Наконец сказал:

– Я всегда замечал, что люди от религии говорят утешительные, хоть и неверные вещи, в то время как ученые открывают ужасные истины. Шатлена Маннеа назвала тебя святым человеком, но ты, похоже, ученый муж и сам заявляешь, что твой народ послал тебя на наш мертвый Урс изучать льды.

– Подмеченное тобою различие уже не работает. Вообще-то религия и наука всегда сводились к вере во что-то. А в сущности – в одно и то же. Ты сам подходишь под собственное определение ученого мужа, потому я и говорю с тобой о науке. Если бы здесь была Маннеа со своими жрицами, я бы говорил по-другому.

У меня так много воспоминаний, что часто я теряюсь среди них. Вот и сейчас, глядя на сосны, раскачивавшиеся на ветру, который я не мог ощутить на собственной коже, я будто слышал бой барабана.

– Однажды я повстречал человека, который утверждал, что он из будущего. Он был зеленым, почти таким же зеленым, как те деревья, и сказал, что в его время солнце светит ярче.

Мастер Эш кивнул.

– Несомненно, он говорил правду.

– Но ты же говорил, что открывшаяся перед нами картина лежит всего в нескольких человеческих жизнях от нас, что это часть уже начавшегося процесса, который обернется последним оледенением. Либо ты ложный прорицатель, либо он.

– Я не прорицатель, – ответил мастер Эш. – Да и он не занимался пророчеством. Никому не дано знать будущее. Мы говорим о прошлом.

Я снова рассердился.

– Ты мне сказал, что будет через несколько поколений.

– Да, сказал. Но ты сам и этот пейзаж – уже эпизоды из прошлого для меня.

– Я вовсе не эпизод из прошлого! Я принадлежу настоящему!

– С твоей личной точки зрения, ты прав. Но не забывай, что я не могу смотреть на тебя с твоей точки зрения. Это мой дом, а ты глядишь через мои окна. Мой дом уходит корнями в прошлое. Без этого я бы здесь сошел с ума. Но я читаю прошлые столетия, как другие читают книги. Я слышу голоса давно умерших людей и среди них – твой голос. Ты думаешь, что время подобно единой нити, но оно похоже на ткань или гобелен, простирающийся в бесконечность во всех направлениях. Я слежу взглядом за одной нитью, уходящей в прошлое. Ты чертишь цветную линию в будущее, но мне неведомо, какой цвет ты выберешь. Белый может привести ко мне, зеленый – к твоему зеленому человеку.

Я растерялся и пробормотал лишь, что представлял себе время в виде реки.

– Да, ты пришел из Нессуса, не правда ли? Этот город был построен у реки. Но когда-то он стоял у самого моря, так что лучше бы ты уподобил время морю. Волны накатываются и отступают, а где-то на глубине пролегают морские течения.

– Мне хотелось бы спуститься вниз, – попросил я, – чтобы вернуться в собственное время.

– Понимаю, – проговорил мастер Эш.

– Неужели? Если я правильно тебя понял, твое время – это самый верхний этаж дома; там стоит твоя кровать и находятся другие необходимые вещи. Однако когда ты не слишком загружен работой, то, судя по твоим словам, спишь здесь. И тем не менее ты говоришь, что это место ближе к моему времени, чем к твоему.

Он встал на ноги.

– Я имел в виду, что тоже бегу ото льда. Ну как, пошли? Тебе надо поесть перед долгой обратной дорогой к Маннеа.

– Нам обоим надо поесть, – ответил я. Он обернулся и взглянул на меня, прежде чем шагнуть к лестнице.

– Ведь я уже сказал, что не могу пойти с тобой. Ты лично убедился, как хорошо спрятан мой дом. Для всех, кто не знает точного маршрута, даже нижний этаж находится в будущем.

Я схватил его руки и вывернул за спину двойным захватом, одновременно обшарив одежду отшельника на предмет оружия. Такового при нем не оказалось, и хотя он был силен, но не настолько, как я опасался.

– Ты все же намерен доставить меня к Маннеа, верно?

– Да, мастер, и у нас будет гораздо меньше неприятностей, если ты пойдешь добровольно. Скажи, где я могу найти веревку, мне бы не хотелось использовать пояс от твоей одежды.

– Веревки у меня нет, – ответил он. Тогда я связал руки старика его поясом, что входило в мои первоначальные планы.

– Когда мы отойдем на достаточное расстояние, я развяжу тебя, если дашь слово, что будешь хорошо себя вести.

– Я оказал тебе радушный прием в своем доме. Разве я чем-нибудь тебя обидел?

– Очень немногим, но речь не об этом. Ты нравишься мне, мастер Эш, и я уважаю тебя. Надеюсь, ты не будешь в претензии за то, что я делаю, так же как и я не в претензии за то, что ты сделал со мной. Но Пелерины послали меня за тобой, и я просто доказал себе свою надежность, если ты понимаешь, что я имею в виду. А теперь, пожалуйста, спускайся по лестнице, не торопясь. Если свалишься вниз, то костей не соберешь.

Я привел его в ту комнату, где мы беседовали накануне, взял черствого хлеба и пакет сушеных фруктов.

– Я больше не воспринимаю себя как одного человека, – продолжал я, – но был воспитан… – я чуть было не сказал «палачом», но сообразил (вероятно, впервые), что этот термин не совсем подходит к занятию гильдии, и решил воспользоваться официальным наименованием, – Взыскующим Истины и Покаяния. Мы выполняем то, что обещали сделать.

– Ведь и я должен выполнить свою работу. На верхнем уровне, там, где ты спал.

– Боюсь, она останется незавершенной. Он молчал, когда мы вышли за дверь и зашагали по каменистой тропе. Потом сказал:

– Я пойду с тобой, если смогу. Мне всегда хотелось выйти за эту дверь и идти, не останавливаясь.

Я пообещал, что, если он даст честное слово, я немедленно развяжу его.

Он покачал головой.

– Ты можешь посчитать, что я предал тебя. Я не понял, о чем он говорит.

– Возможно, где-то есть женщина, которую я называл Вайн. Но твой мир – это твой мир. Я могу существовать там, только если вероятность моего существования достаточно велика.

– Я же существовал в твоем доме, разве не так? – возразил я.

– Да, но потому, что твоя вероятность была совершенной. Ты – часть прошлого, из которого явились и мой дом, и я. Вопрос в том, стану ли я тем будущим, к которому ты направляешься?

Я вспомнил зеленого человека в Сальтусе, который был отнюдь не бестелесным.

– Так ты можешь лопнуть, как мыльный пузырь? – спросил я. – Или рассеяться в воздухе как дым?

– Не знаю, – ответил он. – Я не знаю, что станется со мной. Или где я окажусь, когда это произойдет. Я могу перестать существовать в любой момент. Вот почему я никогда не уходил по своей воле.

Я взял его за руку – наверное, решил, что таким образом смогу удержать его возле себя, – и мы продолжали путь. Я придерживался того маршрута, который рекомендовала Маннеа, и Последняя Обитель, высившаяся за нашими спинами, казалась вполне осязаемой, как и всякий другой дом. Мои мысли были заняты тем, что поведал и показал мне отшельник, поэтому некоторое время, в течение двадцати-тридцати шагов, я не оборачивался на своего спутника. Наконец его замечание насчет гобелена напомнило мне о Валерии. Комната, в которой мы с ней лакомились печеньем, была сплошь увешана гобеленами. А его слова о нитях ассоциировались с лабиринтом тоннелей, по которым я бежал перед встречей с Валерией. Я хотел было рассказать ему о своих соображениях, но тут выяснилось, что он исчез. Моя рука держала воздух. Минуту я наблюдал, как Последняя Обитель, точно корабль, колеблется на поверхности ледяного океана. Потом и она слилась с темной вершиной скалы. А лед обернулся тем, за что я уже однажды принял его, – обычной грядой облаков.

18. ПРОСЬБА ФОЙЛЫ

Следующие сто шагов или больше мне казалось, что мастер Эш исчез не полностью. Я ощущал его присутствие, иногда я даже мельком видел его. Он шел рядом со мной, отстав на полшага, если я не пытался глядеть на него в упор. Не знаю, каким образом мне удавалось видеть его, как он мог в некотором смысле пребывать со мной и одновременно отсутствовать. Наши глаза принимают поток фотонов с нулевой массой или заряд от роящихся частиц, подобных многим миллиардам солнц, – так учил меня почти слепой мастер Палаэмон. Этот град фотонов и убеждает нас в том, что мы видим некоего человека. Иногда человек, которого, по нашему убеждению, мы видим, на самом деле иллюзорен, как мастер Эш, или даже в большей степени.

Я также ощущал присутствие его мудрости. То была грустная, но подлинная мудрость. Я внезапно пожалел, что он не смог сопровождать меня, хотя и понимал, что, окажись он в силах продолжать путь, это, несомненно, означало бы наступление льда.

– Я одинок, мастер Эш, – проговорил я, не осмеливаясь оглянуться назад. – Я и сам до настоящего момента не осознавал всей глубины своего одиночества. Думаю, ты тоже испытывал одиночество. А кто была та женщина, которую ты назвал Вайн?

Может быть, я просто вообразил его голос:

– Она была первой женщиной.

– Месхианой? Да, я ее знаю, она очень красива. Моей Месхианой была Доркас, и я скучаю по ней, но и по всем другим тоже. Когда Текла стала частью меня, я решил, что никогда больше не буду одиноким. Но сейчас она в такой степени срослась со мной, что мы – одно целое, и я опять могу тосковать по другим. По Доркас, по островной девушке Пиа, маленькому Северьяну, Дротту и Рошу. Если бы Эата был здесь, я бы крепко обнял его.

Больше всего я хотел бы увидеть Валерию. Иолента была самой красивой из виденных мною женщин, но в лице Валерии было нечто разрывавшее мне сердце. Наверное, я был тогда всего лишь мальчишкой, хотя и не считал себя таковым. Я выбрался из тьмы и оказался в месте, которое называют Атриумом Времени. Вокруг вздымались башни, башни семейства Валерии. В центре стоял пьедестал с циферблатом солнечных часов, и хотя я помню его тень на снегу, вряд ли солнце заглядывало туда больше чем на две-три стражи; вероятно, башни закрывали солнце большую часть дня. Твои познания, мастер Эш, глубже моих. Можешь ли ты объяснить мне замысел строителей?

Ветер, гулявший среди скал, рванул мой плащ так, что он взвился у меня за плечами. Я поправил его и натянул капюшон.

– Я шел по следам собаки. Его я назвал Трискель и говорил (даже самому себе), что он принадлежит мне, хотя не имел права заводить собаку. Я нашел его зимним днем. Мы тогда занимались стиркой – полоскали постельное белье клиентов, а водосток забился тряпьем и грязью. Я отлынивал от работы, и Дротт велел мне выйти наружу и снизу прочистить сток при помощи бельевой подпорки. Ветер был ужасно холодным. Наверное, то наступал твой лед, хотя тогда я и не знал об этом. С каждым годом зимы становятся чуть холоднее. И, конечно, стоило бы мне прочистить водосток, поток грязной воды хлынул бы вниз и намочил мне руки. Я сердился, так как был третьим по старшинству после Дротта и Роща и считал, что эту работу должны выполнять младшие ученики. Я пробивал засор в трубе своей палкой, когда увидел его на другом конце Старого Подворья. Думаю, блюстители Медвежьей Башни проводили накануне неофициальный бой, и у дверей в ожидании некера валялись мертвые звери: арсиноитер, смилодон и несколько страшных волков. Пес лежал сверху. Полагаю, он должен был умереть последним; судя по ранам, его прикончил один из волков. Конечно, на самом деле он не умер, а только казался мертвым.

Я подошел ближе, чтобы взглянуть на него, – разумеется, то был лишь предлог на время отвлечься от работы и подуть на закостеневшие от мороза пальцы. Пес был хладен и безжизнен, как… Даже не рискну подобрать сравнение. Однажды я зарубил мечом быка, и когда тот лежал мертвым в луже собственной крови, он и то выглядел более живым, чем Трискель. Но я все же протянул руку и погладил пса по голове, большой, как у медведя, с обрубленными почти начисто ушами. Когда я прикоснулся к нему, он внезапно открыл глаза. Тут я опрометью бросился через двор и так энергично саданул палкой по засору в водостоке, что с первого раза пробил пробку. Ведь я боялся, что Дротт в скором времени пошлет Роша выяснять, чем я занимаюсь.

Оглядываясь в прошлое, я чувствую себя так, будто тогда у меня уже был Коготь, более чем за год до того, как он действительно попал мне в руки. Хотелось бы мне описать взгляд пса, когда он поднял на меня глаза. Он глубоко тронул мое сердце. Мне не приходилось воскрешать животных, когда я носил с собой Коготь, но ведь я и не пытался. Обычно, наоборот, возникало желание убить какую-нибудь живность, чтобы достать себе пропитание. Теперь я уже не уверен, что, употребляя животных в пищу, мы поступаем правильно. Я обратил внимание, что в твоих съестных припасах нет мяса – только хлеб и сыр, вино и засушенные фрукты. Может быть, люди, в каком бы мире они ни существовали в твое время, придерживаются того же мнения?

Я помолчал, надеясь на ответ, но он ничего не сказал. Теперь все горные вершины опустились под солнцем, и я больше не был уверен в хрупком присутствии мастера Эша. Возможно, меня сопровождала лишь моя собственная тень.

– Когда у меня появился Коготь, – продолжал я, – выяснилось, что он не оживляет мертвецов, погибших от руки человека. Однако он исцелил того обезьяночеловека, которому я отсек руку. По мнению Доркас, суть в том, что я сам нанес увечье. Трудно сказать… Мне никогда не приходило в голову, что Коготь знает своего владельца, но, быть может, дело именно в этом.

Тут раздался голос, нет, не голос мастера Эша, а другой, незнакомый мне. Я услышал возглас:

– Счастливого нового года тебе!

Я поднял глаза и шагах в сорока увидел улана вроде того, которого ночницы Гефора убили на зеленой дороге в Обитель Абсолюта. Не зная, что еще предпринять, я приветственно помахал рукой и крикнул в ответ:

– Разве сегодня Новый год?

Он слегка пришпорил своего боевого коня и галопом пустился в мою сторону.

– Сегодня середина лета и начало нового года, – сказал он, поравнявшись со мной. – Счастливый день для нашего Автарха!

Я постарался припомнить одно из выражений, которые так любила Иолента:

– Чье сердце – святыня для его подданных.

– Хорошо сказано! Меня зовут Ибар, я из Семьдесят восьмого Зенагия, патрулирую эту дорогу до вечера. Не повезло.

– Ведь этой дорогой не запрещено пользоваться.

– Разумеется. Но только если ты готов удостоверить свою личность.

– Конечно, – ответил я, – с радостью сделаю это.

Я почти забыл об охранной грамоте Маннеа. Теперь же я достал этот документ и вручил его патрульному.

Когда меня останавливали по дороге к Последней Обители, я вовсе не был уверен, что солдаты, допрашивавшие меня, умеют читать. Каждый из них глядел с умным видом на пергамент, но, полагаю, видел лишь печать Маннеа и ее ровный, энергичный, хоть и слегка эксцентричный почерк. Этот улан, без всякого сомнения, читать умел. Я видел, как он бегал глазами по строкам документа, и даже подметил, когда он чуть споткнулся на словах «почетное погребение».

Наконец он аккуратно сложил пергамент, но не спешил отдавать мне.

– Так, значит, ты на службе у Пелерин?

– Да, имею такую честь.

– В таком случае ты молился. А я-то подумал, что ты разговариваешь сам с собой. Я не падок на всякую религиозную чушь. Штандарт Зенагия под рукой, а Автарх далеко – вот тебе и все необходимые таинства. Но я слышал, что Пелерины – добрые женщины.

Я кивнул.

– Полагаю, все несколько сложнее, чем ты думаешь. Но их и вправду можно назвать добрыми.

– И они послали тебя с поручением. Сколько дней назад?

– Три дня.

– Теперь ты возвращаешься в лазарет у медиа Парс?

Я снова кивнул.

– Надеюсь добраться засветло.

Он покачал головой.

– Не доберешься. Но не вешай носа – вот что я тебе посоветую. – Он протянул мне пергамент.

Я взял документ и убрал его в свою ташку.