На это дон Эстебане печально улыбался, пожимал плечами и переменял тему разговора.

Под вечер, расцеловав еще и еще раз свою дочь, он задумчиво удалялся и, понуря голову, тихо брел лесом к себе домой, в свой опустевший ранчо.

В то время шкура ягуара в продаже стоила от 20 до 25 пиастров, что составляет от 100 до 125 франков (40-50 рублей), да и теперь еще за шкуру ягуара платят от 15 до 16 пиастров, — хотя теперь их стало уже не так много и они не причиняют столь громадного вреда в плантациях, как раньше.

Из этого мы видим, что дон Эстебан имел прекрасные доходы и если счастье, с каким он до сих пор охотился на тигров, не изменит ему в течение нескольких лет, то его дочь, смело можно сказать, будет со временем богатою невестой.

Так продолжалось несколько лет подряд; девочка подросла; ей было уже шесть лет; это был прелестнейший ребенок, какого только можно себе вообразить.

— Ах, как она похожа на свою мать! — говаривал тигреро, пожирая ее поцелуями и заливаясь при этом горькими слезами.

Уже не раз дон Сальваторе говорил брату во время его кратких воскресных посещений:

— Ну, теперь ты богат, брат, и тебе следовало бы отказаться от твоего опасного ремесла и поселиться вместе с нами здесь, в моем ранчо! Мы все были бы счастливы тогда!

— Нет! — отвечал на это каждый раз дон Эстебан, пожимая плечами, — счастье не про меня писано! Не мешай мне жить так, как мне хочется: я хочу, чтобы дочь моя была счастлива, а для этого необходимо, чтобы она была богата.

В один прекрасный день, когда дон Эстебан пришел после недельного отсутствия к брату, тот встретил его с глазами, полными слез, и сказал:

— Я потерял жену, брат, останься со мной, ведь, мы любим друг друга; теперь у нас обоих одинаковое горе и мы, быть может, сумеем утешить друг друга. Ассунта тоже подрастает; ей скоро минет восемь лет и теперь ей твои заботы более нужны, чем когда либо. К тому же, ты теперь и не имеешь более надобности продолжать свое ремесло, — подумай только, как будет счастлива Ассунта, если ты будешь жить с нами!

Эти слова тронули дона Эстебана.

— Быть может, ты и прав, брат, — сказал он, — я подумаю о том, что ты предлагаешь мне.

— К чему же думать, разве ты не волен в своих действиях и поступках?

— К несчастью, не совсем, — сказал тот, подавляя вздох, — я дал слово дону Грегори дель Рио, — ты верно знаешь этого богатого гасиендадо, — вот уже почти два месяца семья ягуаров опустошает его стада. Он уже уплатил мне вперед 200 пиастров, чтобы я избавил его от этих хищников.

— Но знаешь ли ты, как велико теперь твое состояние? — спросил брата дон Сальватор.

— Ты хочешь сказать, состояние моей дочери? — поправил его тигреро.

— Ну, пусть так. Как ты думаешь, сколько у нее может быть теперь денег?

— А, право, не знаю, — равнодушно отозвался дон Эстебан, — тысяч 20, быть может, — 30.

— Нет, много больше! — У нее сейчас уже свыше пятидесяти пяти тысяч пиастров!

— Неужели так много?

— Хм!.. Это не трудно сосчитать; ты мне…

— Нет, уж избавь меня от подсчетов, брат; я верю и так!

— Прекрасно! — Из этого ты видишь, что твоя дочь богата, даже слишком богата для наших мест, потому что даже я, состояние которого далеко не достигает этой цифры, вынужден, совершенно против своей воли, накоплять капитал, так как не имею возможности расходовать всего что имею.

— Ба! никогда нельзя быть слишком богатым, брат! Но скажи, к чему ты говоришь мне это?

— К тому, чтобы дать тебе понять, что на 200 пиастров больше или меньше, это ничего не составляет для тебя, и что, быть может, было бы лучше возвратить дону Грегорио эти деньги и теперь же отказаться навсегда от этого ремесла.

Дон Эстебан отрицательно покачал головой.

— Да, я желал бы этого! Право, я бы желал так сделать!

— Так в чем же дело? Стоит ли рисковать жизнью из за такой пустячной суммы, в которой ты вовсе не имеешь нужды?

— Да, это правда, но, к сожалению, здесь дело не в деньгах!

— Так в чем же?

— Это дело чести! Посуди сам, я не хочу нарушить этой сделки, потому что дал слово дону Грегорио и потому, что он рассчитывает на меня.

Дон Сальватор опустил голову.

— Ну, так исполни это свое обещание, а затем брось это дело!

— Клянусь, что после этого я буду весь твой!

— Отлично, благодарю тебя, Эстебан!

— На, вот, возьми от меня эти 200 пиастров, не знаю, почему, но они точно жгут меня!

Затем братья поговорили еще немного, и расцеловав свою дочь нежнее обыкновенного, тигреро удалился. Дон Сальватор долго задумчиво следил за ним: какое-то грустное чувство сжимало его грудь.

Отойдя несколько шагов от ранчо, дон Эстебан обернулся и сделал правой рукой прощальный знак; брат ответил ему тем же и потом тотчас же вернулся в дом, стараясь побороть какое то тяжелое предчувствие.

Предчувствие это не обмануло его: братьям не суждено было увидеться еще раз в этой жизни. На следующее утро, вскоре после обедни, охотники принесли на носилках из переплетенных между собой ветвей тело несчастного тигреро, покрытое ужаснейшими ранами.

Эти люди нашли дона Эстебана чуть дышащим среди прогалинки в глухом лесу, а подле него — двух убитых им ягуаров, самца и самку и троих детенышей, уже довольно рослых и сильных. Уложив выстрелом из ружья самца, он, очевидно, только с ножом в руке сражался с освирепевшей самкой и ее тремя детенышами. И вот, завязалась борьба не на жизнь, а на смерть, борьба одного человека против четырех хищных зверей.

Дон Эстебан остался победителем и уложил их всех на месте, но и сам поплатился жизнью за взятое на себя трудное обязательство.

Когда привлеченные грозным ревом хищников, охотники подоспели ему на помощь, было уже слишком поздно, но дон Эстебан еще дышал и у него хватило сил попросить своих товарищей отнести его тело к брату, передать ему и Ассунте его последнее «прости» и вручить дону Сальватору ладанку, которую он всегда носил на шее на тонкой золотой цепочке; особенно настоятельно завещал он не забывать этой ладанки, которую следовало надеть на шейку Ассунты, как только ей исполнится двадцать лет.

Затем, простившись с охотниками, окружающими его, и поблагодарив их за участие и всегдашнее доброе отношение к нему, дон Эстебан вдруг смолк; бледное страдальческое лицо его вдруг просветлело и озарилось выражением неземного блаженства; странная улыбка едва заметно скользнула по его губам, — и, подняв глаза к небу, он вскрикнул громким, сильным голосом:

— О, наконец-то мы свидимся с тобой! — с этими словами он испустил последний вздох.

— Несчастный! — прошептал дон Сальватор при виде трупа брата, — зная, что дочь его не нуждается более в его трудах, он решил умереть; он искал смерти и, наконец, нашел ее!

Дон Сальватор один остался при теле своего брата и, согласно желанию покойного, расстегнул ворот рубашки и снял с шеи усопшего ладанку, о которой тот говорил перед своею смертью.

Очень долго он целовал эту ладанку, обливаясь слезами, а затем, когда волнение его немного улеглось, раскрыл черную ладанку, развязывающуюся на манер кошелька или кисета и, к немалому удивлению своему, увидел, что в ней заключался пиастр 1790 г. На этой монете было глубоко выцарапаны ножом или кинжалом два слова, связанные между собой тире: «Эстебан-Долорес» и под этим еще одно слово «вскоре»; на оборотной стороне можно было прочесть: «Ассунта родилась 5-го января 1797 г. „, а ниже слово «бедняжка“. Пиастр этот был пробит вверху, чтобы в него можно было продеть цепочку.

— Это его брачный документ! — прошептал дон Сальватор, и слезы навернулись ему на глаза, — бедный Эстебан, как он любил ее! — Он надел себе на шею эту ладанку и невольно согнулся, когда черный бархатный мешок коснулся его груди.

— Будь спокоен, дорогой мой — сказал он, обращаясь мысленно к покойному брату, — это драгоценная монета не расстанется со мной до самой моей смерти или согласно твоему желанию, когда Ассунте минет двадцать лет.

На следующий день родные и друзья семьи собрались в ранчо с восходом солнца и все направились в Пало-Мулатос.

Четверо охотников, родственники покойного, несли на руках его тело, а во главе провожающих шел дон Сальватор, ведя за руку Ассунту и имея по правую и по левую руку своих двух сыновей.

Стечение народа было громадное; все оплакивали дона Эстебана, который пользовался общей любовью за свою доброту, смелость и прямой характер.

На другой день после похорон, около одиннадцати часов вечера, дон Сальватор разбудил старшего из своих сыновей, приказал ему одеться и повел его с собой в сторону от ранчо. В это время сыновья ранчеро были уже почти взрослые молодые люди: старшему из них, дону Рафаэлю, минуло уже 17 лет, а брату его Лопу было пятнадцать.

Будучи очень строго воспитаны отцом и с молода привыкнув к полной всяких случайностей простой и суровой жизни охотников, они вполне созрели; им не хватало только опыта, который приобретался с годами; сильные, смелые, решительные, привычные ко всякого рода труду и усталости, они были готовы исполнить самое серьезное дело.

Отец, зная все это, решился доверить старшему из своих сыновей весьма важную тайну и сделать его своим поверенным.

Ранчеро сам оседлал двух коней для себя и для сына, и оба пустились вскачь, направляясь в самую глубь леса.

— Запомни хорошенько направление, по которому мы едем, — сказал отец, — и держи его в своей памяти, для того, чтобы ты мог, не задумываясь, даже и через двадцать лет найти эту дорогу!

— Слушаюсь, отец! — коротко ответил молодой человек.

Затем оба всадника молча помчались по горам, лугам и лесам, направляясь к горному хребту. Миновав несколько рек и ручьев и переправившись через несколько гор и пригорков, становившихся постепенно все круче и круче, ранчеро, внимательно изучавший взглядом теперь местность насколько это было возможно при окружающей темноте, вдруг сдержал своего коня и произнес «стой»!

Дон Рафаэль молча повиновался; отец и сын, соскочили на землю и стреножили своих коней.

— Ну, как ты думаешь, сумеешь ты найти дорогу отсюда в ранчо и не заблудиться, вернуться домой один?

— Думаю, что сумею! — уверенно ответил молодой человек.

— Прекрасно, мы это сейчас увидим, а теперь следуй за мной!

Затем оба они удалились в вглубь леса, предоставив коням пастись на поляне. Они находились в это время на вершине высокого холма, поросшего густым, сплошным лесом, через который не было никакой возможности пробраться иначе, как по узкой тропе, проложенной хищными зверями и едва приметной для глаза.

И вот, среди этой почти непроницаемой чащи вдруг открылось небольшое выжженное место, по середине которого из группы скал, пенясь, выливался обильный студеный ключ, зигзагом пересекающий квемаду и затем спускавшийся каскадами по скату холма в длину…

Дон Сальватор присел на обломок скалы и знаком приказал сыну сесть подле себя. В продолжение нескольких минут ни тот, ни другой не проронили ни слова; ранчеро, по-видимому, размышлял о чем то. Наконец, он поднял голову и, обращаясь к сыну, сказал:

— Я знаю, что у тебя характер прямой, честный и серьезный; что, не смотря на твой юный возраст, я могу считать тебя способным в известных случаях жизни показать себя настоящим мужчиной и отнестись серьезно к требованиям долга и чести. Поэтому-то я и привел тебя сюда, чтобы доверить тебе важную тайну, от которой зависит, до известной степени, счастье и благополучие Ассунты.

— Отец, — не задумываясь, ответил молодой человек, — правда, что я еще молод, и неопытен, но надеюсь, что, несмотря на это, успел уже достаточно усвоить все ваши наставления, чтобы оправдать ваше доверие. К тому же, я так люблю нашу сестру Ассунту, бедную сиротку, у которой теперь нет другой опоры и защиты кроме вас, брата моего и меня!

— Ты отвечал разумно! Так слушай же меня и старайся запомнить каждое мое слово!

— Постараюсь, отец!

— Ты родился и вырос в этих лесах, и знаешь их не хуже меня. А потому тебе известно, что население наших лесов состоит отчасти из честных, добродушных людей, наших лесных охотников, отчасти также и из бандитов без совести и чести, помышляющих только об убийстве и грабеже.

— Да, знаю!

— До настоящего времени нам всегда удавалось удерживать этих бандитов от вторжения в наши владения. Но кто может знать, что случиться в будущем? С одной стороны, число этих проклятых бандитов возрастает с каждым днем и начинает становится угрожающим, с другой — какое-то брожение умов замечается в последнее время во всех провинциях Новой Испании. Говорят о рабстве, о тирании, о свободе, и Бог знает еще о чем. Но это все равно! Важно то, что это движение распространяется повсюду, и, быть может, близок час всеобщего, поголовного восстания страны, против испанского правительства. Вы с братом, бывая часто в Тепике, в Сан-Блазе, вероятно, уже слышали об этом!

— Действительно, все население туземцев и креолов выказывает крайнее неудовольствие относительно существующих теперь порядков. Иностранных судов, французских и английских, в настоящее время у наших берегов несравненно более, чем раньше, а это, насколько я могу судить, не предвещает ничего доброго.

— Да, справедливо, сын мой, но скажи мне еще, прислушивался ли ты к тому, что говорилось вчера во время похорон твоего дяди.

— Признаюсь, очень мало: я был ужасно огорчен смертью дяди; к тому же бедная маленькая Ассунта была в таком отчаянии, что я заботился только о ней. Впрочем, припоминаю, что раза три я слышал за собою слова, которые мне показались странными и неуместными в такой грустный и тяжелый момент; я обернулся и увидел, что говорившие были люди, которых я совсем не знал.

— Что они говорили? Ты верно, можешь это повторить!

— Да, конечно! Они говорили, что мой покойный дядя зарабатывал много денег и почти ничего из них не расходовал, что, следовательно, у него должны быть скоплены деньжонки, и что если только поискать хорошенько, то наверное, найдется где-нибудь порядочная сумма денег. Из этого они, конечно, приходили к заключению, что со временем Ассунта будет завидною невестой.

— Не говорили ли они еще чего-нибудь?

— Да, как мне помнится, они сообщили друг другу, что это состояние находится в ваших руках и что оно в итоге достигает 40, 000 пиастров; что сами вы богаты и у вас лежат капиталы, не уступающие капиталам вашего покойного брата: что вы накопляете сотню за сотней и что ужасно глупо оставлять такие капиталы в руках человека, который не пользуется ими, не пускает их в оборот; что было бы лучше, если бы они перешли к человеку, который сумел бы с честью потратить их. Когда я обернулся, чтобы увидеть того, кто осмеливался говорить таким образом, он успел уже скрыться в толпе. Вот все, что я слышал тогда, и сам не знаю, почему эти слова встревожили меня; я хотел пересказать их вам, но видя, что вы так огорчены и расстроены, отложил это до более удобного времени.

— Ты рассудил прекрасно, но я должен тебе сказать, что все, что ты слышал, слышал и я. Эти люди, кто бы они ни были, прекрасно знают наши денежные дела. Действительно, племянница моя богата: у нее не 40, 000 пиастров, как они полагают, а более 55, 000; что же касается лично меня, то хотя я богат, однако далеко не так, как она: в данный момент я имею свыше 35, 000 пиастров, что для нашей местности, конечно очень много. Слова, подобные тем, какие ты слышал вчера, уже давно доходят до меня, и потому я решил быть постоянно настороже и оградить себя от возможности похищения этих денег какими-нибудь недоброжелательными людьми и от всяких могущих быть неожиданных случайностей. Я принял все зависящие от меня меры предосторожности и теперь привел тебя сюда, Рафаэль, чтобы открыть тебе эту тайну.

— Клянусь вам, отец мой, — с достоинством произнес молодой человек, — что ваша тайна не выйдет из моих уст иначе, как с вашего разрешения! Говорю это перед лицом Господа Бога, который видит и слышит меня и в присутствии вашем, отец мой, вас, которого я так люблю и уважаю.

— Поклянись мне, сын мой, что в случае моей смерти, если бы тебя не было при мне в мой последний час, и я не имел возможности передать тебе мою последнюю волю, ты не откроешь этой тайны ни Ассунте, ни даже твоему брату без крайней надобности и не иначе, как для того, чтобы обеспечить будущее счастье того или другого. Впрочем, когда вы после моей смерти откроете тайник, в котором хранятся и наши капиталы, и Ассунты, то найдете в том же тайнике и мое завещание, в котором я письменно изложил свою последнюю волю, подписанную моей рукой. Поклянись мне, сын мой, что ты исполнишь в точности эту волю.

— Клянусь! Тайна ваша схоронена во мне, — и никто не вырвет ее у меня!

— Хорошо, Бог и я слышали твою клятву и приняли ее! Теперь иди за мной!

Они вышли и начали пробираться с большим трудом в самую темную чащу леса. Минут десять спустя ранчеро остановился и указал сыну на гигантскую латанию в полном соку и силе, но обезглавленную молнией, которая пробежала вдоль всего ствола, любовно обвитого дикой виноградной лозой.

— Видишь ты этого лесного великана, этого мощного гиганта, пострадавшего от грозы?! — проговорил ранчеро, — запомни его хорошенько! Посмотри на эти четыре стройные пальмы, которые обступили ее, как стража и этот ликидамбр, сучья которого оплела та же дикая лоза, что обвивает и латанию? Так вот, у подножия этого ликидамбра зарыто наше состояние, мое и Ассунты, с той стороны, которая обращена на юг, т. е. там, где кора на дереве суха и без малейших признаков мха. Запомни это хорошенько и не забудь!

— Будьте спокойны, отец мой!

— Эта часть леса почти никому неизвестны, а менее всего местным бродягам, которые никогда не заглядывают сюда, потому что здесь не пролегает никакой дороги; даже для охотников эти места совсем не подходят и не заманчивы. Из этого ты видишь, что место выбрано мной как нельзя лучше. Теперь смотри!

И с этими словами ранчеро разослал свой сарапе на земле и, подняв один за другим несколько камней различной величины, но в общем довольно больших и увесистых, громоздивших у подножия ликидамбра, стал рыть своим мачете землю, которую принимал в свой плащ, ссыпая ее с большого жестяного блюда, привезенного им с собой. Вырыв яму около двух фут глубины, он вытащил оттуда камень весьма тяжелый и большой, затем другой такой же и наконец, третий, а под ним оказалась шкура бизона, сложенная в несколько раз в виде двойного конверта или бумажника. Ранчеро достал ее, а из под нее вторую такую же шкуру, которую он только приподнял.

— Смотри! — сказал он сыну.

Молодой человек наклонился над ямой и заглянул в нее. То была квадратная яма, выложенная со всех сторон сухим камнем, чтобы не давать осыпаться земле; на дне ее стояли два небольших бочонка, какие обыкновенно употребляются китоловами для хранения китового жира; каждый из бочонков снабжен был крышкой, которую без труда можно было снять рукой; на одной из них ясно выделялась написанная кистью буква S, на другой буква А.

Ранчеро снял крышку, помеченную буквой А, достал из-за своего мягкого широкого пояса увесистый кошелек, наполненный золотом и высыпал все содержимое его в бочонок со словами:

— Это дополнить сумму в 55, 000 пиастров! — и затем снова накрыл бочонок крышкой.

После того он снова прикрыл оба бочонка бизоновыми шкурами, а поверх них наложил три большие камня. Когда пришла пора засыпать все это землей, оба мужчины проворно справились с этим делом, утоптали и умяли землю и навалили кучей каменья на то место, где рыли землю. Когда все было сделано и приведено в надлежащий порядок, даже и краснокожий не заподозрил бы, что в этом месте хозяйничали человеческие руки.

— Ты не забудешь, Рафаэль? — повторил ранчеро.

— Не забуду, отец! — лаконически ответил юноша.

— Ну, в таком случае поедем скорее домой; нам здесь нечего больше делать, а уже поздно! — И они поспешно удалились.

У подножия того высокого холма, где они оставили лошадей, которые с наслаждением пощипывали вьюны и молодые побеги деревьев, отец сказал: