— В эту игру могут и двое играть, — сказал человек.

— Да сколько угодно может быть народу, — ответил отец Джимми.

— А зачем они сожгли коров и овец? — спросил Джимми на следующий день. Они завтракали втроем, так что, судя по всему, это было воскресенье. По воскресеньям папа с мамой завтракали вместе.

Отец Джимми как раз пил вторую чашку кофе и чиркал по листку с цифрами.

— Их нужно было сжечь, — ответил он, — чтобы оно не распространялось.

Он даже не взглянул на Джимми — возился с карманным калькулятором, рисовал карандашом.

— Что не распространялось?

— Заболевание.

— А что такое заболевание?

— Заболевание — это, к примеру, когда ты кашляешь, — сказала мама.

— А если я буду кашлять, меня сожгут?

— Скорее всего, — ответил папа, перевернув страницу.

Джимми испугался, потому что кашлял всего неделю назад. И мог закашляться в любой момент, в горле уже першило. Он вдруг увидел, как у него горят волосы — не отрезанная прядь на блюдце, а все волосы, прямо на голове. Он не хотел оказаться в одной куче с коровами и овцами. Он заплакал.

— Сколько раз тебе повторять одно и то же? — сказала его мама. — Он еще слишком маленький.

— Да-да, папочка опять чудовище, — ответил папа. — Это была шутка, приятель. Ну, знаешь — шутка? Ха-ха.

— Он не понимает таких шуток.

— Что значит «не понимает»? Разумеется, он все понимает. Правда ведь, Джимми?

— Ага, — ответил Джимми, хлюпая носом.

— Оставь папочку в покое, — сказала мама. — Папочка думает. Ему за это платят. А на тебя у него нет времени.

Его отец отшвырнул карандаш.

— Ну сколько можно?

Мама бросила зажженную сигарету в полупустую чашку с кофе.

— Пойдем, Джимми, прогуляемся. — Она взяла Джимми за руку и вышла на улицу, с нарочитой осторожностью прикрыв дверь. Даже пальто не надела. И шапку тоже. Только халат и тапочки.

Небо в тот день было серое, дул холодный ветер, мама шла, опустив голову, и ветер трепал ей волосы. Они обогнули дом и пошли прямо через мокрый газон, мама шагала очень быстро и по-прежнему держала Джимми за руку. Будто существо с железными когтями тащит куда-то в бездну. Джимми было плохо, казалось, все вокруг вот-вот развалится и вихрем унесется прочь. Но еще ему было весело. Он смотрел на мамины тапочки, к которым уже прилипла мокрая земля. Если б он так заляпал себе тапочки, наверняка получил бы взбучку.

Они пошли медленнее, а потом вообще остановились. Мама заговорила спокойно и тихо, словно учительница по телевизору. Значит, вне себя от злости. Болезнь, сказала мама, нельзя увидеть, она очень маленькая. Может летать по воздуху или спрятаться в воде или на грязных руках маленьких мальчиков, поэтому нельзя ковыряться в носу, а потом класть пальцы в рот, и нужно обязательно мыть руки после туалета, и нельзя вытирать…

— Я знаю, — сказал Джимми. — Можно я домой пойду? Мне холодно.

Но мама будто не слышала. Болезнь, продолжала она тем же спокойным ровным голосом, болезнь попадает к тебе внутрь и все там меняет. Она переделывает тебя, клетка за клеткой, и клеткам становится плохо. А поскольку ты весь состоишь из маленьких клеток, которые работают вместе, чтобы ты жил, если много клеток заболеет…

— У меня может кашель начаться, — сказал Джимми. — Прямо сейчас! — И он закашлялся.

— Ладно, неважно, — ответила его мама. Она часто пыталась объяснять ему разные вещи, но у нее не хватало терпения. Их обоих тогда корежило. Он сопротивлялся, делал вид, что не понимает, даже когда понимал, он притворялся глупым, он не хотел, чтоб она сдавалась. Хотел, чтоб она была храброй, достучалась до него, пробила стену, которую он выстроил между ними, двигалась вперед.

— Я хочу услышать про маленькие клетки, — он ныл, ныл, насколько смел. — Хочу!

— Не сегодня, — сказал она. — Пойдем в дом.

«Фермы ОрганИнк»

Отец Джимми работал на «Фермы ОрганИнк». Он был генографом, одним из лучших специалистов в этой области. Он начал работать над генетической картой протеома сразу после колледжа, а потом помогал выводить Мафусаилову Мышь в рамках «Операции Бессмертие». После этого, уже на «Фермах ОрганИнк», он стал одним из создателей проекта «Свиноид», работал над ним вместе с командой микробиологов и экспертов по трансплантации, которые специализировались на борьбе с разного рода инфекциями. Животное назвали свиноидом: официальное название — «супрессируемый мультиорганифер», но все говорили «свиноид». Иногда «Фермы ОрганИнк» называли «Фермами ОрганСвинк», но это случалось реже. В любом случае, то были не совсем фермы — не такие, как рисуют на картинках.

Задача проекта «Свиноид» — вырастить внутри трансгенетического организма (свиньи) надежные человеческие ткани и органы — их можно пересаживать людям без риска отторжения, и эти трансплантанты смогут сопротивляться атакам враждебных микробов и вирусов, которых с каждым годом появлялось все больше. Свиньям привили ген быстрого роста, так что свиные почки, желудки и сердца вырастали быстрее, и сейчас ученые пытались создать свиноида, который смог бы выращивать одновременно пять или шесть почек. Животное-донор вполне могло пожертвовать лишними почками, жить дальше и отращивать новые органы, как, к примеру, омар, который способен вырастить клешню взамен потерянной. При этом свиноида не придется ликвидировать. Такой метод экономнее, поскольку на выращивание свиноида уходило много сил и продовольствия. «Фермы ОрганИнк» очень хорошо субсидировались.

Все это объяснили Джимми, когда он достаточно повзрослел.

Достаточно повзрослел, думает Снежный человек, снова расчесывая кожу вокруг укусов. Идиотизм. Достаточно для чего? Чтобы пить, трахаться, больше знать? Какой придурок имеет право решать? К примеру, сам Снежный человек не считал, что достаточно повзрослел для этого, этого — как это назвать? Для этой ситуации, скажем так. И никогда не повзрослеет достаточно, ни один нормальный человек не сможет…

Каждый из нас должен следовать тому пути, что лежит перед ним, говорит голос у него в голове, на этот раз мужской, какого-то фальшивого гуру, потому что каждый путь уникален. Ищущего должна занимать не столько природа самого пути, сколько праведность, сила и терпение, что проявляет каждый из нас, сталкиваясь с…

— Глупость какая, — говорит Снежный человек. Очередная профанация из серии помоги-себе-сам. Нирвана для чайников. Правда, его почему-то терзает нехорошее чувство, что этот шедевр вполне мог написать он сам.

В стародавние счастливые времена, само собой. Да, те времена были гораздо счастливее.

Органы свиноидов адаптировались под каждого человека с помощью клеток людей-доноров; органы замораживались и ждали своего часа. Гораздо дешевле, чем клонировать себя на «запчасти» — в этой технологии еще нужно кое-что подшлифовать, как любил говорить отец Джимми, — или держать парочку детей-доноров в нелегальных детских садах. В рассудительных глянцевых брошюрах и рекламных материалах подчеркивались преимущества технологии свиноидов, эффективность и сравнительная безвредность процедуры. Дабы нервные не нервничали, в брошюрах сообщалось, что умершие свиноиды не становятся беконом и сосисками: вряд ли захочешь есть животное, чьи клетки совпадают с твоими.

Но шло время, прибрежные водоносные слои стали солеными, таяла вечная мерзлота, тундра пузырилась метаном, равнины сохли, азиатские степи превращались в песчаные дюны, найти мясо становилось все сложнее, и люди засомневались. В меню кафе на территории «Ферм ОрганИнк» все чаще появлялись сэндвичи с беконом и ветчиной и мясные пироги. Официально кафе называлось «Бистро „У Эндрю“», но завсегдатаи называли его просто «Свинюшечной». Когда Джимми обедал там с отцом — то есть всякий раз, когда мама дергалась, — мужчины и женщины за соседними столиками неприятно шутили на эту тему.

— Снова пирог со свиноидами, — говорили они. — Блинчики со свиноидами, свиноидный попкорн. Давай, Джимми, налегай! — Джимми расстраивался: он совершенно запутался, кто и что должен есть. Он не хотел есть свиноидов — он считал, они похожи на него самого. Свиноиды, как и он, права голоса не имели.

— Не обращай на них внимания, милый, — говорила Рамона. — Они просто дразнятся, понимаешь? — Рамона — одна из лаборанток отца. Она часто обедала с ними, с Джимми и его папой. Рамона была моложе его отца и даже матери, она чем-то напоминала Джимми девушку с картинки в парикмахерской, такие же надутые губы и большие черные глаза. Но Рамона часто улыбалась, и волосы у нее были темные и мягкие, совсем не топорщились. Мама Джимми называла цвет своих волос «грязная блондинка». («Недостаточно грязная, — обычно говорил папа. — Эй, эй, это шутка, только не бей меня!»)

Рамона всегда брала себе салат.

— Как там Шэрон? — спрашивала она, глядя на отца Джимми своими огромными влажными глазами. Шэрон — это мама Джимми.

— Неважно, — отвечал папа.

— Ой, это ужасно жалко.

— Это уже серьезная проблема. Я волнуюсь. Джимми наблюдал, как Рамона ест. Она откусывала по чуть-чуть и как-то умудрялась жевать латук и не хрустеть.

И сырую морковку тоже. Удивительно — Рамона будто разжижала жесткую, твердую пищу и всасывала, как инопланетный москит из фильма на DVD.

— Может, ей нужно, я не знаю, с кем-то проконсультироваться? — Брови Районы сочувственно ползли вверх. Она красила веки розовым, слишком много теней, веки казались морщинистыми. — Теперь что угодно могут, сейчас полно таблеток… — Может, Рамона и была техническим гением, но говорила, как девушка из рекламы геля для душа. Она не дура, объяснял отец Джимми, просто не хочет тратить энергию нейронов на длинные фразы. На «Фермах ОрганИнк» таких людей было много, не только женщин. Это всё потому, что они люди чисел, а не слов, говорил отец Джимми. Джимми уже знал, что сам он — не человек чисел.

— Ты что думаешь, я не предлагал? Я поспрашивал у знакомых, нашел хорошего специалиста, даже встречу назначил, но она взяла и не пошла. — Отец Джимми смотрел в стол. — У нее свои мысли на этот счет.

— Ужасно жалко, настоящая потеря. Ну, она же такой умной была!

— Она и сейчас умная, — говорил отец Джимми — Ум просто из ушей лезет.

— Но она была такая, знаешь…

Рамона роняла вилку, и они с отцом Джимми очень долго смотрели друг на друга, будто подбирая слово, чтобы описать, какой раньше была его мама. Потом они замечали, что

Джимми слушает, и тут же фокусировались на нем, как лучи инопланетных кораблей. Ослепительно ярко.

— Ну, Джимми, дорогой, как дела в школе?

— Ешь, приятель, и корки доедай, а то волосы на груди не вырастут.

— А можно я посмотрю на свиноидов? — спрашивал Джимми.

Свиноиды были гораздо больше и толще обычных свиней — чтобы дополнительные органы помещались. Свиноидов держали в специальных зданиях и очень тщательно охраняли. Если бы свиноида и его генетический материал похитил конкурент, разразилась бы катастрофа. Джимми, когда ходил посмотреть на свиноидов, надевал биоскафандр, который был ему велик, маску и мыл руки специальным дезинфицирующим мылом. Ему очень нравились маленькие свиноиды, у каждой свиноматки по двенадцать штук, они лежали рядком и сосали молоко. Свинята. Симпатичные. А взрослые все-таки немного пугали — мокрые носы, розовые глазки с белесыми ресницами. Они смотрели на него, будто видели, по правде видели и строили насчет него планы.

— Свинюк, хрюк-хрюк, свинюк, хрюк-хрюк, — пел он, чтобы их успокоить, и перегибался через ограждение. Сразу после мытья загоны почти не воняли. Джимми радовался, что не живет в загоне и что не надо валяться в собственных какашках и моче. У свиноидов не было туалетов, они ходили в туалет куда придется, и Джимми было смутно стыдно. Но он уже давно не писался в кровать — по крайней мере, ему так казалось.

— Не упади, — говорил папа. — А то они тебя съедят, оглянуться не успеешь.

— Нет, не съедят, — отвечал Джимми. Потому что я их друг, думал он. Потому что я пою им песенки. Ему очень хотелось обзавестись длинной палкой, чтобы потыкать свиноидов. Не бить, а просто чтобы они побегали. Они слишком много бездельничают.

Когда Джимми был еще совсем маленьким, они жили в каркасном доме, построенном в стиле Кейп-Кода, в одном из Модулей. В альбоме были фотографии, где они стояли на крыльце этого дома, фотографии с датами и всем прочим. Мама рассовала их в альбоме, когда еще чем-то интересовалась. Теперь они жили в большом доме в стиле короля Георга с крытым бассейном и маленьким спортзалом. Мебель в доме называлась репродукции, Джимми уже достаточно повзрослел, когда понял, что значит это слово: если есть репродукция, где-то должен быть и оригинал. Или был когда-то. Ну, вроде того.

Этот дом, бассейн, мебель — все принадлежало «Компаунду ОрганИнк», где жило высшее руководство. Со временем администрация и младшие ученые тоже туда переехали. Отец Джимми говорил, что так даже лучше: никто не ездит на работу из Модулей. Даже учитывая стерильные транспортные коридоры и скоростные поезда, в городе всегда рискуешь заразиться.

Джимми никогда не был в городе. Только видел по телевизору — бесконечные рекламные щиты, неоновые вывески и ряды домов, высоких и низких, нескончаемые грязные улицы, бесчисленные машины плюются клубами дыма из выхлопных труб, тысячи людей спешат куда-то, веселятся, безобразничают. Были и другие города, близкие и далекие, некоторые получше, почти Компаунды, говорил отец, и дома в них за высокими заборами, но эти города по телевизору показывали редко.

Люди из Компаундов старались в город без необходимости не выбираться и никогда не ездили в одиночку. Они называли города плебсвиллями. У всех горожан имелись удостоверения личности с отпечатками пальцев, но служба безопасности работала из рук вон плохо: в городах бродили типы, которые могли подделать что угодно и стать кем угодно, не говоря уж про всякую шваль — наркоманов, грабителей, нищих, сумасшедших. Так что работникам «Ферм ОрганИнк» лучше жилось всем вместе и под защитой.

Снаружи, где кончались заборы, ворота и прожекторы «ОрганИнк», все было непредсказуемо. А внутри — как всегда, как в те времена, когда папа был маленьким, когда дела еще не приняли серьезный оборот, как выражался сам папа. Мама говорила, что это все ненастоящее, как парк развлечений, и что пути назад нет, и тогда папа спрашивал, зачем разрушать то, что есть? Можно спокойно гулять по улице, разве не так? Ездить на велосипеде, сидеть в кафе на веранде, есть мороженое в стаканчике. Джимми знал, что папа прав, потому что сам все это делал.

И все же люди из КорпБезКорпа — отец Джимми называл их наши люди — постоянно были начеку. Когда ставки так высоки, неизвестно, на что решится противник. Противник или противники, опасаться следовало не одного оппонента. Другие компании, другие страны, разные организации и просто заговорщики. Вокруг слишком много техники, говорил папа Джимми. Слишком много техники, программ, враждебных биоформ, оружия. А еще слишком много фанатизма, зависти и вранья.

Давным-давно, во времена драконов и рыцарей, короли и герцоги жили в замках с высокими стенами, подъемными мостами и бойницами, откуда на врага лили горячую смолу, говорил папа. Компаунды — то же самое. Замки были нужны, чтобы ты с друзьями сидел в безопасности и никого внутрь не пускал.

— Значит, мы короли и герцоги? — спрашивал Джимми.

— Именно так, — смеялся отец.

Обед

Одно время мама Джимми тоже работала на «Фермы Орган-Инк». Там она и познакомилась с отцом Джимми: они работали в одном Компаунде над одним проектом. Мама была микробиолог, изучала протеины вредных для свиноидов биоформ и модифицировала их рецепторы, чтобы те не взаимодействовали с клетками свиноидов, или создавала лекарства-блокираторы.

— Это очень просто, — говорила она Джимми, когда на нее находил стих объяснять. — Плохие микробы и вирусы хотят залезть в клетки через специальные двери и съесть свиноидов изнутри. А твоя мамочка делает для этих дверей замки. — Она показывала на мониторе клетки, микробов, как микробы лезут в клетки, заражают их и клетки лопаются, увеличенные изображения протеинов, лекарства, которые мама тестировала. Картинки — будто коробки конфет в супермаркете: круглые конфеты в прозрачном пластике, тянучки в прозрачном пластике, длинные лакричные леденцы в прозрачном пластике. Клетки — будто прозрачные коробки с крышками.

— Почему ты больше не делаешь замки для клеток? — спрашивал Джимми.

— Потому что я хочу сидеть дома, с тобой, — говорила она, глядя куда-то поверх его головы и дымя сигаретой.

— А как же свиноиды? — тревожился Джимми. — В них же попадут микробы! — Он не хотел, чтобы его друзья-звери лопнули, как зараженные клетки.

— Теперь этим другие люди занимаются, — говорила мама. Казалось, ее это больше не волнует. Она разрешала играть с картинками на компьютере, а когда Джимми научился запускать программы, позволила вести компьютерные войны — клетки против микробов. Мама говорила, что не будет ругать, если что-то пропадет, данные уже все равно устарели. Но иногда — в те редкие дни, когда мама бывала оживленной и целеустремленной, — она сама любила повозиться с компьютером. Ему нравились эти дни — когда она вроде развлекалась. Была дружелюбной и общительной. Она была как настоящая мама, а он — как настоящий ребенок. Правда, эти моменты так и оставались моментами.

Когда она ушла из лаборатории? Когда Джимми пошел в школу «ОрганИнк», в первый класс, и пропадал там целыми днями. Странно: если она хотела сидеть дома ради Джимми, почему начала, когда он перестал бывать дома? Джимми так и не понял почему, а тогда был слишком мал и даже не задумался. Знал только, что Долорес, няню с Филиппин, которая раньше у них жила, отослали обратно, и он очень по ней скучал. Она называла его Джим-Джим, улыбалась, смеялась, готовила яйца, как ему нравится, пела песенки и баловала его. Но Долорес пришлось уехать, потому что теперь с ним всегда будет его настоящая мама — мол, это же хорошо, — а ведь никому не нужны две мамы, правда?

Нет, нужны, думает Снежный человек. Еще как нужны.

Снежный человек ясно видит свою мать — мать Джимми, — как она сидит за кухонным столом в халате, а он возвращается из школы обедать. Перед мамой стоит нетронутая чашка с кофе, мама смотрит в окно и курит. Халат был ярко-лиловый — Снежный человек до сих пор нервничает, когда видит этот цвет. Как правило, мать не готовила, и Джимми приходилось все делать самому, а она только сухо распоряжалась («Молоко в холодильнике. Справа. Да нет же, справа. Ты что, не знаешь, какая рука правая?»). Голос такой, будто она смертельно устала; может, она устала от него. А может, больна.

— Ты что, заразилась? — спросил он однажды.

— Ты о чем, Джимми?

— Как клетки.

— А, понятно. Нет, я не заразилась, — ответила она. Помолчала и прибавила: — А может, и да. — Но взяла свои слова назад, увидев, как он сморщился.

Больше всего Джимми хотелось рассмешить ее — чтоб она была счастливой, как раньше, — кажется, он помнит. Он рассказывал ей забавные истории про школу, или вроде бы забавные, или просто их изобретал. («Кэрри Джонсон покакала прямо на пол».) Он прыгал по комнате, сводил глаза к переносице и кривлялся, как обезьяна, — проверенный в школе трюк, безупречно срабатывал на мальчиках, а порой и на девочках. Джимми мазал себе нос ореховым маслом и пытался слизнуть. Чаще всего такие выходки мать нервировали: «Это не смешно, это отвратительно», «Джимми, перестань, у меня голова от тебя болит». Но иногда ему удавалось выдавить из нее улыбку, а то и не одну. Не угадаешь, что подействует.

А иногда она готовила ему настоящий обед, настолько помпезный и торжественный, что Джимми пугался — не знал, по какому поводу такая красота. Столовые приборы, бумажные салфетки — цветные бумажные салфетки, как на праздник, — сэндвич с ореховым маслом и желе, его любимый, только из одного куска хлеба и круглый. Лицо из орехового масла с улыбкой из желе. Мама аккуратно одевалась, на губах — помада, губная помада — отражение улыбки на сэндвиче, мама просто лучилась вниманием, слушала его глупые истории и смотрела прямо на него, глаза — синее не бывает. Мама напоминала ему фарфоровый умывальник: массивный, чистый и сияющий.

Он знал, надо восхититься ее старанием, и тоже старался.

— Ух ты, мой любимый, — говорил он, закатывая глаза и потирая живот. Он изображал голод, явно переигрывая. Но бывал вознагражден: она смеялась.

Джимми взрослел, замыкался в себе; он понял, что можно добиться если не одобрения, то хоть какой-то реакции. Все лучше тусклого голоса, пустых глаз и усталого взгляда в окно.

— А можно мне кошку? — спрашивал он.

— Нет, Джимми, тебе нельзя кошку. Мы об этом уже говорили. У кошек бывают болезни, опасные для свиноидов.

— Но тебе же все равно. — Это явная провокация. Вздох, облако сигаретного дыма.